ГЛАВА 12 - «Возврашение Сантьяго»
«Одни входят в этот дом с холодом, другие со страстью, но каждый оставляет след — и нет силы, способной стереть его.»
Лиана бежала.
Коридоры огромного особняка тянулись бесконечно — чёрные, пустые, будто вымершие. Тени по стенам шевелились, словно живые существа, пытаясь схватить её за руки. Воздуха в груди не хватало, ноги будто вязли в липком полу, а за спиной — тяжёлый, неровный топот.
Он приближался.
Гаррок.
Его дыхание — хриплое, рваное — будто уже касалось её затылка. Лиана оглянулась через плечо, и сердце рухнуло куда-то в бездну: он был совсем близко. Его лицо, изуродованное старыми шрамами, исказила ухмылка. Глаза — звериные, голодные. Слишком знакомые. Он протягивал руку, тёмную, в грязи и порезах, и...
Он прыгнул.
Она успела только вскрикнуть — коротко, тихо, словно воздуха не хватило даже для звука, — и в тот же миг проснулась.
Резко. Сразу села. В груди всё болело от сдержанного крика, будто она и правда бежала несколько часов.
Комната была окутана полумраком, лишь лёгкое зимнее солнце робко пробивалось сквозь тяжёлые шторы, вырисовывая в воздухе пыльные дорожки. Воздух был прохладным. Тихим. Слишком тихим после того кошмара.
Голова кружилась, виски ломило, тело чувствовалось слабым и разбитым, как будто её всю ночь били, а не просто снились сны. Но лихорадочный жар, мучивший её прежде, отступил — осталась лишь лёгкая, фантомная теплота под кожей.
Эмма подскочила почти сразу — сонно, но с мгновенным испугом в глазах.
— Ли... Лиана? — она поднялась с дивана, где ночевала, и тут же оказалась рядом на кровати. — Ты в порядке? Ты так дёрнулась, я... я испугалась!
Лиана не сразу смогла ответить. Она лишь закрыла глаза и попыталась дышать ровно и глубоко, чтобы успокоить бешеный ритм сердца и вернуться в реальность.
Эмма аккуратно, почти невесомо, приложила ладонь к её лбу.
— Температуры вроде нет, — с облегчением выдохнула она. — Как ты себя чувствуешь?
Голос Лианы прозвучал тихо и хрипло, будто она не говорила несколько дней:
— Так себе... Мне... приснился кошмар.
Эмма присела на край кровати, мягко сжав её холодную руку в своих тёплых ладонях.
— Какой? Ты... хочешь рассказать?
Лиана медленно кивнула и проглотила комок, подступивший к горлу.
— Он... Тот человек... который ломился к нам в дверь... Которого я видела. Он мне... снова снится.
Эмма напряглась. Очень заметно. Её пальцы на мгновение стали холоднее, и она чуть отстранилась.
— Снова? — прошептала она, и в её голосе зазвучала тревога.
Лиана ничего не ответила. Лишь медленно закрыла глаза, будто тяжёлые веки сами опустились под грузом усталости и страха. Её дыхание постепенно выровнялось, но спокойным его назвать было нельзя — оно то замедлялось, то снова сбивалось, выдавая внутреннюю бурю. Она пыталась заснуть, вырваться из липкого, тёмного следа кошмара.
Эмма, ещё несколько секунд внимательно наблюдая за ней, убедилась, что сестра хотя бы лежит тише, и осторожно легла обратно на свой диван. Свернулась калачиком под мягким пледом, но сон к ней не шёл — слишком много тревоги и невысказанных вопросов осталось внутри.
Время тянулось медленно, будто вязкая патока.
Дом постепенно светлел — утро вступало в свои права, расползаясь по комнатам бледным янтарным светом, который отгонял ночные тени.
Около восьми с лишним по коридорам разнёсся глубокий, вибрирующий гул — кто-то вошёл в дом, хлопнула парадная дверь, послышались приглушённые, но уверенные шаги.
Семейный врач — доктор Феллос.
Его встретила Винали: тихо поприветствовала, быстро и чётко объяснила ситуацию и провела его наверх, в комнату Лианы.
Феллос на этот раз вошёл мягко, без лишнего шума. Его аккуратный кожаный чемоданчик блеснул на свету металлическими застёжками. В комнате были только Эмма и Винали, обе замерли в ожидании.
— Приступлю, — произнёс он низким, недовольным голосом. — Посмотрим, что у нас сегодня.
Он профессионально проверил пульс, выслушал дыхание, аккуратно ощупал затылок и виски. Лиана отвечала на его вопросы слабым, но внятным голосом — коротко, но находясь в полном сознании. Врач отметил очевидное улучшение: кожа не такая восковая и бледная, взгляд стал яснее, уже не мутный от жара.
— Состояние стабилизируется, — заключил он, убирая стетоскоп. — Но слабость ещё будет держаться несколько дней. Я сделаю небольшой укол — это поможет снять остаточную головную боль и мышечное напряжение.
Он подготовил всё быстро и профессионально. Лёгкий укол в плечо — и по телу Лианы медленно разлилось расслабляющее тепло.
— К полудню должно стать заметно легче. Главное — отдыхать и не перенапрягаться, — сказал он, деловито собирая свои вещи.
Когда врач ушёл, за ним дверь тихо закрыла Винали.
— Ты будешь завтракать, солнышко? — спросила она мягко, с материнской заботой в голосе.
Лиана чуть кивнула.
— Да... Кажется, у меня наконец-то появился аппетит.
Она с заметным усилием поднялась с кровати. Её раздражало это собственное состояние — слабое, ватное, будто она двигалась сквозь густой сироп. Шаги были медленными и неуверенными, но она всё же дошла до ванной.
Холодный кафель под босыми ногами оказался неприятно бодрящим, возвращая к реальности.
Она умылась прохладной водой, задерживая ладони на лице чуть дольше обычного, затем, сделав глубокий вдох, всё-таки решилась и вошла под душ.
Тёплая, почти горячая вода стекала по спине, смывая липкий пот и остатки кошмара. Смывая тяжёлые, беспорядочные мысли. Смывая чувство беспомощности.
Она стояла так долго, закрыв глаза и глядя сквозь веки, как пар поднимается вверх, будто забирая с собой всё, что давило на грудь. Но даже после душа, когда кожа покраснела, лёгкая болезненная острота в чертах лица оставалась — последний след вчерашней лихорадки.
Лиана вытерлась насухо большим мягким полотенцем, переоделась в свежую пижаму — из нежной, приятной к телу ткани, с длинными рукавами, пастельно-кремового цвета. Она делала Лиану похожей на хрупкую фарфоровую статуэтку.
Она высушила волосы феном — медленно, осторожно, чтобы шум и движения не спровоцировали возвращение головокружения.
И почти сразу, будто короткая прогулка забрала все силы, вернулась в кровать, укутавшись в одеяло. Тело настойчиво требовало отдыха.
Эмма тут же подсела рядом, поджав под себя ноги и нервно теребя край пледа.
— Мне нужно тебе столько всего рассказать, пока ты была... без сознания.
Лиана нахмурилась.
— Разве я была без сознания?
— Да, — вздохнула Эмма. — Ты была в отключке, то в жару, то в бреду. И за это время произошла уйма всего.
— Например? — Лиана с интересом чуть повернула к сестре голову.
Эмма закатила глаза, выразительно подняв брови:
— Например, приехала Ванесса. Девушка Кевина.
Лиана удивлённо моргнула.
— Девушка Кевина?
— Да, — Эмма кивнула энергичнее. — Она приехала сюда со своим отцом. Они... помолвлены. Насколько я поняла, всё у них очень серьёзно и официально. Свадьба, кажется, уже не за горами. — Она немного замялась.
— Странно. Я почему-то... расстроилась. Хотя сама не понимаю, почему. Видимо... просто глупая симпатия. И всё.
— Понимаю, — сочувственно шепнула Лиана, хорошо зная эту «глупую симпатию» сестры.
— Да..
— И какая она? — спросила Лиана.
Эмма тут же фыркнула:
— Я высокомернее человека в жизни не видела. Она такие колкости кинула в мою сторону за ужином!
— Какие? — Лиана уже приподнялась на локтях, в глазах загорелись искорки нехорошего интереса.
— Сказала, что я больше похожа на работницу этого дома, чем на гостью. Со всеми вытекающими.
Лиана зло прищурилась, её слабость будто на мгновение отступила перед волной праведного гнева.
— Вот стерва. Пусть только попадётся мне — я быстро поставлю её на место.
Эмма закатила глаза, но углы её губ дрогнули в улыбке:
— Успокойся. Она не стоит того, правда. Пустая и надутая.
Лиана тяжко вздохнула и опустилась на подушки, но по её напряжённым плечам было видно — возмущение ещё не утихло.
— И ещё... — Эмма замялась, но взгляд у неё стал хитроватый, изучающий. — Когда был ужин... кое-кто поднимался к тебе. И сидел рядом. Долго.
— Кто? — Лиана даже бровь приподняла, не понимая, о ком речь.
— Адам.
Лиана резко повернулась к сестре, глаза расширились от непонимания и шока.
— Что ты сейчас сказала?
— Адам, — чётко повторила Эмма, наслаждаясь эффектом. — Он поднялся к тебе, накрыл тебя одеялом, когда ты сбросила его, и сидел возле тебя в кресле. Я сама видела, когда зашла проведать тебя. Я даже спросила его, что он здесь делает.
— Ты серьёзно? — Лиана смотрела так, будто фундамент мира под ней внезапно пошёл трещинами.
— Абсолютно, — уверенно кивнула Эмма.
— Но зачем он... это делал? Что он вообще говорил?
Эмма сделала небольшую театральную паузу, давая сестре возможность подготовиться.
И Лиана сама догадалась — в памяти мелькнуло смутное, обрывочное воспоминание: тень в кресле, тишина, чувство, что она не одна.
— Боже... — выдохнула она шёпотом. — Мне казалось, что он мне... мерещился в полубреду. Я думала, что это просто сон...
— Нет, дорогая, — сказала Эмма мягко, но твёрдо. — Он тебе не мерещился. Он сидел возле тебя. На мой вопрос он ответил, что ему скучно внизу. Вот так.
Лиана усмехнулась, но звук получился сухим и безрадостным:
— Ну вот. Скучно. Вот и весь сказ, разгадка всех тайн.
Эмма выразительно подняла брови, её глаза говорили красноречивее любых слов:
— Конечно, да. В огромном, шикарном особняке, среди гостей, музыки и развлечений — он выбрал тихую комнату и кресло у постели спящей девушки. Просто от нечего делать. По-моему, тут даже не «что-то есть», а целое «кое-что» нарисовано большими буквами.
Лиана отвернулась к окну, наблюдая, как солнечный луч играет в пылинках.
— Если бы у него ко мне было это пресловутое «кое-что», о котором ты думаешь, он бы после нашего... Того поцелуя... Не вёл себя так, будто я пустое место и случайное препятствие на пути.
Тем временем внизу.
Утро в доме Харингтонов начиналось не со спокойствия.
Оно начиналось с дел.
За большим дубовым столом, во главе — как всегда — сидел Винсент. Строгий, собранный, в тёмном костюме даже дома. Его лицо — каменная маска, взгляд тяжёлый, будто он уже успел провести три совещания до завтрака.
Справа от него — Адам, холодный, молчаливый, с лёгкой тенью недосыпа под глазами.
Слева — Томми и Кевин. Томми уже тянулся за тостом, а Кевин, как обычно, был самым оживлённым за столом — хоть и старался держать себя в руках в присутствии отца.
— Ну и ужин у нас вчера был, — усмехнулся Томми. — Честно, я думал, Ванесса съест воздух в комнате, чтобы обратить на себя ещё больше внимания.
Винсент поднял взгляд на Кевина.
— Значит, девушка считает, что вы собираетесь жениться? — сухо уточнил он. — Артур придерживается того же мнения.
— На самом деле... да, — спокойно ответил Кевин. — Я и сам этого хочу. Я люблю её.
Тишина упала резко.
Взгляд Винсента стал ледяным.
— Не произноси это слово, — проговорил он. — Не люблю эти проявления.
Кевин невольно сжал челюсть.
— Но я не ты, отец.
Несколько секунд кристальной тишины.
Адам отставил чашку и бросил:
— Она тебе не подходит.
Тон был ровным, но в нём чувствовался лёд.
Кевин хмыкнул.
— А я не думаю, что ты вообще понимаешь, кто кому подходит.
Томми встрял, как всегда, разряжая атмосферу:
— Жить вы всё равно будете отдельно. Мы здесь её не вынесем, — усмехнулся он.
Винсент прервал всех:
— Вчера ночью произошло кое-что важное. Из-за этого я и отлучился.
Все повернулись к нему.
Кроме Адама — он лишь слегка вскинул взгляд. Ему будто заранее всё было известно.
— Монтелли расстреляли загородный дом Форестов, — спокойно произнёс Винсент.
Томми вскрикнул:
— Что сделали?!
— Начали мстить за смерть Рафаэля, — продолжил Винсент. — Дом пустовал, никто не пострадал. Но это предупреждение. Они дают понять, что готовы к войне. И кто-то из их семьи... может стать следующей целью.
Адам откинулся на спинку стула, взгляд стал тёмным:
— Они начали поздно. Я ожидал большего. Видимо, боль утраты замедлила их.
— Боли Монтелли психопат, — вставил Томми, качнув головой. — Удивлён, что он ограничился домом.
— Потому что его удерживал я, — сказал Винсент жёстко. — Холодный расчёт иногда спасает больше, чем ярость.
Он повернулся к Адаму:
— Что у тебя с этим головорезом... Гарроком?
Адам на секунду напрягся.
— Его не подпускают к общим обсуждениям, — произнёс он. — Но кое-что он слышит. И приносит это мне.
Кевин встал, поправляя пиджак.
— Ладно, мне пора. У меня учёба.
А ещё, отец... ты не знал. Лиана заболела.
Винсент приподнял бровь.
— Лиана... младшая? Или старшая?
— Старшая, — усмехнулся Кевин. — Вчера приезжал наш врач.
— И что с ней сейчас? — спросил Винсент.
Томми ответил:
— Феллос сказал, что она должна поправиться.
— Хорошо, — кивнул Винсент. — Дэниел вчера половину разговора посвящал своим дочерям. Он беспокоится. Но болезнь, возможно, на время усмирит её характер и удержит в пределах этого дома.
Он встал, резким движением отодвинув стул.
— Кевин, подожди. Мы всё равно уходим. Поедем вместе.
Мужчины поднялись один за другим.
Адам — молча, с ледяной сосредоточенностью.
Томми — застёгивая дорогой серый пиджак.
Кевин — поправляя галстук.
Винсент — как генерал, вокруг которого всё выстраивалось само собой.
Винали тут же подошла к столу, быстро и бесшумно убирая посуду, будто знала распорядок их утренних сборов наизусть.
Мужчины прошли по коридору, их шаги звучали уверенно, тяжело.
Открылась парадная дверь, выпустив их в прохладное утро.
Все четверо — собранные, деловые, важные — каждый погружённый в свои мысли, но объединённые одной фамилией. Одним делом. Одной надвигающейся угрозой.
Машины Харрингтонов тяжело и важно покидали двор — гладкие, чёрные, идеально выстроенные, будто живая репетиция парада власти. Один за другим, они бесшумно выскальзывали за ворота, увозя с собой привычную серьёзность, холод и всю фамильную суровость.
И в эту почти глянцевую кинокартину въехал... старый жёлтый такси, дребезжащий так, словно выпал из другого времени и другого бюджета.
Такси криво подпрыгнуло на каменной плитке, и почти сразу из заднего сиденья раздался голос, полный паники и раздражения:
— Стой-стой-стой! Я сказал остановись! Остановись же, Господи!
Машина дёрнулась и замерла с визгом тормозов. Последний из чёрных автомобилей Харрингтонов, ничего не подозревая, плавно проехал мимо.
В дверцу тут же высунулся парень — взлохмаченные тёмные кудри, торчащие в художественном хаосе, потрёпанная чёрная кожаная куртка, короткий чёрный топ, обтягивающие кожаные штаны. На его лице читалась чистейшая паника. Он резко пригнулся, будто прячась от снайпера, и нацепил огромные чёрные очки, будто они могли сделать его невидимым.
Осторожно выглянув вслед удаляющимся автомобилям, он сжал губы и процедил сквозь зубы:
— Только их мне сейчас и не хватало. Именно их семейного утреннего осуждения. Чудесное начало дня. Спасибо, вселенная.
Постучав костяшками пальцев по стеклу водительского сиденья, он устало выдохнул:
— Всё. Теперь можешь ехать прямо до ворот.
Таксист взглянул на него в зеркало, прищурившись:
— Вы уверены, что вас вообще туда пустят? Вы хоть понимаете, чей это особняк?
Парень медленно, с театральным страданием, повернул голову, как человек, который не готов к глупым вопросам до первой чашки кофе.
— Верите вы или нет, приятель, я в этом доме провёл пол жизни . Иногда даже больше, чем хотел. Так что не надо мне устраивать экскурсию по теории страха.
Таксист только фыркнул и дал газу.
Когда они наконец подъехали к внушительным воротам, парень выбрался из машины, с усилием вытаскивая два огромных, потрёпанных чемодана, будто переезжал сюда жить навсегда.
Он бросил водителю деньги через окно:
— Сдачи не надо.
— Тут бы на саму поездку хватило, — пробурчал таксист, быстро забирая купюры.
Но парень уже захлопнул дверь, намеренно игнорируя комментарий. Он поправил куртку, безуспешно попытался пригладить непослушные кудри, взвалил чемоданы и подошёл к воротам, двигаясь с нервной, театральной утончённостью человека, который одновременно и боится, и смертельно раздражён.
Охранник в чёрной форме шагнул вперёд, преграждая путь:
— Чем могу помочь, сэр?
Парень опустил очки до середины носа, глядя на охранника поверх стекол, снизу вверх:
— Ты новенький, да?
— Работаю здесь около года.
— Угу. Значит, точно новенький. Позови мне Марка.
Охранник хмыкнул, но что-то неуловимое в тоне гостя заставило его отправить запрос по рации. Через минуту из здания вышел Марк — высокий, уверенный, но слегка побледневший при виде стоящего у ворот.
Увидев парня, он замер на месте и выдохнул:
— Ничего себе... Сантьяго? Ты вернулся?
Парень изобразил усталую, почти театральную улыбку, полную самоиронии:
— Сюрприз. Не могу же я вечно прятаться по чужим городам. Это было...
Он махнул рукой, будто отмахиваясь от двух лет жизни.
— ...два долгих, мучительных, эмоционально выматывающих года. В общем, я хочу домой. И хочу есть. В любом порядке.
Марк скрестил руки на груди, приняв официальный вид:
— Только не уверен, что все будут рады тебя видеть. Винали знает, что ты приехал?
Сантьяго фыркнул так громко, что это можно было считать полноценной репликой.
— Нет, мама не знает. И да, зна-а-аю: она закричит, потом обнимет, потом снова закричит. Мы — семья. Так что давай без лекций, ладно? Откройте ворота.
Он уже сделал шаг вперёд, но резко обернулся, словно вспомнив что-то критически важное:
— И пожалуйста... уберите собак. Ты же помнишь, как они ко мне относятся. А я к ним. Это токсичные отношения.
Марк, качнув головой, махнул рукой охране. Ворота медленно и плавно разъехались.
Сантьяго, снова взвалив чемоданы, прошёл внутрь, покачивая бёдрами едва заметно, но достаточно, чтобы подчеркнуть характер и настроение.
Охранники молча провожали его взглядом.
— Ну что, вернулся, — пробормотал один, пряча улыбку.
— Город стал тише без него, — ответил второй, пожимая плечами.
— Надолго ли? — усмехнулся третий.
Сантьяго, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Мальчики, давайте так: обсуждаете меня — хотя бы делайте это с уважением.
И, не дожидаясь ответа, пошёл по дорожке к дому, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма, лёгкий хаос и тихий, почти благоговейный шок у всех, кто его видел.
Двери особняка Харрингтонов раскрылись тяжело, величественно, словно сами были против того, чтобы кто-то с таким шумом и настроением входил внутрь. Сантьяго, едва переступив порог, сразу же сделал глубокий, драматический вдох — и скривился, будто почувствовал запах затхлости и скуки.
Он с грохотом поставил чемоданы на мраморный пол, вскинул руку и выкрикнул на всю гулкую пустоту:
— МАМА!!
Никакого ответа, только эхо.
Он закатил глаза к потолку, снова поправил очки и прокричал ещё громче и протяжнее:
— МАМА! Я знаю, что ты меня слышишь! Ты всегда меня слышишь, даже когда спишь!
Потом раздражённо развернулся к пустому, холодному холлу и пробормотал себе под нос:
— Если здесь до сих пор пахнет мужским эго, я даже чемоданы свои распаковывать не буду.
Тут из-за угла, ведущего в служебные помещения, буквально выскочила Винали — в своём безупречно чистом переднике, с кухонным полотенцем в руках, волосы туго заколоты. Она замерла на месте, будто увидела не сына, а привидение, и недоброе.
Глаза её распахнулись так широко, что, казалось, вот-вот выкатятся.
— САНТЬЯГО?!
Он грациозно расправил плечи, приняв позу с красной дорожки, и бросил с лёгкой улыбкой:
— Уже можно падать в обморок, да. Я вернулся.
Но Винали не падала. Вместо этого она на полной скорости бросилась к нему, смахнув полотенце, и обняла так крепко и отчаянно, что у него хрустнули позвонки.
— Ай-ай-ай, мама! Лёгкие! — заскулил он, но тут же обнял её в ответ.
— Мама так скучала! — выдохнула она ему в плечо, и голос её задрожал. А затем, будто по старой привычке, тут же отстранилась, чтобы шлёпнуть его по щеке. Легко, но на удивление звонко.
— АЙ! Мама! С чего такая агрессия? — возмутился он, потирая щёку.
— Как ты вообще посмел? Я же чуть не умерла от шока, услышав твой голос!
— Может, дашь хотя бы войти внутрь целиком? Или чаю? Я с дороги.
Винали тяжело выдохнула, трясущимися руками провела по фартуку, пытаясь вернуть себе самообладание.
— Я... я поверить не могу, что ты здесь. Как мистер Харрингтон к этому отнесётся? Он же... он же не позволит тебе здесь жить. Не сейчас. — Голос её стал тише, в нём зазвучала знакомая Сантьяго материнская тревога.
Сантьяго поджал губы и надменно вскинул подбородок, будто бросая вызов самому воздуху в особняке:
— Да ладно тебе. Винси меня на самом деле любит. Я привношу в этот склеп столь необходимый элемент хаоса и красоты.
Она снова ударила его по плечу, на этот раз серьёзнее.
— Не называй так Винсента! — прошипела она. — Он услышит — он тебя убьёт! И я тебя от этого не спасу!
Сантьяго уже открыл рот, чтобы парировать ещё более язвительной шуткой, но его опередили. Сверху, с лестницы спустились Гретта и Гратта. Обе — с одинаково строгими, высеченными из гранита лицами, в одинаковых тёмных платьях, с одинаковыми повязками на седых волосах. Даже морщины неодобрения у них были симметричны.
Они остановились в отдалении и посмотрели на Сантьяго так, будто он был ожившим нарушением распорядка дня и личным оскорблением.
— Доброе утро, Сантьяго, — протянула Гретта, и её голос прозвучал холоднее зимнего сквозняка в прихожей.
— Очень неожиданно вас видеть, — добавила Гратта, сделав паузу. — И несвоевременно.
Сантьяго одарил их сияющей, абсолютно фальшивой улыбкой, приподняв ладошку в изящном жесте:
— А, ну вот и наши дорогие мумии проснулись. Доброе утро, дамы. Осторожнее на ступеньках, а то, не дай Господь растрескаетесь. Возраст, знаете ли, штука хрупкая.
Они одновременно фыркнули — это был идеально синхронный звук презрения.
Винали тут же шикнула на сына, хватая его за рукав куртки:
— Перестань! Иди быстро на кухню! Пока Харрингтоны не вернулись, нужно срочно подумать, что с тобой делать и куда тебя... отправить.
— Куда отправить? — Сантьяго даже остановился, возмущённо уперев руки в бёдра. — Почему я должен куда-то уезжать? Почему я не могу пожить в старом крыле для работников? Я там, между прочим, половину своей жизни провёл!
Винали поджала губы, и в её глазах мелькнула грусть:
— Это было до того, как ты начал... вот так себя вести. И до того, как стал привлекать... лишнее внимание.
Сантьяго вскинул брови, изображая шокированную невинность.
— То есть — шикарно, стильно и неординарно? О да, это ужасное преступление.
— Даже не начинай опять! — строго оборвала она, но в углу её глаза блеснула неподавленная слеза. — Винсент точно не позволит тебе тут остаться. После всего, что было.
— Иронично, — буркнул он, снова поднимая чемоданы. — Вроде дом — размером с небольшой замок, комнат — сотни, а для меня — «нельзя».
Но всё же, с преувеличенной покорностью, взял свои пожитки и гордо задрав голову, словно король, которого ведут в ссылку, направился за матерью в сторону кухни — под немые, осуждающие взгляды Гретты и Гратты. Они провожали его так, будто он уже успел перевернуть в доме всё вверх дном, хотя прошло всего пять минут.
А Сантьяго, проходя мимо них, только наклонил голову и прошептал так, чтобы они точно услышали:
— Не волнуйтесь, девочки. Расслабьте свои каменные личики. Я ещё успею испортить вам жизнь. Обещаю.
И, мягко покачивая бёдрами, скрылся за дверью на кухню, оставив в холле тяжёлое молчание, сдобренное ароматом дорогих духов и назревающего скандала.
Эмма осторожно спускалась по лестнице, держа поднос с остатками завтрака Лианы. На ней была джинсовая юбка до колена и простая белая майка, из-за чего она выглядела ещё моложе и мягче, чем обычно. .
Эмма ещё у двери услышала грохот голосов — громкий, резкий спор, будто два человека соревновались, кто перекричит другого.
— Я не говорил что буду сидеть в подвале!— ревел мужской голос, скорее возмущённый, чем злой.
— А я тебе говорила, что ты не будешь НИГДЕ сидеть, пока мы не решим, что делать!— отвечала Винали.
Эмма зашла тихо, будто в клетку с тиграми. Глаза её округлились.
Посреди кухни стоял парень в кожаных штанах, чёрном топе, короткой курточке. Он стоял боком к ней, смотря в окно, но при этом продолжал кричать через плечо на Винали. Его жесты были широкими, выразительными, словно он объяснял самой Вселенной, почему она не права.
— Эмма? — вдруг заметила её Винали. — Ты поднос принесла?
Эмма вздрогнула.
— Да... Лиана уже поела...
Сантьяго резко развернулся, будто услышал что-то подозрительное. Его глаза скользнули по Эмме сверху вниз, оценивающе, как будто он решал, кто она — гостья, работница или призрак.
— Девочка. А ты кто такая?— спросил он так нагло, что Эмма непроизвольно отступила на шаг.
Винали молниеносно метнула в него убийственный взгляд, которым обычно тушила пожары.
— Молчать! — прошипела она. — Эмма, садись, сама завтракать.
— Хорошо... — тихо ответила Эмма, поставила поднос и прошла к столу, стараясь не пересекаться глазами с этим громким незнакомцем.
Винали выпрямилась, снова посмотрела на Сантьяго:
— Это дочь Дэниэла.
Сантьяго моргнул. Потом моргнул ещё раз. Потом чуть приподнял бровь.
— Стоп. Чья?
Эмма подняла глаза и сказала:
— Я... дочь Дэниэла Доусона.
Сантьяго медленно развернулся к ней всем корпусом.
— У Дэни что... дети?
— Да! — взорвалась Винали. — Дети! — затем она немного смягчилась и обратилась к девушке — Эмма это мой сын Сантьяго.
Сантьяго смотрел на Эмму так, будто перед ним стоял мифический зверёк.
— Но подожди... — он приблизился на шаг. — Ты серьёзно дочь Дэниэла? Усатого полицейского?
— Он... сейчас без усов, — осторожно ответила Эмма.
— Ну и новости!— выдохнул Сантьяго.
— Садись! — велела Винали.
Они уселись — Эмма тихо с боковой стороны стола, Сантьяго — развалившись, будто был здесь хозяином.
Сантьяго Протянул руку
— Дорогая. Меня зовут Сантьяго. Но если мы подружимся — можно звать меня Санти.
Эмма подняла глаза — и впервые за всё время вежливо, искренне улыбнулась ему. Она пожала его руку.
— Ну... Я друзей так быстро не завожу.
Сантьяго фыркнул, улыбнулся, будто она тем самым сдала небольшой экзамен.
— Мне нравится эта девочка, — сказал он, отступая обратно к стулу. — Но я тоже хочу есть!
— Устроился тут... Ладно, ждите.
Она начала накладывать еду им обоим.
Сантьяго смотрел на Эмму, будто изучал новый сериал, который ему внезапно понравился
Винали вздохнула, бросила на него усталый взгляд и начала объяснять:
— Значит так. Эмма и её сестра приехали сюда из другого города. Хотели... — она замялась, подыскивая слова. — Хотели лучше узнать Дэниэла. Поближе.
Сантьяго вскинул бровь.
— Пх, звучит уже как приключение.
— Да, приключение, — хмыкнула Винали. — В пару неприятностей они тоже влетели. Мелких, но... — она махнула рукой. — Но всё закончилось нормально.
— Хм, нормально, — повторил Сантьяго, как будто сомневался.
— Дэниэл сейчас в Аргентине, — продолжила Винали. — Работает. Он сам отправил их сюда, к Харрингтонам. Так приказал Винсент. Сказал — оставить девочек здесь, пока всё не наладится.
На несколько секунд повисла тишина, будто даже шумно дышащий Сантьяго вдруг притих.
Он медленно повернулся к Эмме.
— Подожди... — сказал он, наклоняясь ближе. — То есть ты живёшь здесь? В этом доме? В Доме Большого Босса?
Эмма робко кивнула.
Сантьяго широко раскрыл глаза.
— Да Девы Марии мой маникюр! — выдохнул он. — Дэниэль отправил своих детей жить под одной крышей с Харрингтонами?
— Так надо, — спокойно ответила Эмма. — Так сказал папа.
Сантьяго присвистнул.
Эмма подняла глаза от почти пустой тарелки — и впервые увидела то, что раньше за повседневной суетой не замечала так отчётливо: Винали была другой.
Не просто неутомимой хозяйкой кухни.
Не просто идеальной работницей особняка.
Не просто женщиной, которая всегда держит всё под контролем.
Сейчас она была... матерью-защитницей, взявшей свой пост.
Её глаза, обычно такие спокойные, были напряжёнными и острыми. Плечи — слегка подняты, как у боксёра перед раундом. Даже голос, когда она что-то говорила Сантьяго, звучал на особой, сдержанной ноте, будто на грани между выговором и мольбой.
Эмма непроизвольно сжала пальцы на коленях.
И ей стало неожиданно тепло и спокойно внутри — от того, что такая женщина сейчас здесь, рядом. В этой комнате.
Когда все доели, Эмма аккуратно отодвинула стул:
— Я поднимусь к Лиане. Посмотрю, как она там.
Сантьяго хмыкнул, изящно вытер уголки губ салфеткой и легким движением откинул непослушную прядь волос со лба:
— Позже и я поднимусь с тобой. Надо же посмотреть, кто ещё тут у вас водится.
Его глаза хитро блеснули, выдав живой, неподдельный интерес.
Эмма лишь улыбнулась, покачала головой и тихо вышла, стараясь не нарушить атмосферу, сложившуюся между матерью и сыном.
Дверь за ней мягко закрылась, и кухня будто сразу вздохнула полной грудью, ожив звуками двух взрослых людей, которые наконец могли говорить без лишних ушей.
Сантьяго облокотился на стол, сцепив длинные пальцы перед собой. Его поза из драматичной превратилась в сосредоточенно-заговорщицкую.
— Ну давай, мама , выкладывай... — протянул он, и его тон стал сладким, как у сплетницы. — Как вообще так вышло, что весь город прозевал, а у нашего почтенного Дэниэла оказались две живые, взрослые дочки?
Если бы у него был веер, он бы сейчас щёлкнул им, требуя подробностей.
Винали закатила глаза так высоко, будто пыталась рассмотреть собственные мысли где-то под черепом:
— Тебе лишь бы покопаться в чужом белье. Своих проблем мало?
— Ну признай, — поднял он изящный указательный палец. — Это же пикантнее любого сериала. Тайные наследницы, внезапно объявившиеся в логове клана. Очень интригующе.
Винали тяжко выдохнула и, сжав на мгновение губы в тонкую ниточку, всё-таки сдалась:
— Ладно. Только слушай внимательно, чтобы потом по сто раз не переспрашивал. Они сначала... проследили за собранием в соборе.
Сантьяго резко выпрямился в стуле, будто его ударили током.
— Что сделали?!
— Проследили, — повторила Винали с невозмутимым спокойствием человека, который уже пережил этот шок. — Эмма и Лиана. Они вообще умудрились туда попасть, обойдя охрану.
Сантьяго прикрыл рот ладонью, и в его глазах вспыхнуло неподдельное восхищение, смешанное с ужасом:
— Боже мой... Эти девочки даже меня, кажется, переплюнули. Надо же, какая смелость!
— А потом, — продолжила Винали, понизив голос, — когда Эмма пришла сюда на ужин, Лиане подбросили записку. В ней было написано, что много лет назад Дэниел убил жену... Энгимона.
Сантьяго замер.
Слово «Энгимон» будто ударило его в грудь, вышибло воздух.
Он тихо, почти беззвучно выдохнул:
— Не произноси это имя так спокойно. Он же... Он же...
— Да, — коротко кивнула Винали, её взгляд стал тяжёлым. — Он хотел отомстить. Убить дочь Дэниела. Чтобы тот почвствовал ту же боль.
Сантьяго вскинул руки в драматическом жесте отчаяния:
— Ну прекрасно! Отлично! Просто замечательная ситуация!
— Поэтому, — игнорируя его саркастические выкрики, продолжила Винали, — девочек срочно перевели в гостиницу «Сильвер», под охрану. И знаешь что? Там на них ночью напал психопат. По приказу Форестов.
— ЕЩЁ ЛУЧШЕ! — Сантьяго поднялся, как на пружине, и сделал несколько шагов по кухне. — Какой насыщенный у них тут отдых! Настоящий курорт «Ад в миниатюре»! Спа, процедуры и погони с покушениями!
— И поэтому, — уже громче и чётче сказала Винали, перекрывая его, — их привезли сюда. В самое защищённое место в городе. Потому что за этими стенами их достать почти невозможно.
Сантьяго бессильно опустился обратно на стул, словно из него выпустили весь воздух.
— ...Ладно. Понял. Переварил. Терпеть не могу, когда дети, а они ведь почти дети, попадают в такие грязные взрослые истории. Это даже для моего богатого воображения слишком драматично.
Он провёл ладонью по лицу, смахивая невидимую усталость, потом неожиданно, будто переключив передачу, спросил:
— А из сыновей? Никто не переехал отсюда.
— Нет, — отрезала Винали. — Пока нет.
Сантьяго застонал, снова возвращаясь к своей драматической манере:
— Чудесно. Значит, они тоже будут здесь появляться. А я опять должен буду терпеть их «милые» высказывания, эти вечные шуточки, вот это всё: «Санти, почему ты так ходишь? Санти, ты опять что-то странное сказал? Санти, когда ты уже станешь нормальным?»
— А зачем ты тогда приехал? — тихо, почти шёпотом, спросила Винали, и в её голосе прозвучала не тревога, а настоящая, глубокая усталость.
Сантьяго поднял на неё глаза. Игривость и сарказм в них потухли, осталось что-то более настоящее.
— Я же объяснил. У меня там начались... проблемы. Конкретные. А здесь, — он махнул рукой вокруг, — у меня даже близко таких проблем не было. Ты хотела меня уберечь, отправив подальше, но... — он пожал плечами. — Я устал от беготни. От жизни на чемоданах. И потом... я хочу выпустить свою коллекцию одежды. Здесь.
Винали моргнула, переваривая информацию.
— Ты хочешь что?
Он улыбнулся — впервые за весь разговор искренне, по-детски, и от этого его лицо сразу преобразилось.
— Коллекцию, мам. Ты же знаешь, все давно знают, я не просто красиво хожу — я дизайнер. Я три года вынашивал и шил эту линейку. Начал эскизы здесь, закончил пошив там. Это... потрясающие вещи. И город — он вдохновил меня. Таким, какой он есть: дорогим, опасным, стильным, полным грязных тайн и красивого блеска. И я хочу презентовать её именно здесь. Вернуться не с пустыми руками.
Она перекрестила руки на груди, её взгляд стал оценивающим, практичным:
— На какие средства, интересно мне? Имей в виду — на меня не рассчитывай. У меня сбережений нет.
Сантьяго фыркнул, и его обычная маска самоуверенности вернулась на место.
— Да не нужна мне твоя помощь. Я и без тебя обойдусь. У меня здесь, если ты забыла, ещё остались друзья. И не те, что у тебя на кухне. Модный дом «Ван дер Вейде», стилисты, которые работают с лучшими модными журналами, визажисты из театра — все мои люди.
Он горделиво поднял подбородок, и в его позе вновь появилась непоколебимая уверенность.
— Я знаю всё обо всех в этом городе. Кто кому должен, кто с кем спит, кто что скрывает. Поэтому поверь — я не потеряюсь. Я вернулся играть по-крупному. И в своём поле.
Эмма тихо толкнула дверь в комнату и вошла, держа поднос, уже пустой.
Лиана сидела, облокотившись на подушки, слабенько тянула шею вперёд, уткнувшись в телефон — будто это была единственная ниточка, связывающая её с нормальной жизнью.
— Ты просто не поверишь в это, — выдохнула Эмма с того порога.
Лиана медленно подняла взгляд.
Глаза немного мутные, голос тихий-тихий:
— Что... опять?
— Приехал сын Винали.
Лиана моргнула резко, будто ей брызнули водой в лицо.
— Что? Ты шутишь?
— Нет, — Эмма подошла ближе, присела на край кровати. — Он внизу. Они с Винали так ругались... и, кажется, он хочет здесь остаться.
Лиана даже приподнялась, ладонью опираясь на матрас.
Слабо закашляла.
— И какой он?
Эмма широко улыбнулась — ей явно было что сказать.
— Он... очень эпатажный. И ведёт себя как девчонка.
Лиана хрипло рассмеялась:
— Серьёзно?
— Да! — Эмма закивала. — Он как... не знаю... будто модель с показа убежала. Такой красивый, смешной.
— Интересно бы познакомиться, — задумчиво сказала Лиана.
Внизу
Сантьяго, едва доев, потянулся за телефоном.
Экран мигнул именем, от которого у любого нормального человека возникла бы мигрень:
«Рыжая стерва»
Он приподнял бровь.
— Кто же это? — буркнул он, пока мозги прокручивали варианты.
Потом широко распахнул глаза.
— Ах да... Луциана Мантелли. Как я мог забыть...
Винали лишь глухо простонала:
— Ну конечно. У неё же здесь подружки... — многозначительно намекнув на Гретту и Гратту.
Сантьяго театрально откинул голову назад, будто он кинодива сороковых, и, нажимая «принять вызов», сказал бархатным голосом:
— Сантьяго у аппарата.
Из трубки зазвенел визгливый энтузиазм:
— Санти, дорогой! Ты приехал! Я так скучала, любимый!
Он улыбнулся так фальшиво, что даже холодильник бы это понял.
— Да-да, дорогая, соскучились... ну конечно... Все скучают по Санти, — протянул он, крутя пальцем на воздухе.
Луциана защебетала что-то ещё, а потом:
— Я бы хотела тебя навестить!
— А я бы хотел, чтобы хозяева особняка меня не выгнали, — хмыкнул Сантьяго. — Они ещё не знают, что я приехал.
— Ты же знаешь, что можешь рассчитывать на мою помощь... — пропела Луциана.
Он прищурился.
— С чего такая щедрость?
— Мне интересно всё узнать о девочках, которые находятся в вашем доме.
Сантьяго резко поднял глаза и посмотрел на мать.
Она напряглась.
Он тихо сказал ей: «Секунду», отодвинулся от стола и вышел в коридор, покачивая бёдрами так, словно маршировал по подиуму.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он спокойно, но внутри уже искрил.
— Гретта прислала мне вчера фото, — сказала Луциана. — Адам сидел рядом с какой-то больной девушкой... в этом вашем особняке. Даже накрыл её одеялом.
Сантьяго вскинул брови, прикрыл рот ладонью.
— Ты сейчас про Адама?!
Того самого,?
— Да, Санти, про него. Ты же знаешь, что я по нему схожу с ума...
— Как тут не знать, — фыркнул он, отодвигая телефон от уха.
— Мне нужно, чтобы ты узнал всё, что происходит между ним и этой девочкой.
— Гретта и Грата — идиотки, они не умеют выведывать. А ты умеешь. Ты умеешь вызывать доверие. Потом проси что хочешь, ты знаешь мои возможности. Мы друг другу пригодимся.
Глаза Сантьяго зажглись так, будто в них включили иллюминацию рождественской ярмарки.
— Хорошо, дорогая. Позже поговорим. — И он завершил звонок.
Он повернулся — и увидел Винали, стоящую в проходе, руки скрещены, лицо каменное.
— Что бы тебе ни сказала эта женщина, — тихо, но твёрдо произнесла она, — ты не будешь делать ничего подлого. Ты меня услышал?
Сантьяго подошёл ближе, посмотрел ей прямо в глаза.
— Ты плохо знаешь своего сына, — спокойно сказал он. — Я, может, и не самый хороший человек... но подлым я не бываю.
Он чуть улыбнулся.
— Я умею пользоваться людьми. Но подлость — это не моё. Так что можешь не переживать.
Он развернулся, щёлкнув пальцами — как человек, который только что вступил в новую игру.
К вечеру дом словно выдохнул — длинно, устало и тихо, как бывает после дня, который с самого утра шёл наперекосяк.
Лиана почти весь день пролежала, утонув в одеяле, под мягким теплом лекарств.
То открывала глаза на пару секунд, то снова проваливалась в сон — настолько глубокий, что казалось, сама тишина накрывала её ладонью.
Иногда она едва шевелилась, будто проверяя, здесь ли она, всё ли на месте, и сразу снова засыпала.
Эмма сидела рядом почти всё время
то с телефоном, отвечая Крис на ее вопросы, где она, как себя чувствует сестра,
то , беседуя по очереди с бабушкой и мамой.
Сегодня у неё тоже странное чувство — будто дом стал слишком большим, слишком пустым и слишком напряжённым одновременно.
Винали, измученная не меньше всех остальных, провела Сантьяго в его «новые владения» — в дальнее крыло, туда, где обычно жили работники.
Коридор там был уже, полы холоднее, лампы тусклее.
Комната — простая: старая деревянная кровать, шкаф, маленькое окно с видом на чернеющие деревья.
Сантьяго остановился посреди комнаты, положил ладони на бёдра:
— Мама, ну здесь же... как будто меня сослали на окраину континента.
— Здесь тебе будет спокойнее, — устало ответила Винали.
И добавила более твёрдо: — И дальше от Гретты с Граттой.
Он закатил глаза, но спорить не стал.
Только бросил сумку на кровать, с шумом плюхнулся сверху и протянул:
— Ладно. Добро пожаловать домой, Сантьяго... Ты опять живёшь в чулане.
Винали лишь вздохнула и ушла, прикрыв дверь.
Когда уже начинало темнеть, за воротами послышался знакомый гул моторов.
Сразу несколько — будто возвращалась небольшая процессия.
Фонари у ворот вспыхнули, выхватывая из сумерек силуэты машин.
Сначала появилась чёрная «Рейндж Ровер», за ней серебристая «Ауди», потом ещё одна — семейный кортеж, как всегда.
Ворота раскрылись мягко и важно, будто знали, кому открываются.
Машины поочерёдно въехали на территорию:
шинный гравий хрустел ровно и уверенно, будто встречал своих.
Фары разрезали вечерний воздух, освещая фасад особняка — высокий, спокойный, строгий.
Дом будто оживал:
огни на веранде вспыхнули, шторы дрогнули от движения воздуха, собаки на заднем дворе залаяли, почувствовав знакомых.
Первой остановилась машина Адама — дверь открылась, он вышел быстро, резко, будто хотел побыстрее отсечь от себя этот день.
Его движения были чёткими, но в них читалась та же усталость, что и у дома — внутренняя, накопленная.
За ним остальные— степенно, уверенно, держа осанку так, словно даже усталость не имеет права на их лице появиться слишком явно.
Винсент окинул взглядом фасад, будто проверяя, всё ли в порядке.
В доме запахло холодным ночным воздухом, дорогой кожей и лёгкими нотами дневного напряжения, которое они принесли с собой.
И по коридорам разнёсся шорох шагов — тот самый звук, по которому сразу понимаешь:
Харрингтоны вернулись.
Адам вошёл первым, слегка потирая переносицу — уставший, но собранный, с лицом, на котором читалась вся тяжесть дня. За ним поднялся по ступенькам Томми, каждый нёс на себе своё настроение: один — задумчивую отрешённость, второй — раздражённую усталость после долгой дороги.
Последним из семейной колонны, как всегда, заходил Винсент — неторопливо, величественно, словно он не просто возвращается домой, а делает одолжение этой земле, ступая на неё. Его тень, отбрасываемая светом из холла, легла длинной и тёмной на порог.
Через минуту перед воротами раздался резкий, нарочитый рёв двигателя.
Красный спорткар вылетел из-за поворота, словно демонстративно напоминая миру о своём существовании.
Кевин припарковался почти ювелирно, бросил ключи подбежавшему охраннику и быстрым, лёгким шагом вошёл в дом — позже всех, но так, будто именно его появление ставит точку в этом дне.
Винали — чуть запыхавшаяся, вся натянутая, как струна, — буквально подбежала к Винсенту.
— Ужин уже готов, — сказала она тихо, но торопливо, почти торжественно.
— Как наша заболевшая?
Винали сложила руки перед собой, и голос её стал мягче, почти материнским:
— Ей уже гораздо лучше. Лекарства подействовали... она почти весь день спала, набирается сил.
Винсент коротко кивнул — похоже, эта информация его устроила, и он готов был двинуться дальше.
Но Винали вдруг замедлила шаг, нервно провела ладонью по фартуку и выдохнула так, будто слова давили ей грудь:
— Мне нужно вам кое-что сказать. Важное.
Он остановился и медленно повернул к ней голову. Его взгляд стал тем самым — острым, оценивающим, от которого у любого слуги в доме перехватывало дыхание.
— Я заметил, что ты сегодня какая-то... встревоженная. Что случилось?
Винали сглотнула, пошатнувшись почти незаметно.
Она, казалось, на секунду даже забыла, куда деть свои натруженные руки.
— Дело в том... что мой сын... Сантьяго... он сегодня неожиданно приехал.
Винсент нахмурился мгновенно — его брови резко сошлись, а взгляд стал тяжёлым, как свинец. Вся его усталость будто отступила перед холодным, пронзительным вниманием.
Она поспешила продолжить, слова посыпались, как горох:
— Он... он приехал не просто так. У него там, откуда он вернулся, серьёзные проблемы... Он просил немного пожить здесь, отдышаться.
Мне ужасно неловко перед вами, но... не могли бы вы позволить ему остаться на некоторое время? Он будет тише воды. Никого не побеспокоит.
В холле сделалось тихо — настолько, что слышно было, как за стеной тикают старинные часы. Даже отдалённые шаги наверху будто приостановились, замерли в ожидании.
Винсент молчал несколько секунд.
Значительно.
Холодно.
Воздух вокруг словно сгустился.
И затем он произнёс низко, размеренно, вкладывая в каждое слово неумолимую твёрдость:
— Я всегда относился к тебе с большим уважением, Винали. Ты — часть этого дома.
Он может остаться. Столько, сколько ему будет необходимо.
Винали облегчённо, почти слабо выдохнула, и её плечи чуть опустились:
— Спасибо вам огромное... вы не представляете...
Но Винсент продолжил, не смягчая ни интонации, ни ледяного выражения лица:
— Но я не хочу видеть здесь никаких... повторений прошлого. Никаких похожих историй. На то, что было раньше.
Она покраснела, губы её дрогнули, и она опустила глаза, кивнув:
— Конечно. Он всё понимает. Он не будет повторять своих ошибок. Я лично за это отвечаю. Обещаю.
— На ужине хочу видеть всех, включая работников и твоего сына. Девочка может не спускаться.
Винсент ничего больше не сказал.
Просто медленно повернулся и пошёл дальше по коридору — так, будто разговор был исчерпан раз и навсегда, и вместе с ним закончились любые уступки и обсуждения
Винали глубоко вдохнула, прижала ладонь к груди и лишь тогда позволила себе дрогнуть — на один единственный, никем не видимый миг.
Винали поднялась на второй этаж почти бегом — по её торопливым, чуть сбивчивым шагам уже было видно, что она чем-то напряжена до предела. Она постучала и, не дожидаясь ответа, вошла в комнату Эммы и Лианы, прикрыв дверь за собой.
— Винсент зовёт к столу всех. — Она сглотнула и перевела взгляд с Эммы на Лиану, стоявшую у кровати. — Даже Сантьяго и рабочих.
То, как она это произнесла, звучало не как приглашение, а как предупреждение о надвигающемся шторме, за которым ей предстоит убирать последствия.
Лиана слегка приподнялась, придерживаясь рукой за спинку кровати, и с слабой, но искренней улыбкой сказала:
— Я, к слову, очень рада, что ваш сын приехал... и очень хотела бы с ним познакомиться.
Винали закатила глаза, но в их глубине мелькнула та самая тёплая, уставшая материнская забота:
— Ну вот как поправишься — тогда и познакомишься. Он тебя за пять минут утомит так, что ты снова температурить начнёшь.
Эмма тихо рассмеялась, представляя эту картину.
— Хорошо. Я сейчас спущусь, — кивнула она, чувствуя, как лёгкое беспокойство Винали передаётся и ей.
Эмма закрыла за собой дверь, поправила складки на своей простой юбке и направилась по длинному коридору к главной лестнице.
Через секунду из своих комнат вышли Томми, Адам и Кевин — будто поджидая её, будто в этом доме даже случайные встречи в коридорах были частью невидимого ритуала.
Кевин мягко, но уверенно положил ей руку на плечо, слегка замедлив шаг:
— Как дела, Эмма? — его голос звучал неожиданно заботливо, без обычной лёгкой иронии.
Она чуть удивлённо посмотрела на него — этот тон, внимательный и тёплый, застал её врасплох.
— Всё хорошо... спасибо, — ответила она чуть тише, чем планировала.
Кевин наблюдал за ней буквально пару лишних секунд, его взгляд стал внимательным, анализирующим.
Он отметил про себя, что она стала тише, будто сжалась внутри себя... в её глазах читалась усталость и какая-то ноша, которую она не спешила никому показывать.
Они вчетвером начали спускаться по широкой лестнице.
Внизу, в просторном зале с тёмным дубовым столом, уже собирались почти все:
— Адам стоял у высокого окна, безразлично листая что-то на экране телефона, его профиль был резким и отстранённым на фоне темнеющего стекла.
— Винали свыносила последние блюда, её движения были отточенными, но лицо выдавало внутреннее напряжение.
— Грета и Грата с одинаковыми лицами праведного неодобрения расставляли приборы, их взгляды скользили по присутствующим, будто оценивая степень недостойности каждого.
Винсента ещё не было — и из-за этого в столовой витало то самое натянутое, почти звенящее ожидание, когда все стараются не смотреть друг на друга.
И именно в эту секунду...
Пафосно, эффектно, будто по невидимому сигналу свет в люстрах чуть усилился, двустворчатые двери распахнулись, и в проёме, окутанный лёгкой дымкой театральности, появился он.
Сантьяго замер на мгновение: в своих идеально сидящих кожаных брюках, чёрном обтягивающем топе, слегка закинув голову. Он выглядел так, будто весь дом должен был сейчас замереть в восхищённом ахании.
Томми невольно присвистнул сквозь зубы:
— Ну ничего себе... Кого я вижу ?
Кевин тихо, с одобрением хмыкнул:
— Ого... Санти... Ты вернулся?
В его голосе слышалось искреннее удивление и даже доля уважения к этой нарочитой, бросающей вызов смелости.
Сантьяго выгнул тонкую бровь, чуть поджал губы, изображая томную скуку, и сделал несколько шагов вперёд, будто дефилируя по невидимому подиуму.
Проходя между мужчинами, он едва заметно взмахнул изящной кистью руки:
— И я тоже несказанно рад вас видеть. Некоторых, — он сделал многозначительную паузу, — больше, чем остальных... но имена, конечно, называть не будем.
В воздухе повисла лёгкая, разряжающая обстановку тишина, а затем — сдержанные улыбки, усмешки.
Только Адам не улыбнулся.
Он поднял глаза от телефона и уставился на Сантьяго ровным, холодным, абсолютно безэмоциональным взглядом, в котором не было ни признания, ни приветствия.
Сантьяго заметил это мгновенно — и в его собственных глазах, промелькнула быстрая, как вспышка, мысль: «О, интересно. Так мы играем в ледяную войну? Отлично».
Они расселись вокруг стола.
Сантьяго, не теряя и грамма своей манерности, устроился так, будто это его личный банкет в честь возвращения.
Томми, сидевший рядом, наклонился к нему, ухмыляясь:
— Ну что, Санти, как жизнь на больших дорогах? Не скучал по нашему замечательному, душному городку?
Сантьяго, не моргнув, парировал с убийственной вежливостью:
— Скучал? Томми, милый, я скучаю только по тем вещам, которые хотя бы на полтона красивее меня. А так как таких вещей в природе, увы, не существует... Извини, но нет.
Томми закатил глаза.
Кевин, сидевший напротив, через стол хлопнул Сантьяго по плечу — бесцеремонно, по-дружески, по-братски:
— Рад тебя видеть, правда. Давно не хватало тут твоего... особенного взгляда на вещи.
— Знаю. Город без меня стремительно сереет и теряет шарм. Я почти чувствую свою миссию.
Томми, не унимаясь, подмигнул ему через стол:
— Слушай... а может, вечером поедем? Мы с Кевином хотим махнуть в тот бар на окраине. Посидим по... — он оставил слово в воздухе— ну, ты понял.
Сантьяго поднял бровь так высоко, будто Томми предложил ему провести вечер на свалке, а не в баре:
— Томми, дорогой... Ты же прекрасно знаешь, что я не понимаю значения слова «по-мужски». Я, честно говоря, сомневаюсь, что ты и сам понимаешь, что оно означает.
Томми покраснел от злости
Стол взорвался искренним, громким смехом. Зазвенел сначала голос Кевина, а затем — чистый, неожиданный смех Эммы. Она впервые за все дни, проведённые в этом доме, позволила себе расслабиться и выразить эмоции так открыто рядом с этими людьми. И про себя отметила, как ей нравится эта искромётная, безопасная дерзость Сантьяго.
Даже Адам, сидевший в стороне, коротко, почти неслышно хмыкнул.
Даже Марк, стоявший на почтительном расстоянии у двери, не смог сдержать лёгкой улыбки.
Сантьяго, поймав смех Эммы, повернулся к ней, его взгляд стал чуть мягче, заинтересованнее:
— А где же твоя вторая половина? Твоя сестра? Она не спустится разделить с нами этот скромный ужин?
— Нет, она осталась в комнате, — Эмма села чуть ровнее, её улыбка стала теплой. — Ей уже гораздо лучше, просто ещё слабая. Доктор велел покой.
Кевин, отхлебнув воды, вмешался в разговор:
— Она ещё спит? Всё время?
— Нет, — Эмма покачала головой, и её голос стал немного живее. — Уже нет. Сидит, в телефоне что-то читает.
И тут...
Адам поднял глаза.
Резко. Слишком быстро и резко для человека, который всем своим видом демонстрировал полное безразличие ко всему происходящему.
В его взгляде, устремлённом на Эмму, мелькнуло что-то живое, острое — тревога? Интерес? Немедленная потребность услышать продолжение, узнать детали?
Сантьяго заметил это мгновенно.
Он не просто уловил движение — он отметил его правильно, с профессиональной точностью сплетника и наблюдателя, для которого такие детали — валюта.
Его собственный взгляд слегка сузился, став пристальным и аналитическим. Он медленно отпил из бокала, но его внимание было теперь целиком приковано к Адаму.
В его голове будто поставили жирную галочку: «А вот это... это уже очень интересно.»
Дверь в зал открылась тихо — и появился Винсент.
На мгновение всё будто замерло; люди встали как по команде: и мужчины за столом, и работники, шустро заполнившие свободные места по краям — Гретта с Граттой, Леоне, Марк и другие. Тишина была уважительной, почти священной: в доме вернулся хозяин.
Сантьяго в тот же миг изменился. Его лицо, только что такое живое и игривое, словно под нажатой кнопкой, стало собранным и ровным — на нём появилась та редкая маска серьёзности, которую могли вытянуть из него лишь немногие. Эмма невольно приметила это и чуть усмехнулась про себя: игра окончена, — подумала она, — и Санти умеет играть разные роли.
Винсент прошёл в центр зала. Он посмотрел на собравшихся и, не спеша, произнёс:
— Всем доброго вечера.
Все опустились на места. Взгляды по очереди скользнули по каждому — по Сантьяго, по сыновьям, по рабочим.
Он обратился к Сантьяго первым. Голос был ровный, но чёткий, как всегда.
— Рад видеть тебя. — Винсент сделал паузу, оценил ответную реакцию. — Надеюсь, прежних проделок мы здесь больше не увидим.
Сантьяго чуть сдрогнул, но не изменил маски — губы оставались поджатыми.
— Очень рад вас видеть, — ответил он так вежливо, как мог. — Спасибо, мистер Винсент.
Эта формальная вежливость прошла по столу, и Эмма заметила, как в уголках рта Сантьяго дернулся намёк на усмешку — он слышал предупреждение, но не собирался делать из этого трагедию. Она едва слышно улыбнулась — ему шло это кокетливое лицемерие.
Винсент повернулся к Эмме:
— Твоя сестра хорошо себя чувствует? — спросил он спокойно.
— Да, спасибо, — ответила она. — Уже лучше.
Он кивнул, и затем его тон стал серьёзнее, глубже:
— Мне нужно сообщить вам одно. Тучи над городом сгущаются.
Возможно, совсем скоро начнётся война — не просто разборки, а настоящая борьба между кланами.
Отношения между двумя нашими противниками крайне натянуты. Поэтому с завтрашнего дня охрана дома будет удвоена. Все необходимые приготовления начнутся немедленно.
Эти слова опустили в столовой холод.
У многих побледнели лица; кто-то невольно сжал вилку, у кого-то дрогнул взгляд. В воздухе повисло ощущение надвигающейся перемены — будто спокойное море вдруг собрало волны перед бурей.
Эмма почувствовала холодок, который пробежал по спине. Слово «подготовки» для неё значило много чего, но сейчас оно звучало как приговор: прогулки, свобода — всё будет под вопросом.
Винсент продолжил, глядя широко по залу:
— Отныне вы не будете выходить из дома без сопровождения и нашего одобрения. Это строже, чем раньше.
Эмма чуть улыбнулась, бессильно — спорить с таким голосом означало спорить со стеной.
Он снова посмотрел на Сантьяго, голос стал ещё крепче:
— Нарушители покоя будут наказаны очень строго.
С этими словами рабочие и слуги, стоявшие по краям, выдохнули и аккуратно отошли — кто-то вернулся в кухню, кто-то занял свои посты. В зале вновь собралась деловая, деликатная суета: разговоры перешли в более приглушённый тон, расселись по столу.
Адам встал и подошёл к отцу.
— Ты сказал всё важное, что хотел сказать? — коротко спросил он.
— Да, — ответил Винсент.
Адам кивнул, как человек, который услышал и принял, но затем спокойно сказал:
— Я отойду.
— Куда? — Винсент автоматически посмотрел на тарелку. — Ты не доел.
— Потом, — ответил Адам. Его шаги были уверенными, некому неотвратимыми. Он не торопился, но цель его была ясна — он направлялся к лестнице.
Эмма заметила это движение прежде, чем произнесла мысли вслух:
— А что, если он опять идёт к Лиане? — пробормотала она самой себе.
Она тут же отмахнулась от этой мысли, пытаясь успокоиться: «Навряд ли, скорее всего он просто идёт к себе». Но в её груди шевельнулся тот самый тяжёлый нерв, который слабо покалывал при упоминании о Лиане.
Адам шёл прямо к лестнице, и каждый его шаг отзывался в комнате как преднамеренный удар. Его походка не знала сомнений — он направлялся не «к себе», а именно вверх, к ней.
Комната Лианы была наполнена мягким полутёмным светом ночника. Лекарственный запах смешивался с тёплым, домашним — смесь свежей простыни, слабого лимонного чая и лёгкого запаха дождя из приоткрытого окна. Воздух был тише, чем обычно — словно дом за стеной отступил куда-то далеко.
Лиана лежала на постели, полусидя. Шёлк ее пижамы чуть спадал с плеч, волосы растрепались, но от этого она выглядела ещё мягче.
Дверь тихо скрипнула — и в комнату вошёл Адам.
Он остановился, оценивая всё одним взглядом: рассыпанные таблетки на тумбе, кружку с недопитым чаем, её хрупкое состояние... и то, что, несмотря на всё это, она выглядела красиво.
Щелчок — дверь закрылась.
Лиана заметила это мгновенно.
Адам прошёл к ней ближе, наклонив голову, будто изучая. Его взгляд скользнул по её лицу, по покрасневшим щекам, по тому, как она автоматически подтянула колени под себя.
Она резко откинулась назад, скрестив руки на груди, словно пытаясь закрыться.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Адам усмехнулся одними уголками губ.
— Захотел — и пришёл.
Она моргнула, озадаченная, сердце странно кольнуло.
— А зачем ты... — она кивнула на дверь, — ...зачем ты её закрыл?
— Чтобы мне не мешали, — ответил он так просто, будто сказал «пошёл дождь».
— Ах вот как... — протянула она, инстинктивно отползая ближе к окну, словно он собирался сесть рядом.
Он именно это и сделал — сел рядом, будто она не делала попытки держать дистанцию.
Адам наклонился, всматриваясь:
— Как ты себя чувствуешь?
Она отвела взгляд.
— Мне уже лучше, спасибо.
— Ну, очевидно лучше, чем вчера.
— Почему «лучше, чем вчера»? — вырвалось у неё глупо.
Он чуть приподнял бровь.
— Потому что вчера тебе казалось, что я тебе мерещусь.
Щёки Лианы вспыхнули, она скользнула взглядом в сторону.
— Я хочу поспать, — сказала она намёком. Прозрачным. Хотя спать она точно не хотела.
— Спи, — спокойно ответил он.
— Вообще-то... — начала она, но она не успела договорить.
Его рука — сильная, тёплая, уверенная — легла ей на щёку.
Она вздрогнула от неожиданности, холодок прошёл по спине.
Он легко коснулся её лба.
Она почти перестала дышать — не понимая, что происходит, почему он так близко, почему он вообще... прикасается.
— Температуры нет, — сказал он спокойно. — Значит, сон будет крепким.
Её голос стал резче, чем она хотела:
— Да. Он будет крепче, если я буду спать одна.
Адам чуть наклонил голову, разглядывая её реакцию:
— Я тебе не буду мешать.
— Нет, будешь.
Он медленно улыбнулся, опасно, лениво:
— Если я захочу тебе помешать... сделаю это иначе.
Она замерла.
— Как, например? — спросила, сама не понимая, зачем.
— Ну... раз тебе интересно.
Он резко — но без грубости — встал.
Медленно обошёл кровать, взглядом скользя по ней так, будто изучал границы её терпения.
Отодвинул одеяло — лёгким движением руки.
И в следующее мгновение его массивное, тёплое тело оказалось рядом с ней в одной кровати. Он лёг так естественно, словно это было его место.
Лиану будто ударило током.
Она открыла рот, но слова не вышли сразу — шок почти физически парализовал.
— Что ты... делаешь? — прошептала она, чувствуя, как её сердце бешено бьется.
Адам устроился удобнее, положил одну руку ей на плечо — без давления, просто обозначая присутствие — и повернулся к ней, будто ничего необычного не происходило.
— Лучше бы ты предпочла, чтобы я сидел на стуле.
— Ты... настоящий псих, — выдавила она и попыталась оттолкнуть его, но его тело было как стена — горячая, неподвижная.
Она резко попыталась подняться.
— Я сейчас встану и уйду.
Он повернул голову:
— Ну... давай.
Она попыталась — но его рука остановила её движение, мягко, но неотвратимо, притянула ближе.
Он наклонился так, что она почувствовала тепло его дыхания на своей щеке.
— Засыпай, — сказал он тихо. — Ты же хотела спать.
Её голос сорвался:
— Я болею. Ты заразишься.
Он смотрел прямо в её глаза.
Словно видя в них что-то, о чём она сама не подозревала.
— Ну тогда... зарази меня, — сказал он тихо.
И не отвёл взгляда.
Тем временем внизу, когда ужин подходил к концу, Сантьяго и Эмма уже шагали к лестнице. В коридорах становилось тише — вечер мягко опускался на дом, поглощая дневные звуки и будто закрывая его от всего внешнего мира.
Сантьяго, переполненный оживлением, бросил взгляд вверх по лестничному маршу:
— Я очень хочу познакомиться с твоей сестрой, — произнёс он с тем своим мягким, чуть манерным пафосом, который был для него так естественен. — Она ведь такая... хрупкая, да? Хрупкая и милая?
Эмма улыбнулась его напору:
— Она просто заболела. В обычной жизни она... не совсем хрупкая.
— Это только делает её сейчас ещё трогательнее, — заметил он, поднимаясь по ступеням с лёгкостью. — Бедняжка. Должно быть, скучает без общества.
Они поднимались, и Сантьяго болтал без умолку — словно пытаясь вернуть себе право чувствовать себя здесь как дома, заполняя пространство своими воспоминаниями.
— А раньше на этих ступенях было ковровое покрытие... ужасного бордового цвета! Вот честно, у меня до сих пор в глазах стоит. А вон там, — он изящно указал рукой на пустующую сейчас стену, — висела кошмарная картина с охотой. Кабаны, собаки, такие злые лица... Я думал, я так и вырасту с этим лесом в голове.
Эмма хмыкнула, развлечённая его драматизмом:
— А сколько ты здесь времени вообще провёл? Раз ты всё так хорошо помнишь.
Сантьяго резко замолчал.
На секунду весь его блеск, вся игривость исчезли, будто их сдуло.
Он посмотрел на неё чуть глухо, отстранённо:
— Практически... всю свою жизнь. С перерывами на побеги.
Эмма уловила это странное затухание в его голосе, но не успела спросить — они уже подошли к двери её комнаты.
— Это ваша? — спросил Сантьяго, указав на дверь кончиками пальцев.
— Да, — кивнула Эмма.
Но его лицо — на мгновение — изменилось.
Взгляд стал тяжёлым, затуманенным, будто он увидел не просто дверь, а всплывшее воспоминание. Что-то личное и не совсем приятное.
Эмма нахмурилась, наблюдая за ним.
— Что-то не так?
Он быстро, почти рывком, пришёл в себя, выпрямил плечи, сбросив с себя тень минувшего:
— Нет. Ничего. Всё в полном порядке. Старые стены, знаешь ли, шепчут глупости.
Эмма потянулась к ручке...
Дёрнула.
Дверь не поддалась.
— Не понимаю... — удивилась она, пытаясь сильнее нажать на рычаг. — Она никогда не запирается изнутри.
В комнате тем временем Лиана резко подалась вперёд, будто её ударило током. Голос сестры за дверью пронзил напряжённую тишину.
— Эмма пришла... пожалуйста... встань. Я открою дверь, — сказала она Адаму, дрожащим шёпотом, пытаясь отодвинуться от него дальше к краю кровати.
Адам даже не сдвинулся.
Его лицо оставалось таким же спокойным, почти безразличным, как будто происходящее — не повод менять положение.
Он медленно повернул голову к ней, и в его глазах читалась, тихая уверенность:
— Зачем? Пусть уходит.
— Ты издеваешься? — Лиана почти сорвалась на крик, но голос выдал только хриплый шёпот.
Снаружи Эмма уже начала раздражаться. Тревога смешивалась с дурным предчувствием.
— Лиана, ты закрылась? Зачем? — она снова дёрнула ручку, уже сильнее.
— Эмма... — донёсся приглушённый, странно напряжённый голос сестры из-за двери. — Я сейчас... встану... сейчас открою...
В комнате Лиана повернулась к Адаму, её глаза блестели от ярости и беспомощности:
— Пожалуйста, встань. Или я сама встану и открою.
Адам даже не изменил выражения лица. Только самый уголок его губ чуть дрогнул, выдавая издёвку.
— Нет, — коротко, неоспоримо сказал он.
В этом одном слове была такая концентрированная насмешка, что Лиану от злости чуть затрясло.
— Зачем ты это делаешь? — прошептала она. — Ты же знаешь, в каком я состоянии. Мне плохо. Что тебе от меня нужно?
— Тебе будет легче, — ответил он, словно констатируя медицинский факт, но его глаза говорили о чём-то совершенно ином.
Снаружи Эмма начала беспокоиться.
— Лиана? — её тон стал острым, полным тревоги.
Сантьяго, стоявший немного поодаль, скрестил руки на груди, слегка наклонив голову набок, прислушиваясь. Его лицо, обычно такое оживлённое, стало внимательным, профессионально-любопытным, как у охотника, уловившего запах дичи.
— Она там не одна, девочка, — заметил он тихо, почти беззвучно.
— Что? — Эмма резко повернулась к нему, глаза расширились.
Она приложила ухо к холодному дереву двери, затаив дыхание, и в следующую секунду — сквозь толщу дерева явственно услышала низкий, ровный голос Адама.
Её глаза резко округлились.
Лицо побледнело, будто с неё смыли все краски.
В груди что-то холодное и тяжёлое сжалось в комок. Она почему-то испугалась того, что он может что-то ей сделать.
Эмма застучала ладонью по двери.
— Лиана! Открой дверь!
Внутри Лиана сделала отчаянную попытку подняться — слабые, дрожащие руки упёрлись в матрас, но Адам лишь слегка двинул рукой, легко удержав её на месте одним лишь жестом, даже не прилагая реальных усилий.
— Если ты сейчас не откроешь... — голос Эммы за дверью закипал чистой, неподдельной яростью, — ...я не знаю, что я сделаю! Я позову кого угодно!
Адам демонстративно, медленно пожал плечами, глядя прямо на бледное лицо Лианы.
Его ухмылка была теперь открытой, вызывающей, бросающей вызов.
Эмма услышала голос сестры, слабый и раздавленный:
— Эмма... всё в порядке. Я... я хочу побыть одна.
Эмма замерла.
На секунду в коридоре воцарилась гробовая тишина.
А потом она с размаху стукнула кулаком по дверному косяку, и звук получился глухим и яростным
— Ну что ж... оставайся одна, — специально выделив, прорезав этим словом воздух.
Она резко развернулась и пошла прочь, быстрыми, сбивчивыми шагами, сжав кулаки.
Сантьяго чуть поднял брови, его взгляд перебежал с захлопнутой двери на удаляющуюся спину Эммы:
— Ох...настоящая драма. А я это так люблю, — тихо, но внятно проговорил он себе под нос и поспешил за Эммой мягкой, крадущейся походкой. — Эй, девочка! Погоди-ка! Не уходи! Не надо так хмурить лицо — это вредно для кожи!
В комнате Лиана повернулась к Адаму — медленно, будто каждое движение давалось ей через силу, сдерживая желание ударить его чем-то тяжёлым или просто закричать.
— Ты доволен? — спросила она, глядя прямо в его непроницаемые глаза.
Он посмотрел на неё спокойно, изучающе.
— Да.
Она злилась так сильно, что у неё дрожали не только руки, а, казалось, всё тело внутри.
— Для чего... это всё?
Он слегка наклонился вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Его серые глаза стали ещё темнее, почти чёрными в полумраке комнаты
— Хочу провести здесь с тобой время.
Наедине.