Во власти Мафии| 18+

«Она звала его во сне. Он услышал — в реальности.»

Винсент оглядел всех присутствующих долгим, оценивающим взглядом. Тишина легла на коридор, как тяжёлое, давящее одеяло.

Адам заметил отца первым, но лицо его не дрогнуло — будто он только этого и ждал.
Лиана же, наоборот, дёрнулась, вскочила резко, словно получила внутренний удар током. Она попыталась незаметно изменить направление взгляда — будто это могло её спасти.

— Все, кто здесь сейчас присутствуют, — негромко, но с той железной интонацией, что не терпела возражений, произнёс Винсент, — за мной. В мой кабинет.

Он развернулся. Это был тот разворот, после которого спина сама собой выпрямлялась, — плавный, уверенный, безапелляционный. Движение человека, который давно уже не нуждался в повышении голоса, чтобы мир подчинился.

Томми и Кевин переглянулись — в их взгляде мелькнула мгновенная растерянность, — но молча, как солдаты, двинулись следом.
Томми едва заметно закатил глаза к потолку.
Кевин просто тяжело выдохнул, словно принял неизбежное наказание заранее.

Сантьяго подошёл к Эмме почти танцующей, крадущейся походкой, взял её под руку и прошептал так, чтобы слышала только она:
— Детка, я просто в абсолютном шоке со всего, что сейчас было. Мы с тобой потом это подробно обсудим... но, кажется,  Винси сейчас всем нам задаст жару по полной.

Сразу после этого раздался звонкий, привычный стук — Винали ударила сына по затылку.
— Я же тебе тысячу раз говорила, не называй его так! — прошипела она, и в её голосе смешались ужас и раздражение.

Проходя мимо Эммы, Винали задержала на ней полный немого вопроса взгляд:
— Что вы здесь натворили? Что это вообще было?

Эмма лишь всхлипнула тихо, прикрывая дрожащей ладонью распухшую губу, но ничего не ответила — боялась, что голос сорвётся в рыдание.

Адам прошёл вперёд, даже не обернувшись, но его краткий, острый взгляд, брошенный через плечо, был понятен как приказ: «Идём».
И Лиана послушалась, её ноги сами понесли её за ним.

Она шла позади всех — растерянная, мокрая после того, как он умывал её лицо холодной водой. На висках и ресницах блестели капли. Руки мелко дрожали. Дышать было трудно, будто грудь сдавили обручем.

Винали мягко подошла к ней сбоку, осторожно взяла под руку:
— Пойдём, солнышко. Сейчас всё закончится. Надо только послушать, что скажут.

Когда дверь открылась, всех будто накрыло волной тяжёлого, насыщенного воздуха — запах старых переплётов книг, дорогого полированного дерева и лёгких, едва уловимых ноток выдержанного табака. Тени от массивной настольной лампы падали косо, выхватывая строгие линии мебели и делая комнату ещё более отчуждённой и суровой.

Здесь было невозможно врать.
Здесь бессмысленно было играть на публику.
Здесь даже воздух, казалось, принуждал к голой, неудобной правде.

Винсент прошёл к своему массивному столу, развернулся и долго, неспешно окидывал взглядом каждого. Долго — настолько, что Эмма не выдержала и опустила глаза, а Лиана едва сглотнула подкативший к горлу ком.

Только когда тишина стала почти осязаемой, густой и давящей, Винсент посмотрел на сестер и произнёс
— Подойдите ближе.

Эмма и Лиана обменялись быстрым, искрящимся взглядом — не ненависти, а того самого уставшего, беспомощного раздражения, которое остаётся после битвы, когда ярость уже выгорела, а стыд и последствия ещё не наступили.
Но подошли. Не вместе, а как два отдельных, виноватых острова.

— Это, видимо, у вас в семье такое принято? — спросил он на удивление спокойно. — В чужом доме устраивать зверинец?

Обе молчали, потупившись.

Адам легко, едва заметно, закатил глаза к потолку, выражая всё своё отношение к происходящему.
Томми стоял, уставившись в узор на персидском ковре.
Сантьяго нервно перебирал пальцами, спрятанными за спиной.
Кевин выглядел глубоко растерянным.

Винсент продолжил тем же ровным, неумолимым голосом:
— В этом доме... в этих стенах... не дрались даже мои сыновья.

Он сделал искусную, напряжённую паузу.
Перевёл взгляд на Томми.
Затем на Адама.

— Один-единственный раз такое было. Вы оба помните?

Адам не ответил, его лицо оставалось каменной маской. Томми лишь слегка напряг плечи — этого было достаточно.

— Тогда, — сказал Винсент, — они просидели трое суток в старом подвале. Без света. На хлебе и воде.

Он обвёл взглядом комнату, заставляя каждого ощутить тяжесть этого воспоминания, а затем чётко спросил:
— Кто начал драку?

Молчание.

Он повторил, и каждый слог прозвучал как удар молотка по наковальне:
— Я спросил: кто начал драку?

Томми поднял голову, его голос прозвучал глуховато:
— По словам Сантьяго... начала старшая.

Винали тихо ахнула, прикрыв рот рукой.
Лиана дёрнулась, будто её снова ударили.
Она резко, с немым обвинением, повернулась к Сантьяго — но тот лишь беспомощно и виновато развёл руками: «Что поделать, это правда».

Винсент медленно кивнул, будто ставя в уме галочку.
— Настолько яростная была... стычка, что потребовалось четверо взрослых мужчин, чтобы вас растащить.

Тишина в кабинете стала густой, виновной и липкой.

И наконец он вынес вердикт, обрушив его, как гильотину:
— Я говорил вам ранее, что нарушители порядка в этом доме будут наказаны. Вы отправляетесь в подвал. На двое суток.

Шок, вспыхнувший на лицах обеих сестёр, был абсолютным и оглушающим.

Эмма побледнела так, что стали видны веснушки у переносицы.
Лиана моргнула несколько раз подряд, будто пытаясь стереть эти слова, перезагрузить реальность.

Парни почти не удивились — суровая логика отца была им знакома.
Сантьяго прикрыл рот ладонью, его глаза округлились, будто он наблюдал не за разбирательством, а за приведением в исполнение смертного приговора.
Кевин чуть выпрямился, губы его дрогнули — казалось, он хотел возразить, но мудрость и опыт удержали его.

— Мы не сможем сидеть в подвале! — воскликнула Лиана, и в её голосе прозвучало отчаяние, слишком юное и беззащитное для всей окружающей суровости.

Винсент резко, как плетью, повернул к ней голову:
— Ты ещё смеешь возражать?

Он сказал не громче, но в десять раз весомее, чем до этого. Ему не нужно было кричать. Сам факт, что он потрудился задать вопрос, был уже актом устрашающей милости.

Лиана тут же зажмурилась, глубоко, с судорожным шумом втянула воздух, подавляя всё, что рвалось наружу — слёзы, крик, протест.

— Обе можете выйти и ждать, — холодно завершил он.

Девушки вышли — каждая старалась не идти рядом с другой, не касаться даже взглядом. Разбитое зеркало между ними теперь отражалось и в реальности.

Когда дверь закрылась, Винсент тяжело выдохнул, как человек, которому наконец дали глоток тишины.

— Сантьяго, — сказал он, не глядя на него, — ты тоже свободен.

Парень молча, почти на цыпочках, кивнул и исчез за дверью, будто боялся, что решение изменят.

В кабинете остались только трое сыновей и Винали.

Комната погрузилась в ещё более глубокую, сосредоточенную тишину. Винсент выпрямился во весь рост, провёл ладонью по безупречно гладкой поверхности стола, стирая невидимую пыль, и снова уставился на сыновей. Его взгляд был тяжелее свинца.

— Вы, кажется, подзабыли, — произнёс он тихо, и от этих слов воздух стал ледяным, — с каким миром мы имеем дело. Какие порядки я устанавливал в этом доме. Через что прошёл я, чтобы его построить. Через что прошли вы, чтобы в нём удержаться.

Ни один из них не дрогнул. Они были выкованы из той же стали.

— И больше всего меня разочаровала даже не драка этих... девочек, — продолжил он, с лёгким презрением выбросив слово, — а то, что вы... уже, взрослые мужчины, в ней учавствовали...

Кевин поднял голову, в его глазах вспыхнула искра возражения:
— Прости, отец, но... что мы должны были делать? Стоять и спокойно смотреть, как они друг друга калечат?

Винсент медленно, как хищник, повернулся к нему всем корпусом.
— Не наблюдать, — отрезал он. — Одного человека было достаточно, чтобы разнять. И запереть каждую в разных комнатах до утра.

Он говорил спокойно, но каждое слово было точным ударом ниже пояса.
— Мне стыдно, что я это застал. Какие из вас наследники, если вы позволяете такому балагану разворачиваться у вас под носом?

Кевин опустил взгляд, щёки его покрылись краской от злости и протеста.

Адам стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел в окно. Ему, казалось, было абсолютно плевать на каждое сказанное слово. Только едва заметный тик в скуле выдавал внутреннее напряжение — раздражение, усталость, что угодно.

Томми же держался так, будто эти слова физически резали его по коже, и он изо всех сил старался этого не показать.

Винсент сделал паузу, дав своим словам впитаться, как яду.
— У нас на носу слишком много серьёзных дел, чтобы вы тут развлекались, разнимая женские потасовки.

Он бросил взгляд на массивные напольные часы.
— Нам нужно выезжать к Монтелли. И из-за этого спектакля мы уже опаздываем.

Томми невольно поднял брови:
— Сейчас?

— Да. — Винсент холодно парировал. — Есть возражения?

И тут в тишину врезался голос Адама.
— У меня есть.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает воск в свече на камине.

Винсент медленно, с нескрываемым интересом, повернул голову к сыну.
— И что же?

Адам говорил ровно, без эмоций, констатируя факт:
— Они не будут сидеть в подвале двое суток.

Пауза, наэлектризованная неожиданностью.

— До утра. Этого достаточно.
Он слегка выдохнул, будто только что решил сложное уравнение.
— И подвал замени на старую прачечную. Подсобку.

Томми резко, с немым вопросом, посмотрел на брата.
Кевин сделал то же самое.
Оба смотрели на него, будто он внезапно заговорил на древнегреческом.

Даже Винсент на секунду выдал лёгкое, почти призрачное удивление.
— Что ты сейчас сказал? — спросил он тихо, но в тишине прозвучало это как гром.

Адам повернулся к отцу, и его голос приобрёл ту самую, редкую, стальную твёрдость:
— Я сказал то, что ты услышал.

Пауза растянулась, стала невыносимой.

Винсент медленно кивнул, уголки его строгих губ дрогнули — это было почти что ухмылка, но лишённая всякой теплоты.
— Вот как, — протянул он. — Если ты так хочешь смягчить им наказание... Хорошо.

Он наклонил голову чуть в сторону, изучая сына с новым, хищным интересом.
— Я сделаю это.
Все трое сыновей инстинктивно напряглись, почуяв подвох.

И он последовал:
— В обмен на то, что ты. Просидишь. С ними. Там же. До самого утра.

Томми дёрнулся, будто его толкнули.
Кевин приоткрыл рот.
Винали резко, почти испуганно, подняла брови.

А вот Адам...
Ничего. Ни единой дрожи. Ни тени удивления или протеста на лице.
— Значит... так тому и быть, — произнёс он с тем же ледяным спокойствием.

Винсент впервые за весь вечер выглядел по-настоящему, глубоко озадаченным. Сын переиграл его, приняв условия.
— Так тому и быть, значит, да? Ну... что ж. Хорошо.

Он отмахнулся, резким жестом закрывая тему.
— Можешь идти.
— Винали, — добавил он, не глядя на неё, — проследи.

Она молча кивнула и вышла следом за Адамом, её лицо было бледным от пережитого напряжения.

Когда дверь закрылась, Винсент ещё секунду смотрел на неё, затем бросил ей вдогонку, зная, что она услышит:
— И чтобы ночь они провели именно в старой подсобке.
Он сделал едва заметную паузу, и в его голосе прозвучала последняя, тонкая карательная нота:
— Желательно, без света.

Но Адам уже не слышал — он ушёл, сделав свой выбор.

В комнате остались Винсент, Томми, и Кевин.

Винсент махнул рукой:
— Кевин, ты свободен.

Кевин поклонил голову, не скрывая облегчения, и быстро вышел, оставив за собой лёгкий шум шагов.

Томми не понимал, зачем его оставили наедине с отцом — это читалось в каждом его нервном движении.

— Подойди ближе, — сказал Винсент.

Томми послушно сделал два шага вперёд.

— Когда я зашёл, — начал отец, медленно расхаживая перед камином, — Адам был с той... старшей. Вытирал кровь.

Он сделал паузу, давая Томми осознать вес этого наблюдения.
— Потом он же, по своей воле, потребовал смягчить им наказание. И согласился просидеть в этой дыре вместе с ними до рассвета. Добровольно.

Томми выдохнул, растерянно проводя рукой по волосам:
— Я... я сам не могу в это поверить, отец. Это не похоже на него.

— Не поверить? — Винсент прищурился, его взгляд стал острым, анализирующим. — Я — более чем удивлён. Это не просто «не похоже». Это противоречит всему, что я знаю о моём сыне.

Томми лишь развёл руками, не находя слов.

Винсент прошёлся к окну, уставившись в непроглядную тьму за стеклом, будто ища в ней ответ.
— Значит... у него появился интерес. К этой девочке. Личный.

Томми неуверенно пожал плечами:
— Скорее всего просто развлекается.

Винсент резко обернулся, и в его глазах вспыхнуло холодное предостережение:
— Дай бог, чтобы он только развлекался.
Он сделал паузу, и следующая фраза упала в тишину, как обледеневший камень.
— Потому что у меня в долгосрочных планах — брак с Луцианой Монтелли.

Томми замер. Воздух, казалось, вытянулся из его лёгких. Щёки побледнели.
— Ты хочешь... — начал он с предельной осторожностью, — Ты хочешь женить его на ней?

Винсент обернулся к сыну, и его взгляд был лишён всяких эмоций, кроме расчёта:
— Не хочу. Я женю его на ней. Когда придёт время. Это не вопрос желания, Томми. Это вопрос целесообразности.

Пока в кабинете вершились судьбы, в коридоре царила гнетущая тишина.
Когда все вышли, Адам просто прошёл мимо — холодный, отстранённый, абсолютно недоступный — будто вся предыдущая сцена не имела к нему ни малейшего отношения.

Винали жестом подозвала к себе девочек, её лицо было усталым и строгим.
— Винсент изменил решение, — сказала она тихо, но так, что каждое слово отпечатывалось в сознании.

Лиана и Эмма сидели на двух противоположных скамьях в холле, обе в разной степени разбитости и опустошения.

У Лианы под глазом уже проступала лиловая, болезненная тень, нос ныл глухой, пульсирующей болью, отдававшей в виски. Внутри всё клокотало — злость, усталость, обида и какая-то странная, ватная слабость после адреналинового взрыва.

Эмма, напротив, сидела, сжавшись в комок, — губы покусанные, глаза красные и опухшие, дыхание короткое, прерывистое. Она то поджимала плечи, будто ей было холодно от внутренней дрожи, то снова расправляла их, пытаясь взять себя в руки.

Сантьяго стоял поодаль, прислонившись к косяку двери — то входил, то выходил, явно не зная, куда себя деть и как вести. Он то открывал рот, чтобы что-то сказать, но, встретив взгляд матери, замирал, пряча истинные эмоции под кривоватой, ничего не значащей улыбкой.

— Он велел вам просидеть до утра, — продолжила Винали. — Но не в подвале. В старой подсобке. У прачечной.

Обе девушки уставились на неё, не понимая.

— Но самое удивительное... — Винали слегка приподняла брови, и в её голосе прозвучало неподдельное изумление, — решение он изменил благодаря Адаму.

Голова Лианы поднялась так резко, что хрустнула шея.
— Благодаря Адаму? — переспросила она шёпотом, будто не веря собственным ушам. Сердце сделало в груди нелепый, гулкий скачок.

— Да, — кивнула Винали.

На секунду Лиане показалось, что воздух перестал поступать.. Неожиданная, острая, почти необъяснимая волна теплоты прошла от сердца к щекам.
Из-за него?
Из-за Адама?

Внутри что-то дрогнуло и слабо, но упрямо вспыхнуло, как крошечный огонёк в кромешной тьме. Ей захотелось — совершенно не к месту — улыбнуться. Просто от того, что наказание стало легче. Просто от того, что он... вмешался.

Эмма, напротив, выглядела лишь более растерянной и сбитой с толку. А Сантьяго и вовсе впал в лёгкий ступор.

— Ты серьёзно сейчас? — выдохнул он, округлив глаза.

— А что тебе здесь непонятно? — Винали строго посмотрела на сына. — Адам поставил свои условия.

— Да ну, — Сантьяго фыркнул, махнув рукой. — Адам? Тот самый темный лорд?

— Тем не менее, — сухо парировала Винали.

Эмма тихо, как эхо, пробормотала себе под нос:
— Ну отлично... буду там третьим лишним. Идеально.

Сантьяго резко обернулся к ней, схватил за руку — мягко, но с неожиданной для него настойчивостью.
— Эй. Эй, — он заставил её посмотреть на себя. — Да брось ты. Не накручивай себя.

Потом повернулся к матери, его лицо стало вдруг серьёзным.
— Мам, подсобка старая. Прачечная. Там... ну, ты знаешь. И холодно, и сыро, и паутины по углам и крысы.

— У нас нет сырости и пауков с крысами, — отрезала Винали, но в её глазах мелькнуло беспокойство.

Эмма дёрнулась, будто от невидимого щелчка, а Сантьяго вдруг прыснул в смех и отмахнулся, возвращаясь к своей привычной манере:
— Шутка!

Он выпрямился, приняв театрально-важный вид.
— Я тоже там посижу. С ними.

Винали моргнула, переспрашивая:
— Что ты сказал?

— Я сказал, я тоже там просижу. Чтобы Эмма не скучала в одиночестве, — он многозначительно поднял бровь. — Очевидно же, что Адам идёт туда явно не ради неё.

Лиана метнула в него такой взгляд, что, будь он отточенным стальным клинком, Сантьяго бы пал на месте. Он моментально умолк, прикусил язык и прикрыл рот ладонью, изображая крайнюю степень смущения.

— Отлично, — сухо, без тени одобрения, сказала Винали. — Посидишь. Подумаешь о своём поведении. Иди с ними.

Она двинулась вперёд, к Лиане, и внимательно, по-матерински, всмотрелась в её лицо.
— Пойдём. Нужно что-то сделать с твоим лицом, прежде чем отправлять тебя в эту дыру.
Затем повернулась к Эмме, и её взгляд стал чуть мягче, но не менее требовательным:
— А потом займусь тобой.

Сантьяго тут же ловко подхватил Эмму под руку, будто боясь, что она снова уйдёт в себя.
— Не переживай, подруга, — сказал он тихо, но с непоколебимой уверенностью в голосе. — Нам не придётся сидеть прямо у них под боком. Там подсобка большая, почти разделена надвое. Мы — в одном углу, они — в другом.

Он наклонился к ней, как заговорщик, и прошептал с лёгкой, обезоруживающей улыбкой:
— Единственное... я сам немного побаиваюсь темноты, если честно. — Он сделал паузу, глядя на её реакцию. — Но ты, я вижу, боишься ещё больше. Так что я, как истинный джентльмен и твой новый лучший друг, буду тебя защищать. Или хотя бы отвлекать страшными историями.

— Спасибо тебе. — Эмма непроизвольно, против своей воли, выдавила из себя короткую, сдавленную усмешку.

Сантьяго тут же приобнял её за плечи, широко улыбаясь, будто одержал маленькую, но важную победу.
— Вот видишь! — воскликнул он. — Наконец-то ты почти улыбнулась! Значит, не всё потеряно. Ночь в компании талантливого дизайнера. Будет что вспомнить.

Винали быстро собрала девочек, её движения были отточенными и энергичными, несмотря на видимую усталость и напряжение, застывшее в уголках глаз.

Лиану отвели в ванную — чтобы умыться, смыть с лица следы ярости и слёз, привести себя в хоть какое-то подобие порядка. Ледяная вода пробирала до костей, но боль уже стала глухой, отдалённой. Она вздрогнула, когда мокрое полотенце коснулось разгорячённой кожи щёк. Нос всё ещё ныл тупой, пульсирующей болью, и

Винали, нахмурившись, приказала:
— Сиди ровно и не дёргайся. Сейчас будет неприятно.

Она ловко, почти профессионально, закапала что-то в нос Лиане — резкий, режущий запах ментола ударил в глаза, а сама жидкость обожгла слизистую, будто тысяча крошечных, острых игл.
Но уже через секунду дыхание стало свободнее, и острая боль отступила, сменившись лёгким онемением.

— Потерпи немного, — сказала Винали, аккуратно наклеивая аккуратный узкий пластырь на переносицу.

Винали предупредила, что в подсобке будет холодно, поэтому Лиана оделась теплее. Она надела мягкий бежевый костюм — свободный свитер с высоким воротом, в котором сразу становилось уютнее. Рукава слегка закрывали ладони, удерживая тепло.
К свитеру она выбрала такие же широкие трикотажные брюки, тёплые и удобные, идеально подходящие для прохладного помещения. В этом образе Лиана выглядела расслабленно и по-домашнему нежно, но при этом очень собранно, словно была готова к любым неожиданностям.

Эмму она привела в порядок чуть позже — бережно намазала заживляющей мазью разбитую, опухшую губу, обработала тонкие царапины на руках, всё время тихо ворча под нос, осуждая их обеих за нелепое, детское упрямство. Эмма стояла смирно, не споря, лишь нервно теребля растянутый рукав своего свитера, взгляд её был пустым и уставшим.

Эмма тоже решила одеться теплее. Она выбрала такой же мягкий бежевый свитер с высоким воротом, как у Лианы, — уютный, свободный, прекрасно сохраняющий тепло.
Но внизу она надела тёплые чёрные трикотажные штаны. Они сидели удобно, не стесняли движений и хорошо защищали от прохлады, подчёркивая её более практичный и свободный стиль.

Обе переоделись и  вышли в коридор, казалось, будто начался совсем другой день. Чистый, холодный, вымытый до скрипа и наполненный тяжёлым, давящим ожиданием расплаты.

У лестницы их уже ждал Адам.
Он стоял, непринуждённо опершись плечом о стену, но в этой позе не было расслабленности — только собранная, готовая к действию энергия.
Чёрная кожаная куртка подчёркивала резкие линии его фигуры, под ней — такая же чёрная, плотная футболка. Лицо было отстранённым, почти безэмоциональным, взгляд холодным и направленным куда-то внутрь себя. Подбородок чуть поднят. Он выглядел так, будто предстоящее — не унизительное наказание, а очередная, рутинная задача, которую нужно просто выполнить.

Позади него, сохраняя почтительную дистанцию, стояли Марк и Леон — оба сосредоточенные, серьёзные, молчаливые. Им предстояло дежурить у двери по очереди всю ночь, обеспечивая соблюдение приговора.

Сантьяго же предстал перед ними... отдельным, сюрреалистичным зрелищем.

Он явился в невероятном шарфе, который обмотал вокруг шеи и плеч несколько раз, создав впечатление, что собирается покорять северный полюс. Через плечо был перекинут толстый плед, под мышкой он зажал небольшую декоративную подушку, а в руках бережно нёс термос.
— Ну что, команда? — провозгласил он с гордым видом. — Я полностью экипирован для суровых условий. Готов к лишениям во имя... ну, во имя чего-нибудь.

Адам даже не удостоил его взглядом, лишь коротко, с лёгким презрением выдохнул через нос, будто взывая к вселенскому терпению.
— Ты законченный идиот, — сквозь зубы процедил он , чувствуя, как нарастает раздражение.

Сантьяго, сверкнул глазами.

Эмма едва сдержала короткий, сдавленный смешок, тут же прикрыв рот ладонью.

Они двинулись вниз по длинному, слабо освещённому коридору.
Адам шёл впереди, отдавая Леону короткие, отрывистые указания вполголоса. Тот кивал, шагая чуть в стороне.

Сантьяго занял позицию между девушками, без умолку болтая, пытаясь заполнить тревожную тишину пустыми словами

— А вообще, знаете, я вот о чём подумал... даже хорошо, что мы идём всем скопом. Там ведь, говорят, темнота — хоть глаз выколи. Но я-то, как человек отважный... в общем, почти отважный... буду вам и светочем, и защитником!

Ему никто не отвечал. В ответ звучал лишь свист осеннего ветра в щелях старых рам.

Чтобы попасть к подсобному помещению, пришлось выйти в сад.
Массивная дубовая дверь открылась — и на них сразу обрушился холод. Резкий, сырой, пробирающий до костей. Ночной сад был погружён в гробовую, неподвижную тишину. Высокие, днём аккуратно подстриженные кусты, теперь казались громадными, бесформенными тенями, готовыми шевельнуться. Гравий под ногами хрустел неестественно громко. Воздух пах влажной землёй, прелыми листьями и чем-то металлическим — то ли от старых водопроводных труб, то ли от самой осенней сырости.

Лиана машинально натянула слишком длинные рукава свитера на ладони, сжимая кулаки внутри ткани.
Эмма невольно поёжилась, обхватив себя руками.

— Я же говорил, что шарф — это стратегически верное и эстетически безупречное решение! — жалобно пробормотал Сантьяго, кутаясь в своё многослойное одеяние.

Адам же шёл впереди, не замедляя шага, не обращая внимания на холод. Казалось, низкая температура была для него чем-то совершенно обыденным.

Подсобное помещение ютилось в самом дальнем углу сада, в одноэтажном кирпичном пристрое, где когда-то располагалась прачечная. Небольшое, невзрачное здание с заколоченными досками окнами, сквозь которые давно уже никто не смотрел. Дверь была тяжёлая, из потрескавшейся крашеной стали, с массивной, туго ходящей ручкой.

Внутри пахло специфической, унылой смесью:
— старой, отсыревшей насквозь тканью,
— застоявшейся ржавой водой в трубах,
— едкими, давно забытыми моющими средствами,
— и всепроникающим, впитавшимся в бетон холодом.

Света почти не было. Лишь слабый, умирающий отсвет от где-то далеко горящего фонаря пробивался сквозь щель под потолком, выхватывая из мрака очертания трёх простых деревянных стульев у стены. Больше ничего. Ни дивана, ни тумбочки, ни даже старых корзин для белья — всё было вынесено, оставив голую, аскетичную пустоту.

— Добро пожаловать в наш уютный ночной клуб, — с фальшивой бодростью пробормотал Сантьяго, ещё плотнее укутываясь в плед.

Адам вошёл первым и замер в центре комнаты, медленно оглядывая её оценивающим, изучающим взглядом, словно оценивал оборонительные позиции.

Леон и Марк остались у двери снаружи — один останется на первом дежурстве, второй сменит его через несколько часов.

Внутри повисла густая, давящая тишина, в которой начало зарождаться следующее, не менее сложное испытание — вынужденное соседство. Чужое дыхание в полумраке, ледяные стены, медленно ползущая ночь и непредсказуемые реакции каждого из них.

Неожиданно, словно из самой тени, появился Томми. Он вошёл тихо, стремительно, будто всё это время наблюдал из-за угла.
Пробежав взглядом по Лиане и Эмме, он остановился рядом с братом, слегка наклонившись к нему.
— Ты точно не передумал? — спросил он почти шёпотом, но в тишине слова прозвучали отчётливо. — Мы сейчас всей командой выдвигаемся к Монтелли.

Адам медленно подошёл к нему. Лиана видела только его профиль — бесстрастный, как маска. Но напряжение читалось в каждой линии его спины.

Томми продолжил, ещё тише, чтобы девочки не расслышали:
— Только что пришли слухи... — он сделал многозначительную паузу, — что в дом Боли подкинули... кое-что. Окровавленное. Похоже, работа Форестов. Отец сказал, что сегодня ты ему нужен как никогда. Очень нужен.
Если ты сейчас изменишь решение... девчонкам, конечно, придётся...
Он не договорил, но смысл повис в воздухе.

Адам на секунду перевёл взгляд на Лиану.
Она стояла, сжавшись в комок, пальцы белыми пятнами выделялись на тёмной ткани, взгляд беспокойно бегал по углам, выискивая невидимые угрозы. Стены, холод, сырость — всё это давило на неё почти физически.

Адам отвернулся и сказал тихо, но с недвусмысленной твёрдостью:
— Нет. Я остаюсь здесь.

Лицо Томми дрогнуло от неподдельного изумления.
— Зачем ты это делаешь? — вырвался у него сдавленный шёпот.

— Делаю что? — с наигранной невинностью переспросил Адам, поднимая бровь.

— Прекрати. Ты прекрасно понимаешь. Для чего всё это? Сидели бы они себе, отбывай своё. Но зачем участвовать в этом тебе?

Адам скользнул по нему ледяным, отрешённым взглядом:
— У меня... вдруг возникло такое желание.
Он сделал небольшую, театральную паузу.
— И это тебя абсолютно не касается.

Томми коротко, раздражённо выдохнул, сдержал готовый сорваться ответ и, круто развернувшись, вышел, хлопнув дверью.

Адам развернулся к Марку и Леону, его голос прозвучал ровно, но непререкаемо:
— Два старых дивана, которые отсюда вынесли, — тащите обратно.

Марк нервно переминаясь с ноги на ногу, возразил:
— Но, сэр... мистер Харрингтон лично распорядился, чтобы...

Адам медленно повернул к нему голову. В его глазах не было злости, только абсолютная, неоспоримая уверенность.

— В данный момент, в этой комнате, мистер Харрингтон — это я.
Голос был спокойным, ровным, но каждый слог отдавался металлом.
— Сделайте так, как я сказал.

Охранники переглянулись, безмолвно обсудив свою беспомощность, и, не споря больше, вышли.
Через несколько минут они вернулись, с трудом волоча два массивных, видавших виды дивана, с которых клубами поднималась пыль.

Помещение, как выяснилось, действительно было разделено старой, частично разбитой деревянной перегородкой, отделявшей одну половину комнаты от другой.
Один диван поставили у дальней, самой холодной стены.
Второй — в противоположном углу, левее перегородки, куда свет почти не проникал.

Когда охранники снова удалились, Адам не спешил занимать место.
Он посмотрел на Лиану — она стояла поодаль, пытаясь не показывать, как вздрагивает от каждого шороха. Заброшенная прачечная жила своей таинственной жизнью: где-то с протяжным звуком падала капля в трубу, поскрипывал оседающий бетон, из темноты доносилось глухое эхо.

Он подошёл к ней.
Пальцами, сильными и тёплыми, мягко, но не позволяя сопротивляться, приподнял её подбородок, заставив встретиться взглядом.
Глаза в глаза. В полумраке его казались совсем чёрными.

— Нос в норме? — спросил он тихо, почти шёпотом.

Лиана смутилась.
— Мне... уже получше.

Его взгляд, показалось ей, на долю секунды смягчился — или это была игра тусклого света.
Но она не удержалась
— Зачем ты это сделал? Зачем вмешался?

Адам закатил глаза с таким видом, будто этот вопрос он слышал уже тысячу раз.
— Мне только что задали этот вопрос.
Он тихо, с лёгким раздражением, цокнул языком.
— Не повторяйся.

Она хотела возразить, но он уже отпустил её подбородок, его прикосновение исчезло, оставив на коже воспоминание о тепле.
— Пойдём, — кивнул он в сторону дивана у «своей» половины комнаты. — Нам здесь предстоит провести ещё много времени.

Эмма, наблюдая за этой сценой, демонстративно закатила глаза, выразив всем видом своё отношение к происходящему.
Сантьяго, напротив, тихонько хихикнул, прикрыв рот ладонью:
— Оу-у, начинается самое интересное, — прошептал он с нескрываемым удовольствием.

Эмма ткнула его локтем в бок, но тот лишь расплылся в улыбке. Он галантно взял её под руку и повёл к своему дивану:
— А мы с тобой, моя прекрасная спутница, располагаемся в наших королевских покоях. Скромно, но со вкусом.

Адам сел первым, откинувшись на спинку, его поза была расслабленной, почти небрежной, будто он отдыхал в гостиной, а не в камере.
Лиана нерешительно опустилась рядом, стараясь сохранить хоть какую-то дистанцию, но всё равно ощущая исходящее от него тепло. Оно было таким же неоспоримым, как его присутствие.

Сантьяго и Эмма устроились напротив, в своей части комнаты, за перегородкой, и почти сразу погрузились в тихий, оживлённый шепот — Сантьяго что-то комментировал, жестикулировал, а Эмма то вздыхала, то тихо смеялась.

Холод в подсобке постепенно становился всё ощутимее, проникая через одежду и заставляя ёжиться.
Лиана подтянула колени к груди, пытаясь согреть замёрзшие пальцы в длинных рукавах свитера. Адам сидел рядом, вытянув длинные ноги вперёд, и облокотился на спинку дивана. Его поза была воплощением расслабленной, почти ленивой надменности, как будто он находился не в наказании, а в скучном офисе, ожидая конца рабочего дня.

Лиана несколько секунд молча наблюдала за ним.
За острым профилем, за сильной линией скулы, за тем, как его пальцы слегка постукивали по колену в каком-то своём, внутреннем ритме.
И не выдержала, нарушив тишину:
— Если я спрошу ещё раз... ты действительно не ответишь?

Адам даже не повернул головы.
— Правильно догадалась.

Она поморщилась, чувствуя, как нарастает раздражение.
— Но мне всё равно интересно. Зачем ты...

— Так. — Он наконец повернулся к ней, и его взгляд был спокойным, ровным и немного скучающим. — Я уже сказал. Не повторяйся.

— Ты просто избегаешь ответа, — настаивала она, чувствуя себя глупо.

— Я экономлю воздух, — сухо хмыкнул он. — Здесь и так дышать нечем.

Она раздражённо выдохнула и отвернулась, уставившись в темноту противоположной стены.
Но его молчание, тяжёлое и насыщенное, притягивало сильнее любых слов.
— Значит, я правильно поняла, — тихо, больше для себя, сказала она. — Ты сделал это... просто потому что? Без причины?

— Да.
— В это очень сложно поверить.

Адам пожал плечами с таким видом, будто её вера или неверие были последним, что его волновало в этой вселенной:
— Мне абсолютно всё равно, веришь ты или нет.

Он говорил спокойно, дерзко, отстранённо, будто ей вообще не следовало лезть со своими вопросами.
Но потом он снова посмотрел на неё — уже внимательнее, пристальнее, медленнее. И этот его взгляд... никак не сочетался с холодными, отрезающими фразами.

— Ты слишком много думаешь, — констатировал он, словно видел насквозь весь ход её мыслей. — Меньше вопросов — меньше проблем.

Она тихо фыркнула.
— Так скажи прямо, что тебе надоело, что я вообще разговариваю.

— Неправильно, — поправил он, едва заметно приподняв бровь. — Мне надоело, что ты пытаешься выудить то, чего я не собираюсь говорить. Ни сейчас, ни потом.

Он откинул голову назад, уставившись в тёмный потолок, усеянный тенями.
— Какой в этом смысл? — не унималась она.

Он медленно повернул к ней лицо, и уголок его губ дрогнул, намекая на скрытую, язвительную усмешку:
— Замолчи уже.

Она нервно сжала пальцы, чувствуя, как бессилие смешивается с обидой.

Но почти сразу, секундой позже, он добавил — тише, ниже, с неуловимой ноткой чего-то, что могло быть принято за заботу:
— Просто сиди тихо. И не думай о том, что тебя не касается.

Лиана замерла, пытаясь разобраться в этом противоречии: резкие слова и этот странный, смягчающий подтекст. Прозвучала ли в его фразе забота? Или это лишь её отчаянное желание его услышать?
Он уловил её замешательство, скользнул оценивающим взглядом по её лицу:

— Что? — холодно спросил он, возвращая всё на круги своя.

— Ничего...

— Вот и отлично. — Он вытянул ноги, принимая ещё более расслабленную позу. — Давай продолжим в том же продуктивном ключе.

Она снова отвернулась, уткнувшись подбородком в колени. Но внутри у неё всё кипело и бурлило — от его непробиваемой отстранённости, от навязчивого желания всё понять и от неоспоримого, подавляющего факта: он здесь. С ней. И, вопреки всему, держит слово, данное, казалось бы, самому себе.

В дальнем углу, за перегородкой, Сантьяго и Эмма вели свой, отдельный диалог.
— Ты вообще осознаёшь, что мы здесь до самого утра? — Эмма прижимала ладони к холодным щекам, её голос дрожал не столько от холода, сколько от накатившей безысходности. — И тут темно... и очень холодно... и пахнет какой-то катастрофой.

— О, дорогая, скажи спасибо нашему ледяному лорду , — шепнул Сантьяго, с пафосом расправляя плед, будто это мантия. — В подвале мы бы сейчас наслаждались не капелью воды, а, возможно, звуками чьих-то предсмертных стонов.
Он многозначительно покосился в самую тёмную точку своего угла.
— И, возможно, аплодисментами на крысиной свадьбе.

Эмма аж подпрыгнула:
— Да замолчи ты!

— Ладно, ладно, шучу я! — Сантьяго тут же заулыбался, стараясь сгладить эффект. — Ну... почти шучу. Надеюсь.

Эмма покосилась на него, но в уголках её губ дрогнул намёк на улыбку.
— И как мы вообще тут досидим до утра? Я сойду с ума.

— О, это элементарно! — Сантьяго принял вид лектора. — Ты — притворяешься бесстрашной воительницей, я — притворяюсь отважным рыцарем, и вместе мы держимся подальше от вот той... подозрительной тёмной зоны в углу.

Эмма вжала голову в плечи:
— Какой ещё зоны?!

— Я тебе позже покажу. Для драматического эффекта. — Он таинственно подмигнул.
Эмма лишь безнадёжно вздохнула.

Их тихий разговор был почти не слышен за перегородкой. Так же, как и Эмма с Сантьяго не слышали, что происходит на стороне Адама и Лианы.
Но ночь была долгой, и каждый сказанный в этой камере слово, каждый взгляд были семенами, из которых могли вырасти непредсказуемые последствия.

Лиана немного помолчала, затем осторожно, будто крадучись, повернулась к Адаму:
— Может... раз уж нам здесь всё равно нечего делать... мы всё-таки поговорим? О чём-нибудь?

Адам оторвал взгляд от созерцания стены и медленно, с лёгкой усмешкой, повернул голову в её сторону.

— Ну? — произнёс он с вызовом. — О чём ты хочешь поговорить? Порази меня.

— Я просто... Винали сказала, что ты сам попросил, чтобы наше наказа...

Он резко, как бритвой, перебил её:
— Ты опять начинаешь. С самого начала.

— Нет, я не начинаю!

— Как это нет? — он приподнял бровь, изображая удивление.

— Адам, — она выдохнула, сдаваясь. — Хорошо. Не об этом. Тогда... давай поговорим о твоём детстве.

Он посмотрел на неё так, будто она только что предложила обсудить квантовую физику на языке древних шумеров.

— Что? — переспросил он, не веря.

— Ну... каким оно было? Твоё детство? — робко уточнила Лиана, сама чувствуя нелепость вопроса в данной обстановке.

Адам моргнул один раз. Очень медленно. Слишком медленно.
— С чего тебе вдруг стало интересно моё детство? И именно сейчас?

Она пожала плечами, пряча взгляд:
— Не знаю... Просто хочется узнать о тебе чуть больше. Всё, что угодно.

Он какое-то время молчал, изучая её лицо, будто решая сложную шахматную задачу — стоит ли тратить на это время и силы.

— Моё детство было предельно обычным, — наконец сказал он, и его голос прозвучал неожиданно ровно, почти монотонно. — Ничего интересного. Уроки, тренировки, правила. Очень много правил.
Он сделал паузу, и в его глазах промелькнула какая-то далёкая, холодная тень.
— И катастрофически мало людей, которые могли объяснить мне эти правила не через приказ.

Это было... больше, глубже, чем она ожидала услышать.

— А что насчёт тебя? — он бросил ответный вопрос, словно отдавая долг. — Где ты росла?

— В Эдди-Лайт-Шор, — тихо сказала Лиана. — С бабушкой и мамой. Отец сначала жил с нами , но семь лет назад уехал, и мы видели его раз в год, не чаще.

Адам слегка качнул головой — не в осуждение, а просто фиксируя информацию.
— И вы ничего не знали о его делах здесь? Я правильно понимаю?

— Да, — она опустила глаза, разглядывая узор на пыльном полу. — Мы не знали о его жизни здесь... и, что самое странное, мы ничего не знали про Льюиса.

Имя, словно электрический разряд, заставило Адама измениться в лице. Его черты стали резче, острее. Он напрягся — почти незаметно, но она уловила это мгновенное превращение.

Лиана набрала воздуха, чувствуя, как стучит сердце:
— Вот вопрос, который я очень давно хотела задать... и на который никто не даёт ответа. Что такого страшного сделал Льюис?

— Я тебе этого точно не расскажу, — отрезал Адам, и в его голосе вновь зазвенела сталь. — Спроси у этого ублюдка сама, если так хочется.

— Я его везде заблокировала. После всего, что было.

— Правильно сделала.

Она нахмурилась, чувствуя, как нарастает напряжение.
— Но остаётся слишком много вопросов... на которые нет ответов. И это сводит с ума.

Он повернул голову к стене, его профиль стал похож на резное изображение на холодном камне.
— Тогда перестань их задавать. И всё.

Она тихо, безнадёжно вздохнула.
Он тоже не стал больше ничего говорить.
Тишина снова опустилась на них, густая, ледяная и всепоглощающая, как сама суть этого заброшенного места.

Дверь бесшусно приоткрылась, впуская в напряженную тишину комнаты щель слабого света из коридора. В эту щель, неспешно и беззвучно, словно тень, скользнула Винали.

Она замерла на мгновение, ее внимательный, изучающий взгляд медленно обвел всех присутствующих. Ее глаза, привыкшие замечать детали, сразу же уловили странную расстановку сил. Сантьяго и Эмма сидели почти вплотную, образуя единое, неразделимое целое. Совсем иная картина была на противоположном диване: Адам и Лиана. Их разделяла не просто дистанция, а целая вселенная тягостной паузы, но при этом они казались невероятно близкими — опасно близкими. Именно этот контраст, эта скрытая динамика, видимо, и поразили Винали больше всего.

В ее умелых, спокойных руках покоились два больших пледа из мягкой, дорогой шерсти.

Не говоря ни слова, она сначала направилась к дивану, где сидели Сантьяго и Эмма. Легким, почти невесомым движением она набросила одно одеяло им на колени.

— Спасибо, — тут же, почти рефлекторно, сказала Эмма, немедленно подтягивая теплую ткань к подбородку и укутываясь в нее с тихим облегчением.

Винали в ответ лишь смягчила свои обычно строгие черты легкой, почти материнской улыбкой. Затем она развернулась и двинулась через комнату — ее шаги были такими же бесшумными, как у опытного охотника. Второй плед она аккуратно, почти церемонно, положила на пустующую подушку дивана между Адамом и Лианой, не принимая сторону ни одного из них.

Лиана оторвалась от созерцания собственных рук и подняла на Винали глаза, в которых читалась усталость и глубокая признательность:

— Спасибо.

Винали ответила скупым, но почтительным кивком — язык их мира часто обходился без слов. И так же бесшумно, как появилась, она растворилась в темноте коридора, мягко прикрыв за собой дверь.

Лиана развернула плед, и ее пальцы на мгновение утонули в густом, пушистом ворсе. Она накинула его себе на ноги, и мгновенное тепло обволокло ее кожу, заставив содрогнуться.

— Как же хорошо, — вырвался у нее сдавленный, только для себя шепот. — Мне как раз было немного холодно.

Адам, не поворачивая к ней головы и не меняя ледяного выражения лица, будто читал ее мысли или предвидел каждое слово, отрезал коротко и сухо:

— Мне не нужно. Оставь себе.

Его голос был плоским, как клинок, лишенным всяких эмоций.

Лиана не стала ничего отвечать на этот укол. Она лишь на долю секунды взглянула на него — ее взгляд был теплым, как это одеяло, но в глубине таил легкую искру недоумения и обиды. Затем она просто откинулась назад, устроилась поудобнее в углу дивана и плотнее, почти защитно, укутала ноги, полностью погрузившись в дарованное тепло.

Тишина вновь повисла в комнате — теперь она была плотной, тяжелой, насыщенной невысказанным. Но в ней уже не было той первобытной, леденящей стужи, что была прежде.

Адам продолжал смотреть в пустоту перед собой, его профиль был резок и непроницаем, как скала. Он излучал полную отстраненность, будто физически находился в другом измерении.

Лиана же снова уставилась на свои ладони, пытаясь сосредоточиться на линиях на коже, лишь бы не думать о массивной фигуре мужчины, сидящего в полуметре от нее. О мужчине, чье присутствие заполняло собой все пространство.

Но странным образом в этой неловкой, натянутой паузе было и некое подобие покоя. Тишина после бури. И она, Лиана, впервые за этот бесконечно долгий, изматывающий день, позволила своим плечам чуть опуститься, а дыханию — стать чуть глубже и ровнее.

Сантьяго лениво откинулся на спинку дивана, подтянул край пледа к самому подбородку, а затем повернулся к Эмме, наклонившись так близко, что его следующее слово должно было остаться только между ними.

— Послушай, дорогая... — начал он, и его голос стал низким, доверительным, каким говорят о делах семьи или бизнеса. — Помнишь, я тебе говорил еще в зале, что интерес Адама живет ровно пять минут? Потом он либо добивается своего, либо теряет всякий интерес.

Эмма кивнула, придвигаясь ближе к источнику тепла и доверия:

— Да, говорил. Это твое железное правило насчет него.

— Так вот, — Сантьяго скривил губы в хитрой, самоуверенной ухмылке, — похоже, настало время это правило переписать. Тут пахнет чем-то другим. Чем-то серьезным.

Эмма слегка нахмурила брови, ее глаза стали внимательными и осторожными.

— Что ты имеешь в виду? Говори четко.

— У него, кажется, неподдельный интерес к твоей сестре, — произнес Сантьяго, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. Он говорил спокойно, констатируя факт, но в его темных глазах вспыхивали искры азарта, будто он следил за сложной, но увлекательной игрой. — И такого мы от него не видели никогда.

Эмма выдохнула долго и тяжело, будто сбрасывая с плеч груз, который таила в себе.

— Я тоже об этом думаю. Постоянно.

Сантьяго коротко и тихо фыркнул, оценивающе кивая.

— И знаешь, что сегодня было самой яркой иллюстрацией? Самым красноречивым фактом?

— Наша с Лианой драка? — уточнила она, понизив голос до шепота.

Он покачал головой, но в его взгляде мелькнуло одобрение.

— Нет, не сама драка. Хотя... — он искоса, с невольным уважением оглядел ее, — надо отдать тебе должное, ты показала характер. Но меня поразило другое. Поведение нашей «тяжелой артиллерии».

— Что именно? — Эмма не удержалась и подалась вперед, забыв о пледе.

— То, что Адама, Томми и Кевина — двух громил с железными кулаками и одному крепкому парню, — пришлось бросаться разнимать двух дерущихся девушек. — Он выразительно постучал пальцем по виску, подчеркивая абсурдность ситуации. — И самое главное — взгляд Адама в тот момент. Ты не видела, но я поймал его. Это был не просто взгляд.

Эмма замерла, медленно моргнув.

— Тревога?

— Ну.. Я бы даже сказал — Крайняя степень обеспокоенности, — Сантьяго многозначительно приподнял бровь, давая ей понять весь вес своих слов.

Эмма опустила глаза, ее пальцы бессознательно теребили бахрому пледа.

— Не знаю... Я в тот момент была слепа от ярости. Видела только Лиану.

Он понимающе хмыкнул, и в этом звуке была вся их долгая история.

— Я заметил. Ты была похожа на разъяренную фурию. Впечатляюще.

В ответ Эмма лишь с силой ткнула его костяшками пальцев в плечо, но без настоящей злости.

— Но шутки в сторону, — продолжил Сантьяго, и его голос вновь стал низким и серьезным, каким бывает на семейных советах. — Тут назревает что-то большое. Что-то, что может все изменить. И это невероятно интересно.

Он медленно, словно опасаясь спугнуть картину, перевел взгляд на противоположный диван. Туда, где Лиана, укрывшись пледом, чуть склонилась в сторону Адама, а тот, все так же глядя в стену, будто сквозь зубы отвечал на ее тихие слова. Дистанция между ними сократилась на дюйм, но это был дюйм, значивший больше, чем миля.

Дело медленно близилось к ночи.

Свет в подсобке и без того был тусклым, а теперь казался почти приглушённым — будто весь дом постепенно выдыхал после беспокойного дня. Сад за окнами тёмнел, и холод пробирался всё глубже в старые стены.

В дальнем углу Сантьяго продолжал свой бесконечный рассказ.
Он говорил о моде — да, о моде, как будто это самая логичная тема для ночи в заброшенной прачечной. Рассказывал Эмме про коллекции, показанные в Нью-Йорке; про тенденции, которые ему «абсолютно не нравятся»; про то, что «все носят эти дурацкие широкие брюки».

Эмма сначала слушала внимательно, потом — с усилием, а ещё немного позже её голова начала плавно заваливаться на бок.
Она вздрагивала, поднимала веки, и снова едва не засыпала под его ровный, уверенный голос.

Сантьяго, кажется, даже не заметил.

Тем временем на противоположной стороне царила почти полная тишина.

Адам лежал, откинув голову на спинку дивана, глаза закрыты. Он выглядел так спокойно, как будто находился не в холодной подсобке, а в каком-нибудь тихом кабинете у камина. Руки скрещены на груди, дыхание ровное. Он не спал — просто находился в абсолютном покое, будто ему ничего не мешает и ничего не нужно.

Лиана сидела рядом, но ощущала, будто они в двух разных мирах.

Она то закрывала глаза, пытаясь расслабиться, то снова открывала — бросая быстрый взгляд на Адама, будто проверяя, дышит ли он вообще.
Её мысли путались.

Она улеглась удобнее, подмяв одеяло под ноги, плечом коснувшись подлокотника. Всё равно не могла найти того состояния, когда тело успокаивается, а голова перестаёт думать.

Она снова посмотрела на него.

«Почему он так себя ведёт?
Почему сначала холодный, потом заботливый?
Почему защищает — и тут же отстраняется?
Почему смотрит так, будто видит её насквозь — а потом будто вовсе не замечает?»

Единственное объяснение, которое хоть как-то подходило под происходящее, она не хотела принимать.

Да, возможно... она ему нравится.
Но Лиана просто не могла позволить себе поверить в это.
Не могла — потому что это значило бы слишком много.
И ранило бы ещё сильнее, если он завтра снова станет чужим.

Она отвернулась, злясь на себя за эти мысли.

А Адам, казалось, оставался абсолютно невозмутимым.
Но где-то очень глубоко, там, куда сам он редко заглядывал, было странное чувство. Тёплое. Неспокойное. Такое, которое он бы никогда вслух не признал.

Лиана попыталась устроиться поудобнее, но едва находила место. Она то поджимала ногу, то расправляла одеяло, то снова двигалась — нервно, неловко, будто сама не знала, что ищет. Тишина давила, Сантьяго что-то бормотал о тканях в дальнем углу, Эмма уже едва держалась, а между Лианой и Адамом висело напряжение, которое становилось почти ощутимым.

И вот, когда Лиана в очередной раз дёрнулась, Адам коротко выдохнул, не открывая глаз, но голос его сорвался нетерпеливым:

— Почему ты не можешь просто спокойно сидеть?

Она вздрогнула и тихо, почти виновато, пробормотала:

— Я думала, ты уже спишь...

— Нет, — он открыл глаза и скосил взгляд на неё. — Не сплю.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга в полумраке. Лиана отвела взгляд первая — от этого взгляда у неё внутри всё непонятно сжималось.

Чтобы заполнить тишину, она прошептала:

— Тут просто... ночь уже. И холодно. И... — Она замолчала.
Адам чуть приподнял бровь.

— И ты поэтому ёрзаешь?

— Я поэтому думаю, — тихо ответила она.

Он хмыкнул, но не ехидно — скорее устало.

— Можешь хотя бы «думать»не так шумно?

Лиана усмехнулась. Немного. Осторожно.

Несколько секунд они снова молчали. Ночь становилась глубже. Далёкие голоса Сантьяго и Эммы уже были похожи на шёпот.
И вдруг Лиана, не поднимая глаз, сказала едва слышно:

— Спасибо тебе.

Адам повернул голову к ней.

— За что?

Она вдохнула и ответила быстро, будто иначе бы не смогла сказать вовсе:

— За то, что мне не пришлось сидеть в подвале два дня благодаря тебе.

Он усмехнулся, уголок губ поднялся почти незаметно.

— Принял.

Она тоже хотела усмехнуться, но в этот момент в ней что-то щёлкнуло — так резко, будто что-то внутри оборвалось.

«Что ты делаешь?»
«Остановись.»
«Зачем?»

Но тело двигалось само.

Она тихо придвинулась, взяла его под руку, как будто нуждалась в опоре, и, не успев даже подумать, протянулась ближе, коснулась его лица ладонью — мягко, осторожно, будто боялась порезаться — и поцеловала его в щёку.

Это было так неожиданно, что она сама на секунду перестала дышать.

Её пальцы дрожали.
Губы едва коснулись его кожи, тёплой, спокойной.
И в следующий миг она уже опустилась обратно, обняла его руку обеими руками и положила голову ему на плечо, будто делала это каждый день, хотя её сердце билось так сильно, что казалось — его сейчас услышат даже Сантьяго с Эммой.

«Что я творю?»
«Ты просто... глупая. Он сейчас оттолкнёт. Он точно оттолкнёт.»
Это было не к месту. Не вовремя. Неуместно. Полный бред.

Она зажмурилась, уже готовясь, что он отдёрнет руку, распрямится, холодно скажет: «Не надо».

Но Адам не шелохнулся.

Его лицо смягчилось так, будто в нём на секунду растаяли все привычные маски. Он не ждал этого. Не привык к этому. И оттого это тронуло его почти болезненно.

Это женское тепло, которое она внезапно дала ему — тихое, тёплое, доверчивое — было чем-то, чего он не ощущал очень давно.

Последний раз... в детстве.
Когда мама была рядом, когда мир был проще, когда тепло не было обменом, сделкой или игрой.

После неё всё тепло, которое он получал от женщин, было другим — резким, чувственным, обжигающим, но пустым.
Желание, страсть, похоть — но никогда не это.
Не мягкость.
Не доверие.
Не тихий мир на плече.

И сейчас Лиана в нём пробила что-то древнее, забытое, упрямо спрятанное под слоями холодности.

Он смотрел на неё, на её закрытые глаза, на то, как она прижимается к нему, словно боится, что он исчезнет, — и не отодвинулся.

Не сказал ни слова.

Только чуть сдвинул плечо так, чтобы ей было удобнее.

И впервые за много лет позволил себе просто почувствовать.

Тем временем Сантьяго всё ещё что-то увлечённо рассказывал Эмме — о каких-то новых коллекциях, которые он видел в столице. Его голос становился всё более монотонным, тёплым, почти убаюкивающим.

— И вот... — начал он, но вдруг заметил, что Эмма уже не реагирует.

Он замолчал, посмотрел на неё, прищурился, затем лёгким ударом носка пнул её в ботинок:

— Девочка, ты слышишь?

Эмма едва открыла глаза:

— Угу...

Он закатил глаза, театрально, как будто это была величайшая трагедия вечера.

— Прекрасно. Я тут душу изливаю, а ты уже полчаса в коме. — Он вздохнул. — Неужели все уже спят?

Он уже собирался улечься поудобнее, но привычно, автоматически оглядел помещение. Его взгляд на секунду задержался на другом углу комнаты — там, где сидели Адам и Лиана.

И он замер.

Сантьяго даже рот приоткрыл. Он медленно привстал, вытягивая шею, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают. А потом так же осторожно, чуть ли не на цыпочках, сел на место, будто боялся, что любое движение спугнёт то, что он увидел.

Он резко ткнул Эмму в бок:

— Эй! Проснись! Быстро, Эмма, посмотри!

— Что? — Она всё ещё сонно терла глаза.

— Посмотри, что там! — прошипел он, указывая подбородком.

— Где? — недоумённо прошептала Эмма.

— Да там! Просто выгляни!

Она, ворча что-то себе под нос, тоже медленно поднялась, аккуратно выглянула из-за перегородки — и мгновенно раскрыла глаза шире.

Лиана лежала на плече Адама.
Адам — не двигался, не отстранялся, смотрел куда-то вдаль, будто улетел в свои мысли, а его рука была расслаблена рядом с её.

Эмма нахмурилась, откинувшись на спинку кресла:

— Навряд ли. Скорее всего...

— Скорее всего что? — Сантьяго подался вперёд.

Она посмотрела на него устало, сонно, но с лёгкой улыбкой:

— Не знаю, Сантьяго... давай спать. Пусть сами разбираются.

Он ещё раз посмотрел в сторону Адама и Лианы, покачал головой, как будто увидел что-то, что обычным взглядом не разглядеть:

— Ну... пусть. Но, по-моему, это начало чего-то очень интересного.

Сантьяго ещё долго лежал с открытыми глазами, снова и снова прокручивая увиденную картину, как будто не веря, что Адам — «тот самый» Адам — позволил кому-то так прижаться к себе.

— Вот это новость... — прошептал он себе под нос и, наконец, закрыл глаза.

Лиана стояла во дворе особняка — пустом, чёрном, будто вымершем. Луна висела слишком низко, будто давила на плечи. Холод забирался под кожу. Она не понимала, как оказалась здесь: только что была в старой прачечной, а теперь — босиком на влажной плитке, с дрожащими руками, покрытыми кровью.

— Адам... — голос сорвался.

Он был здесь — она видела его. Он стоял спиной к ней у края двора, словно окаменев, словно не живой. Она пыталась идти к нему, но ноги будто вязли в земле, как в болоте.

— Адам! — громче.
Он не реагировал. Даже не повернул головы.

И тут... позади неё раздались тяжёлые, быстрые шаги. Сердце ударило больно, разорвав тишину.

Она обернулась — и увидела его.
Того самого мужчину. Лицо искажено, глаза — пустые, ненормальные. Он нёсся на неё со звериной скоростью.

Лиана вскрикнула и побежала, но тело не слушалось, ноги заплетались. Она споткнулась, упала на колени — и поняла с ужасом, что ладони в крови. Своей? Чужой? Она не понимала.
— Адам! — закричала она в отчаянии. — Адам, помоги!

Но он стоял, неподвижный, как статуя, не слышащий её.

Мужчина настиг её. Холодные пальцы сомкнулись на её горле — резко, больно, так, что в глазах вспыхнули белые точки.

И в тот же миг Лиана резко дёрнулась, с хриплым вдохом вырываясь из кошмара.
Она села, задыхаясь, будто её действительно душили.
Адам, до этого полулежащий, уже сидел полностью, глубоко нахмурившись. Он смотрел на неё так, будто пытался понять, что именно потрясло её до дрожи.

Некоторое время он ничего не говорил.
Потом его рука медленно легла ей на плечо. Тёплая. Уверенная.
Он развернул её к себе:

— С тобой что?.. — голос сдержанный, низкий.

— Н-ничего... — выдохнула она, но дыхание всё ещё рвалось короткими толчками.

Она провела руками по лицу, пытаясь прийти в себя, но сердце всё ещё колотилось так, будто хотело пробить грудь.

Адам всмотрелся в неё внимательнее:
— Тебе что-то приснилось?

Лиана сглотнула, кивнула.
— Да... Он мне снится почти каждую ночь.

— Он — это кто? — голос стал напряжённее.

Она перевела взгляд на бетонный пол:
— Человек... который ломился к нам в отель. Тогда.
Я видела его внизу, ещё до того, как мы пошли в ресторан. Он побежал за мной по улице. Но мне никто не поверил.
И с тех пор... — она вздрогнула. — С тех пор у меня на него какая-то фобия.

Адам немного подался вперёд, брови сошлись:
— Он так тебя пугает?

Она закрыла глаза на секунду, честно, без попытки скрыть:
— Безумно.

Он откинулся чуть назад, словно обдумывая её ответ. Потом тихо, твёрдо произнёс:
— Повода нет.

— Тебе — нет, — она горько улыбнулась. — А мне есть.

Адам не ответил. Не успокоил, не попытался обесценить её страх — просто смотрел на неё долго, пристально. В его взгляде мелькнуло что-то тёмное.

Раздражение.

И рядом с ним — другое чувство, новое, непривычное.
Желание убрать этот страх.
Выжечь его.
Сломать всё, что могло её напугать.

Он отвернулся, будто прогоняя ненужную мысль, но она идеально ясно осталась в нём — тяжёлая, настойчивая, как зарождающийся инстинкт.