ГЛАВА 10 - «Сближение»
«Есть люди, рядом с которыми не бывает случайностей — только последствия.»
Когда массивная дверь с глухим стуком захлопнулась за девушками, на улице повисло тяжёлое, гнетущее молчание. Оно рвало воздух на части, наполняя пространство невысказанным напряжением. Все ещё стояли на своих местах, точно вкопанные, там, где их застал оглушительный визг тормозов Льюиса. Они застыли — злые, взвинченные, будто не сумев вернуться в собственные тела после внезапной вспышки ярости.
Томми первым нарушил застой, с шумом набрав воздуха в лёгкие. Он медленно подошёл к Адаму и произнёс тихо, но с такой железной интонацией, что слова прозвучали как приказ:
— Почему ты так делаешь?
Адам даже не удостоил его взглядом, продолжая смотреть в пустоту.
— Делаю что? — его голос был грубым и обрывистым. — Ты ослеп, что ли?
Томми сжал челюсти так, что на скулах выступили белые пятна.
— Я всё прекрасно понимаю. Но ты сорвался именно на неё. Объясни, почему она вызвала у тебя такую реакцию?
Адам резко, почти молниеносно развернулся к нему. Его глаза, казалось, до сих пор пылали отголосками недавней ярости.
— Не учи меня.
Томми медленно выдохнул и отступил на шаг назад — он знал эту грань лучше кого бы то ни было. Переступать её было себе дороже.
Адам грубо прошёл мимо, его плечи были напряжены, а взгляд говорил яснее любых слов, что он запросто может растерзать любого, кто окажется у него на пути.
В тени от колонн, стояла Винали. Её лицо было без кровинки, а дрожащей рукой она бессознательно прижимала ладонь к щеке, будто пытаясь унять невидимую боль. Она смотрела в пустоту перед собой, и казалось, всё случившееся продолжало мигать перед её глазами.
Наверху, в гостевой комнате, царила своя тишина — но она была другой. Не гнетущей, а тугой, болезненной, налитой страхом и обидой до самого края.
Кевин, выпалив свои обвинения, громко хлопнул дверью, оставив девушек в одиночестве.
Эмма тут же бросилась к своему чемодану и начала без разбора запихивать внутрь вещи.
— Я не останусь здесь ни минуты, — выдохнула она, её голос срывался от сдерживаемых рыданий. — Всё, с меня хватит. Мы сейчас же уезжаем.
Лиана сидела на краю кровати, сжимая в руке телефон. Она снова и снова слушала гудки в трубке.
Папа не отвечал.
Снова.
И снова.
— Почему он не берёт трубку?.. — прошептала она почти беззвучно, и в её голосе зазвучали отчаянные, панические нотки.
Эмма ничего не ответила. Она лишь с ещё большим ожесточением продолжала сгребать вещи в чемодан, словно верила, что чем быстрее они вырвутся из этого дома, тем скорее перестанет дрожать воздух и сожмётся в груди холодный ком.
Вдруг раздался тихий, почти призрачный стук в дверь.
— Девочки... откройте, пожалуйста, — донёсся снаружи голос Винали. Он звучал устало и неестественно мягко, примиряюще.
Лиана сжалась, как будто от физической боли.
— Нет. Я не хочу никого видеть. Оставьте нас, пожалуйста, в покое. Мы сейчас уедем.
Винали попыталась снова, и её голос стал ещё тише, почти шёпотом:
— Пожалуйста... я всего лишь хочу поговорить с вами.
Эмма, не оборачиваясь и не прекращая своих стремительных движений, бросила через плечо:
— Винали, пожалуйста. Не сейчас. Потом.
За дверью наступила тишина. Они замерли, прислушиваясь. И лишь через несколько секунд услышали, как её тихие шаги медленно затихли в глубине коридора.
---
Тишину в комнате внезапно разрезал резкий звук уведомления. Телефон Лианы вспыхнул холодным светом, выхватывая из полумрака её бледные пальцы, сжимавшие корпус.
Сообщение от папы:
«Я подъезжаю. Спуститесь.»
Лиана сжала телефон так, что стекло затрещало под давлением. Глубоко внутри что-то оборвалось, но было непонятно — что это: долгожданное облегчение или новая, слепая волна страха, накрывающая с головой.
В это самое время в просторной гостиной царила совсем иная тишина — густая, колючая, налитая невысказанным гневом. Она висела между мужчинами, как ядовитый туман.
Адам сидел на массивном кожаном диване, наклонившись вперед. Его локти упирались в колени, а взгляд, устремленный в пол, был черным и пустым, как безлунная ночь.
Томми вышел из кухни со стаканом воды. Он держал его слишком крепко, белые костяшки пальцев выдавали напряжение, — казалось, он пытался унять дрожь в собственных руках, впитывая холод стекла.
Внезапно распахнулась парадная дверь. На пороге возникли Винсент и Дэниел. Оба замерли на месте, с первого взгляда считывая картину, сложившуюся в комнате. Напряжение витало в воздухе настолько плотно, что любые вопросы казались лишними.
Дэниел первым не выдержал молчания:
— Какие-то вы... напряжённые. — Его голос прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине.
Из-за угла, словно тень, выплыла Винали . Она была бледна, как полотно, а её опущенный взгляд старательно избегал встречи с кем бы то ни было.
Дэниел, не меняя выражения лица, спросил спокойно и весомо:
— Девочки не спустились ещё?
Винали лишь молча покачала головой, сжимая скрещенные на груди руки.
Адам коротко и цинично усмехнулся — на его лице не было и тени веселья.
— Мы не напряжённые. Нас напрягли.
Винсент сделал один-единственный шаг вперед — медленный, уверенный, почти величественный. Его присутствие всегда меняло физику пространства, заставляя воздух сгущаться вокруг.
— И что это значит? — спросил он, не повышая и на полтона свой низкий, бархатный голос.
Томми с глухим стуком поставил стакан на столик, подошел к Дэниелу вплотную и заложил руки за спину — жест, выдававший в нем сдержанную, кипящую ярость.
— Дэни, объясни мне вот что. Что сегодня твой брат делал возле нашего дома?
Дэниел замер, будто его окатили ледяной водой. Он медленно перевел взгляд на Винсента — а тот уже нахмурился, в его глазах мелькнуло понимание, будто он давно подозревал неладное.
— Что значит, мой брат был сегодня возле вашего дома? — Голос Дэниела стал жестче, в нем зазвенела сталь.
Томми продолжил, методично вдалбливая каждое слово:
— Лиана спустилась и сказала, что едет на ужин. И едет она на ужин со своим дядей. Которого, напомню, не должно быть в этом городе уже несколько лет.
Дэниел заметно побледнел. Он будто уменьшился в размерах.
— Я дал слово, — проговорил он медленно, с усилием, — что он сюда не приблизится. Что он будет жить отдельно.
Винсент повернул к нему голову, его взгляд стал тяжелым, как свинец:
— Это правда, Дэниел?
— Я понятия не имею, почему Лиана шла с ним на ужин, — выдохнул тот, и в его голосе впервые прозвучала беспомощность. — Я сам узнал только сейчас.
Он попытался резко пройти мимо — подняться наверх к дочерям. Но Томми, будто предвосхитив его движение, мягко и неуклонно преградил ему дорогу:
— Не стоит. Мы уже с ними поговорили.
Дэниел вскинул голову, и в его глазах вспыхнул огонь:
— Поговорили? Что значит «поговорили»?
Адам поднялся с дивана. Его голос, до этого глухой, сорвался на низкую, хриплую ярость:
— Дали ясно понять, что этот ублюдок здесь появляться больше не будет!
Дэниел резко, почти броском, шагнул к нему. Его голос упал до ледяного, опасного шепота:
— Мои дочери понятия не имели, кто такой Льюис!
Винсент всё это время молчал — но тишина, исходившая от него, была куда страшнее любого крика. Она давила на уши, наполняя комнату невысказанной угрозой.
Томми нахмурился, в его взгляде мелькнуло неподдельное непонимание:
— Как это — не имели понятия? И почему тогда Лиана вышла к нему?
Дэниел развернулся лицом ко всем, его голос громыхнул, заполняя собой все пространство:
— Я повторяю! Они узнали его только сейчас! Они никогда с ним не общались! Они ничего о произошедшем не знают!
Повисла жёсткая, беспощадная пауза.
Винали подняла на Адама взгляд — не гневный, но полный безмолвного укора.
Адам отвел глаза. Маска непробиваемой холодности на его лице дрогнула, проступила едва заметная трещина. Словно в нем, впервые за этот вечер, что-то шевельнулось.
И только тогда, ровно в тот миг, когда напряжение достигло своего пика, Винсент наконец заговорил. Всего одно слово, произнесенное с безраздельной властью:
— Дэни.
Он уже разворачивался к лестнице, спиной к ним, даже не ожидая ответа или возражений.
— Иди за мной в кабинет.
Дэниел, с побелевшим от ярости лицом, молча, как прикованный, последовал за ним вверх по мраморной лестнице. Судьба всех, казалось, теперь решалась за тяжелой дверью кабинета.
---
Дверь кабинета с глухим, окончательным стуком захлопнулась, отрезая последние звуки извне и погружая пространство в гробовую тишину, пахнущую старыми книгами.
Винсент даже секунды не дал Дэниелу на то, чтобы перевести дыхание. Его слова вылетели резко, отточенно, как лезвие гильотины:
— Что твой брат забыл в этом городе? Его здесь не должно было быть. И только благодаря тебе он до сих пор дышит.
Дэниел выдохнул тяжело, воздух со свистом вышел из его легких.
— Я пытался это сказать ещё тогда...
— Не пытался— надо было говорить! — отрезал Винсент, резко разворачиваясь к нему всем телом. Он сократил расстояние между ними в один шаг, подойдя так близко, что Дэниел инстинктивно откинул голову, вынужденный встретиться с ним взглядом. — Ты знал правила. Всегда знал.
— Я всё понимаю, — голос Дэниела стал тише, в нём проступила усталая обречённость. — Но с ним... с ним всё сложнее, чем кажется. Он неуправляемый человек. Я не знаю, как удерживать его на расстоянии... Но он никому не навредит. Всё под моим присмотром. Я даю слово.
Винсент не сводил с него ледяного взгляда, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах, находя их слишком легковесными.
— Уговор был не таков. И это, Дэниел, — он говорил почти беззвучно, но каждая буква была выкована из стали, — я так тебе просто не спущу.
Между ними повисла тишина — густая, давящая, как свинцовое покрывало. Казалось, сами стены затаили дыхание.
И вдруг Винсент резко распахнул дверь. Его голос, низкий и мощный, громыхнул по всему дому, перекрывая любое возможное сопротивление:
— Адам! Томми! Ко мне. Немедленно.
Он так же стремительно вернулся в кабинет, не удостоив Дэниела больше взглядом. Через пару минут в дверном проёме возникли братья. Их шаги были тяжёлыми, лица — каменными масками, за которыми скрывалась буря.
За ними, привлечённый громовым криком, вошёл Кевин.
— Я знаю, что меня не звали, — заявил он, прикрыв за собой дверь, — но то, что здесь происходит, касается и меня. Прямо или косвенно.
Винсент медленно обвёл их взглядом, полным безраздельной власти. Казалось, температура в комнате упала на несколько градусов.
— Итак. Льюис в городе. — Он сделал многозначительную паузу, давая этим словам прочно осесть в сознании каждого. — Дэниел сам понесёт за это ответственность. Он сам будет наблюдать за своим братом. И вы не будете к нему приближаться — как мы и договаривались когда-то. Это не обсуждается.
Адам сжал кулаки так, а по напряженному телу пробежала мелкая дрожь.
Винсент тут же перевёл на него свой холодный, пронзительный взгляд:
— Адам, я прекрасно вижу твою ярость. Я чувствую её, как жар от печи. Но мой приказ не обсуждается. Ты забудешь о ней. — Он сделал короткую, но оглушительную паузу. — О своей ярости. И о ней тоже.
В комнате будто бы исчез весь воздух. Все присутствующие разом подняли на него глаза, и в этих взглядах читалось шокированное понимание. Слон в комнате был наконец назван. То, о чем молчали годами, вырвалось наружу одним лишь намёком.
Дэниел, ловя ртом разреженный воздух, заговорил первым, пытаясь вернуть хоть тень контроля над ситуацией:
— Ещё я хочу попросить вас кое о чём. Мои дочери... они не должны знать ничего о том, что случилось тогда. Никогда. Я буду ограничивать их общение с Льюисом... Но большего они знать не должны. Они не часть этого мира.
Никто не ответил. Приказание было отдано, границы — обозначены. Разговор закончился без лишних слов, погребенный под тяжестью громовой, красноречивой тишины.
---
Время неумолимо подходило к ужину, но в доме царила атмосфера, далекая от семейного уюта.
Дэниел зашел в свой кабинет, затем в ванную комнату и, тяжело опершись о край раковины, умыл лицо ледяной водой, пытаясь смыть с себя всё — и ярость, и накопившуюся за день усталость, и грызущее чувство вины. Капли стекали по его вискам, впитываясь в воротник рубашки. Он сделал несколько глубоких, выравнивающих вдохов, расправил плечи — и вышел в комнату к дочерям, надев на себя маску холодной решимости.
Дверь открыла Эмма. Её взгляд был сухим и выжидающим. Два чемодана, аккуратно застегнутые, стояли у стены — безмолвный ультиматум.
Лиана, не вставая с кровати, сказала ровным, почти бесстрастным тоном, но в её голосе отдавалась дрожь недавно пролитых слёз:
— Мы уезжаем, пап. С тобой или без.
Дэниел замер на пороге, его лицо на мгновение выдало смесь боли и гнева.
— Это невозможно.
Эмма резко вскинула голову, её терпение лопнуло:
— Что значит «невозможно»?
И тут в нём самом что-то сорвалось. Крик, который он сдерживал весь этот бесконечный день, вырвался наружу — резкий, оглушительный, полный отчаяния и бессилия:
— А то и значит, что невозможно! Я ясно дал вам понять — нельзя никуда отсюда выходить! Никуда ездить без моего разрешения!
Он сделал резкий шаг к Лиане, его тень накрыла её.
— Куда ты собралась сама? С Льюисом?
Лиана подняла на него взгляд — обиженный, уставший, полный неподдельного непонимания.
— А ты не хочешь нам ничего объяснить? Никогда! Мы должны просто слепо слушаться, не задавая вопросов?
— Нет! — отрезал он, и в этом слове была стальная окончательность. — Я не хочу вам ничего объяснять. Так же, как и ты не захотела сказать мне, что собиралась на ужин с ним.
Эмма, голос которой сорвался на высокой, почти истеричной ноте, попыталась вступиться:
— Папа, просто отпусти нас, пожалуйста. Мы уедем, и всё закончится.
Дэниел резко перевёл на неё свой горящий взгляд.
— Вы никуда не уедете. — Он говорил уже тише, но от этого его слова становились только страшнее, обретая вес неоспоримого приговора. — Раз вы так хотели увидеть часть моего мира... что ж, поздравляю. Вы его видите. Вы в нём.
Он сделал паузу, давая этим словам пронзить сознание дочерей.
— Завтра утром я уезжаю. Меня не будет месяц. И вы останетесь здесь. Под присмотром этих людей. И это мое последнее слово. Больше я ничего слышать не хочу.
Он резко развернулся и вышел, с такой силой захлопнув дверь, что по стенам пробежала легкая дрожь. Его крик, казалось, всё ещё висел в воздухе, эхом отдаваясь в полной тишине, которая обрушилась на комнату сразу после его ухода.
Лиана безвольно опустилась на кровать, словно все силы покинули её разом. Она была опустошена. Эмма молча подошла и села рядом, плечом к плечу. Они не смотрели друг на друга. Обе уставились в одну точку на полу, словно в замысловатом узоре ковра пытались отыскать ответ, ключ или хоть что-то понятное в этом внезапно обрушившемся на них хаосе.
---
День медленно и бесшумно подошел к концу.
Тяжёлый, натянутый, будто воздух в доме сгустился до состояния сиропа, вязкого и сладковато-горького от невысказанных обид и старой боли.
Каждый разошёлся по своим комнатам — и по своим мыслям, унося с собой груз сегодняшних событий.
Трагедия, навсегда связанная с именем Льюиса, снова всплыла из небытия,
словно старая, плохо затянувшаяся рана, которую все это время тщательно пытались не замечать.
Такое не забывается — не стирается памятью, даже спустя долгие годы. Оно просто ждет своего часа.
Девочки в своей комнате долго не могли успокоиться.
Они снова и снова обсуждали случившееся приглушённым шёпотом,
то впадая в тяжелое молчание, то возвращаясь к одному и тому же неразрешимому вопросу:
— Что они все скрывают ?
Сон пришёл к ним лишь под утро —
неполноценный, тревожный, больше похожий на временное забытье, чем на отдых.
Адам домой не вернулся.
Никому ничего не сказав, он просто исчез в ночи, как призрак.
Он остановился в их гостинице.
Перед этим набрал номер.
Голос у него был сорванный, низкий, лишённый всяких эмоций:
— Мне нужно снять напряжение. Сейчас.
Луциана Монтелли на том конце провода лишь коротко усмехнулась, будто ждала этого звонка:
— Где угодно, когда угодно.
Они провели ночь вместе —
громкую, страстную, беспорядочную.
Но в этой страсти было скорее отчаянное желание забыться, заглушить внутреннюю бурю, чем истинное влечение.
Кевин тоже уехал из дома.
Но не из-за злости и не из-за истории с Льюисом
он и так почти каждую, после того как они помирились, проводил у Ванессы,
своей красивой, ядовито-надменной девушки,
которая умела доводить его до белого каления и при этом прочно держала на коротком поводке.
Томми остался в доме.
Винали не сомкнула глаз почти до самого рассвета.
Она бесшумно ходила по спящему дому: проверяла замки, выглядывала в окна, задерживалась у двери в комнату девочек, прислушиваясь к тишине за ней.
Но постучать так и не решилась.
Только под утро она ненадолго забылась беспокойным сном —
тихо, в кресле у себя в комнате, даже не раздеваясь.
И дом, наконец, погрузился в краткую, хрупкую, обманчивую тишину, которая таила в себе заряд нового дня и новых бурь.
---
Следующий день начался странно и неестественно.
Тишина в доме была не просто отсутствием звуков — она была живой, плотной субстанцией, которая давила на виски и заставляла учащенно биться сердце.
Адам вернулся лишь под утро, когда небо на востоке уже начинало светлеть.
Он поднялся по лестнице и ушёл в свою комнату, чтобы уснуть,
будто проваливаясь в небытие, пытаясь сбежать от самого себя.
Дом тянулся в тяжёлом, безмолвном ожидании.
В своей комнате девочки почти не разговаривали, погружённые каждая в свой омут отчаяния и непонимания.
Лиана безостановочно переписывалась с Крис —
длинными, сбивчивыми, почти истеричными сообщениями, пытаясь излить душу.
Крис отвечала всё более раздражённо и сухо:
«Ты совсем сошла с ума?
Что за мафиозные разборки такие?
Вы должны немедленно вернуться домой. Это не шутки».
Лиане от этих слов становилось только хуже. Она чувствовала себя в ловушке, один на один с безумием, которое её окружало.
В это же время Эмма, собрав остатки сил, говорила по видеосвязи
с мамой и бабушкой.
Она пыталась улыбаться,
убеждала их сладким, фальшивым голоском, что всё просто замечательно,
что им очень нравится этот город,
и что они в полной безопасности.
Но её голос предательски дрожал, выдавая внутреннюю панику.
На том конце провода было прекрасно слышно,
как Элеонора, её бабушка, уже едва сдерживает нарастающую злость:
— Вы не останетесь там больше недели. Иначе я сама приеду и заберу вас. Немедленно.
Эмма пыталась отшучиваться, переводить всё в шутку,
но получалось это у неё неестественно и плохо, вызывая лишь новые подозрения.
К обеду в их дверь снова раздался стук — тихий, но настойчивый.
— Можно войти? — мягко, почти шёпотом, спросила за дверью Виналия.
На этот раз девочки, обессиленные, открыли.
Лиана была в обычной футболке с коротким рукавом.
И именно это всё и выдало с головой.
Винали сразу же подошла ближе, её взгляд прилип к руке девушки. Голос её сорвался от внезапного волнения:
— Что с твоей рукой? Лиана...
Чуть выше локтя красовался огромный, багрово-синий синяк. На другой руке — такой же, ещё свежий и оттого более жуткий.
Эмма, не выдержав, вспыхнула как спичка:
— Это всё из-за вашего Адама! Он её так схватил! Она даже двигать рукой нормально не может!
Лиана тихо, почти апатично, попыталась возразить:
— Не настолько...
Но Винали уже не слушала. Она опустила глаза, в которых читались стыд и гнев.
— Мне так жаль... Я не ожидала, что он способен на такое. Причинить боль девушке...
Лиана ответила с ледяным спокойствием, за которым скрывалась бездна разочарования:
— Было бы славно, если бы вы просто всё нам объяснили. Хотя, если честно, мне уже всё равно. Я просто хочу уехать отсюда. Чем скорее, тем лучше.
Винали тяжело выдохнула, будто взваливая на себя неподъёмный груз:
— Пусть это расскажет ваш отец... если захочет. К слову, он уже уехал. И попросил передать вам вот это.
Она протянула конверт. Эмма вскрикнула, её глаза расширились от неверия:
— Как уехал?! И даже не сказал нам?!
Лиана вспыхнула ещё сильнее, её щёки залила краска обиды:
— Просто чудесно. Мог хотя бы попрощаться. Но ничего — когда вернётся, нас здесь уже не будет.
Она почти выхватила письмо из рук Виналии,
не удостоив конверт даже взглядом, и просто бросила его в ящик тумбочки:
— Я даже читать его не буду. Не вижу смысла.
Виналия попыталась смягчить ситуацию, её голос вновь стал тёплым и умоляющим:
— Девочки, поймите... Ему было по-настоящему тяжело. Он не смог бы попрощаться спокойно, не выдав себя. Не злитесь на него. И, пожалуйста, спуститесь вечером на ужин. Этот дом не должен оставаться в таком напряжении. Мы всё ещё семья.
Эмма вспыхнула с новой силой, её возмущению не было границ:
— Вы серьёзно?! Посмотрите, что он сделал с её руками! И вы хотите, чтобы мы сидели с этим психом за одним столом и делали вид, что всё в порядке?
Винали ничего не ответила. Она поняла, что слова здесь бессильны. Просто тихо развернулась и вышла, оставив их наедине со своей болью.
Внизу, в гостиной, уже собрались трое братьев.
Последние дни они всё чаще собирались вместе,
говорили вполголоса, их позы были напряжены,
будто дом снова, как в старые времена, стал их оперативным штабом.
Она успела расслышать обрывки фразы, имена «Гаррок» и «Энгимон»
которые не звучали здесь очень давно и оттого вызывали тревогу.
Кевин смотрел что-то в телефоне,
лицо его было отстранённым, он почти не слушал разговор.
Винали, спускаясь, была всё ещё зла — и вся её злость была направлена на одного человека.
— Кевин, тебе сделать кофе? — спросила она ровно, чисто автоматически.
— Было бы неплохо, — кивнул он, не отрываясь от экрана.
— Томми?
— Да, налей, пожалуйста, — ответил тот, уставившись в окно.
Затем её голос изменился — стал холодным, острым, как лезвие ножа, когда она обратилась к третьему брату:
— А вы, Адам, будете что-нибудь?
Адам медленно поднял на неё взгляд — спокойный, почти ледяной, без единой искорки раскаяния:
— Я буду кофе.
Не сказав больше ни слова, она ушла на кухню.
Томми тихо усмехнулся:
— Что это она с тобой вдруг на «вы»?
Адам откинулся на спинку дивана, приняв расслабленную позу.
— Очевидно, она обижена.
Кевин наконец оторвал взгляд от телефона, в его глазах мелькнула искорка интереса:
— Обиды Винали — дело серьёзное. Она почти никогда на нас не обижается.
К вечеру разговоры в доме поутихли,
и он снова, словно живой организм, затаил дыхание в ожидании новой бури.
Адам вошёл на кухню, где Винали мыла посуду.
На нём была чёрная рубашка — безупречная, без единой складки.
Тёмные брюки, руки, засунутые в карманы, довершали образ полного контроля.
Его голос прозвучал низко, ровно, без намёка на вопрос:
— Спрошу один раз. И ты ответишь один раз. В чём дело?
Винали даже не обернулась, продолжая мыть чашку:
— Ни в чём.
— Хорошо, — он резко развернулся к выходу, — раз ты не отвечаешь, мне плевать.
— Адам, стой.
Он остановился, но не обернулся, демонстрируя всю меру своего терпения.
Она подошла ближе, её шёпот был полон огня:
— Я не потерплю в этом доме некрасивого, грубого поведения в отношении девушек. Никогда.
В этот момент в кухню, словно по сигналу, вошёл Томми,
опёрся плечом о косяк, с интересом наблюдая за разворачивающейся сценой:
— О чём разговор, столь напряжённый?
Адам усмехнулся, делая вид, что это его забавляет:
— Ей не нравится мое поведение.
Винали резко ответила
— У девушки на руках огромные синяки. Ей больно.
Адам замолчал. Смотрел на неё долго — слишком долго, его взгляд стал тяжёлым и пронзительным.
— Там не было настолько сильно, чтобы довести до синяков. Она преувеличивает.
— Очевидно — было, я сама видела! — твёрдо парировала Виналия. — Ты не умеешь контролировать свою агрессию. Или не хочешь.
Томми кивнул, вступая в спор на её стороне:
— Тут она права.
Адам лишь недовольно посмотрел на брата.
Витали подняла подбородок, её поза выражала вызов:
— Я не прощу никому насильственных действий над женщинами. Никому. Ты слышишь меня?
Адам ответил с холодной, отстранённой вежливостью, которая была хуже любого крика:
— От моих рук ни одна женщина ещё не пострадала. По-настоящему.
Он уже уходил, но бросил через плечо колкость, предназначенную ранить:
— Даже твой сын.
Томми не удержался и коротко рассмеялся, нарушив напряжённость момента.
Виналия резко обернулась к нему, её глаза полыхали:
— Это совсем не смешно, Томми.
Затем она снова перевела взгляд на Адама, вынося приговор:
— Ты извинишься перед девушкой.
Адам остановился. Медленно, как хищник, повернулся. Его лицо стало каменным.
— Что ты сейчас сказала?
— Ты прекрасно слышал. Ты извинишься перед Лианой. Иначе можешь со мной даже не разговаривать. Я не буду иметь с тобой дела.
Адам выдохнул — коротко, зло, с презрением:
— Ещё чего.
Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Томми лишь развёл руками, поднял брови в комичном недоумении и пожал плечами, будто говоря: «Ну, я пытался».
---
Вечер опустился на особняк тихо, почти бесшумно, как пепел после пожара. Воздух, наполненный страстями, наконец начал остывать и отстаиваться.
Винали поднялась к девочкам с подносом, прекрасно понимая без лишних слов — на общий ужин они не спустятся. Никто не стал бы их заставлять.
Она принесла им две глубокие керамические тарелки с дымящейся пастой в нежном сливочном соусе с шампиньонами, щедро посыпанной тёртым пармезаном. Рядом лежали тёплые, хрустящие булочки, пропитанные ароматным маслом.
На подносе стояли высокие стаканы с холодным лимонадом, по стенкам которых стекали капли, и небольшая фарфоровая мисочка с промытой влажной клубникой.
Эмма, обессиленная переживаниями, почти не притронулась к еде. Она съела пару ложек, больше из вежливости, чем от голода, и снова опустилась на подушки, пытаясь загнать себя в забытье.
Её веки уже смыкались, когда она пробормотала в подушку, обращаясь к сестре:
— Если что — разбуди. Пожалуйста.
Лиана же сидела на краю кровати неподвижно, будто парализованная. Её словно сдавливали эти роскошные стены, этот золотой капкан. Внезапным, резким движением она встала, подошла к шкафу, достала оттуда свободные джинсы на низкой посадке, натянула белый лонг, а свои длинные волосы оставила спадать на плечи.
— Эмма, я выйду. Ненадолго. Мне нужно... подышать. Иначе я сойду с ума.
— Хорошо... — едва услышалось в ответ. Эмма уже проваливалась в глубокий, спасительный сон.
Лиана спустилась по лестнице бесшумно, как тень, надеясь всем существом, что никого не встретит.
Парадная лестница и коридор были пусты. Гостиная — тоже, лишь приглушённый свет освещал пустующие кресла.
Даже её собственные шаги по паркету звучали непривычно громко в этой звенящей тишине.
Она прошла мимо лестницы, через длинный холл с тёмными картинами в золочёных рамах, проскользнула мимо кухни — ни души, и только у стеклянной двери, ведущей в сад, увидела Винали.
Лиана остановилась, её голос прозвучал глухо и устало:
— Скажите, где я могу посидеть... в полной тишине? Чтобы меня никто не трогал.
Винали ничего не спросила. Она просто молча кивнула и жестом повела её через массивную стеклянную дверь.
Сад погружался во тьму, освещённую лишь редкими, мягкими фонарями, отбрасывающими длинные, пляшущие тени.
— Вон там, — сказала она тихо, указывая вглубь сада. — У пруда.
Старая каменная скамейка стояла у небольшого, почти чёрного пруда. Вода была неподвижной и гладкой, как отполированное стекло, и отражала тусклый свет фонаря, лежавшего на ней холодным бликом.
— Сейчас я попрошу отогнать собак, чтобы они не беспокоили тебя, — добавила Виналия.
Лиана лишь молча кивнула. Виналия сказала пару коротких фраз в рацию, и где-то вдалеке, в темноте, раздался сдержанный свист и приглушённые шаги. Собак увели.
Лиана медленно, будто спускаясь в воду, подошла к скамейке, села, поджав под себя ноги, и обхватила их руками. Она взяла телефон и сделала один снимок — мягкий свет, чёрная вода, ощущение пустоты и одиночества. Отправила Крис:
«Пришла подышать. Иначе задохнусь. Напряжение слишком давит».
Ответ пришёл почти мгновенно:
«Боже... Какое красивое, спокойное место среди всего этого кошмара».
Лиана улыбнулась — едва заметно, уголком рта. Впервые за весь день.
Виналия, проводив её взглядом, вернулась в дом
и, уже уходя, тихо бросила через плечо:
— Постарайся не задерживаться здесь одной после десяти.
Затем она поднялась наверх, на второй этаж. Дверь в комнату Адама была приоткрыта. Он сидел в глубоком кожаном кресле, одной рукой удерживая открытую бутылку выдержанного виски. Казалось, он даже не успел как следует начать — сделал всего один глоток и застыл, уставившись в одну точку в полумраке, его мысли были далеко.
Винали остановилась на пороге, не переступая его:
— Девушка внизу. В саду. На той скамейке под фонарём — на вашей с Томми любимой в детстве.
Адам медленно, с неохотой, повернул голову. Движение было ленивым, будто он возвращался из очень далёкого путешествия.
— И что от меня требуется? — его голос был низким и безразличным.
— Пойди и извинись перед ней. У неё на руках твои синяки. Большие. И она там совсем одна.
Адам молчал несколько секунд. Сначала его взгляд оставался пустым, будто он не понял или не расслышал. Потом — понял. Сознание вернулось в его глаза, но не принесло с собой ни раскаяния, ни желания действовать.
Он встал. Без спешки, с почти театральной медлительностью. Сделал ещё один длинный глоток прямо из горлышка, и прошёл мимо Виналии, не удостоив её взглядом.
Она слышала только его шаги по ковру в коридоре, которые становились всё тише и дальше.
Он спускался по лестнице так, будто его ничто в этом мире не касалось — лениво, небрежно, одна рука в кармане брюк, в другой бутылка виски, движения плавные и уверенные. Его чёрная рубашка сидела безупречно, воротник был расстёгнут, а рукава совсем немного закатаны, открывая сильные руки. Тёмные брюки, чуть влажные от недавнего душа тёмные волосы, и выражение лица — отстранённое, почти скучающее. Он шёл не потому, что чувствовал вину, а потому, что ему в данный момент было нечего делать.
В саду царила глубокая, почти осязаемая тишина. Лишь изредка её нарушал плеск воды в пруду и убаюкивающий шелест ночного ветра в листве клёна.
Адам вышел на гравийную дорожку, на мгновение задержался, огляделся и увидел её спину.
Лиана сидела, поджав под себя ноги, её плечи изредка вздрагивали. Телефон лежал на скамейке рядом, экран давно потух.
Она так глубоко ушла в себя, что даже не услышала его бесшумного приближения по мягкой траве.
И он замер в нескольких шагах, наблюдая за ней. Его лицо не выражало никаких эмоций. Он стоял, не зная, что выбрать — сделать этот последний шаг и нарушить её уединение, или развернуться и уйти, оставив всё как есть.
Он подошёл ближе — медленно, без единого звука, растворяясь в тенях, которые отбрасывал старый клён. На секунду он замер позади неё, будто давая ей последний шанс заметить его, и уйти.
Но Лиана, погружённая в свои мысли, не шевельнулась.
Адам опустился на скамейку рядом.
Достаточно близко, чтобы она почувствовала исходящее от него тепло и запах дорогого виски с нотками дубового дерева,
но не настолько, чтобы физически нарушить её личное пространство.
Лиана мгновенно замерла. Боковым зрением она узнала его высокую, мощную фигуру, тот самый силуэт, который теперь ассоциировался у неё только с болью и унижением.
Она опустила ноги с лавки на землю и инстинктивно скрестила руки на груди, создав между ними невидимый, но непреодолимый барьер.
Адам поставил полупустую бутылку виски на широкий деревянный подлокотник скамьи,
откинулся назад, развалившись с видом полного хозяина положения, и вытянул ноги.
Одну руку он небрежно завёл за её спину —
не касаясь плеча, но так, что она чувствовала это вторжение в своё пространство с точностью до миллиметра.
Молчание тянулось, становясь всё более гнетущим и звонким.
Лиана первая не выдержала
— Зачем ты пришёл?
Он даже не повернул к ней головы, его взгляд был устремлён на тёмную воду пруда.
— Захотел — и пришёл.
Она медленно, повернулась к нему, и в её глазах пылал холодный огонь:
— Я хотела побыть наедине. Совсем одной.
Он всего лишь пожал плечом, едва заметное движение, которое выдавало полное пренебрежение к её желаниям:
— Ну что ж... Побудешь наедине со мной.
Снова тишина. Холодная, жгучая, наэлектризованная, словно воздух за секунду до удара молнии.
И тогда Адам опустил руку — его пальцы, тёплые и твёрдые, легли на её локоть, прямо на тот самый синяк. Он не сильно сжал, скорее, примерился, будто проверяя границы её боли.
Лиана резко вздрогнула, как от удара током:
— Ай! — хсдавленный звук сорвался с её губ против воли.
Она отдёрнула руку, прижав её к груди, и посмотрела на него с такой острой ненавистью, что, казалось, воздух между ними закипел.
— Больше не смей меня трогать.
Он приподнялся на локтях, и в его глазах, наконец, мелькнул проблеск чего-то — не раскаяния, а скорее клинического интереса.
— Тебе правда так больно?
— Ну а что ты думал? — её голос задрожал от ярости и обиды. — После того, как ты вцепился в мои руки? Должно было быть приятно? Мне кажется, ты просто болен. Болен на голову.
Он усмехнулся — коротко, беззвучно, без единой искорки веселья:
— Ты любишь ставить диагнозы, доктор?
— Это не диагноз, — прошипела она. — Это констатация факта.
Он придвинулся ближе — всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы она всей кожей ощутила опасный жар его тела, исходящий сквозь тонкую ткань его рубашки.
— Ты же у нас психолог, — произнёс он низко, почти интимно. — Двадцать три года. Закончила с отличием.
— Тебе какое до этого дело? — выдохнула она, чувствуя, как учащается её пульс.
Он пристально посмотрел на неё в упор, и в этом взгляде было что-то хищное.
— Любопытно.
— Что именно? — не удержалась она.
— Почему девушка, которая четыре года училась копаться в чужих головах и расставлять всё по полочкам, — его голос стал тише , — сама сидит в саду, как затравленный зверь, и не знает, куда деться от собственных мыслей.
Лиана замолчала. Её дыхание, ранее сбивчивое, стало тише и глубже, будто она пыталась взять себя в руки перед лицом этой неумолимой силы.
— У всех бывают моменты слабости, — сказала она, глядя куда-то мимо него. — Когда моральных сил просто не остаётся.
— Не у всех, — спокойно, как констатацию, бросил он. — Только у слабых.
Лиана смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто впервые увидела настоящую, бездонную пропасть, скрытую за его маской холодной красоты.
Адам снова повернулся к пруду, будто потеряв интерес.
— Из-за меня ты здесь?
Она не ответила сразу, борясь с комом в горле.
— Отчасти, — наконец выдохнула она.
— Значит, всё-таки больно, — произнёс он не как вопрос, а как окончательный, беспристрастный вердикт.
— Ты поступаешь жестоко.
Он снова наклонился к ней — медленно, неотвратимо, как лавина. Их колени почти коснулись.
— Я мог поступить гораздо, гораздо хуже. И ты должна быть благодарна, что я этого не сделал.
Лиана выпрямила спину и резко отодвинулась, насколько позволяла скамья, пытаясь восстановить разрушенную им дистанцию.
— Знаешь, что в тебе странно? — прошептал он, снова приближаясь, заставляя её чувствовать каждое слово как физическое прикосновение. — Чем сильнее ты на меня злишься... Чем яростнее отталкиваешь... Тем больше мне хочется подойти ближе.
Она не успела ответить.
Он вытянул руку и кончиками пальцев коснулся её подбородка, приподняв его едва заметным движением. Прикосновение было тёплым, уверенным — не спрашивающим, а утверждающим. Затем его пальцы скользнули выше, к её щеке, большим пальцем медленно провёл по коже, словно стирая что-то невидимое.
Он наклонился ближе.
Она поняла, что он собирается сделать, но не отстранилась — просто медленно выдохнула, не сводя с него взгляда.
Его губы коснулись сначала её верхней губы — почти невесомо, как проба. Он задержался там всего на секунду, тёплым, горячим дыханием касаясь её кожи. Затем его нижняя губа легла на её нижнюю, плавно, медленно, так, будто он намеренно растягивал момент.
Слегка чувствовался алкоголь— не резкий, а тёплый, смешанный с чем-то знакомым, почти притягательным.
Второй поцелуй был уже глубже. Он наклонился сильнее, его губы стали настойчивее, уверенные движения сменили осторожность. Она на мгновение потеряла равновесие, и её руки сами по себе упали ему на плечи — пальцы вцепились в ткань, будто это было единственное, за что можно удержаться.
Он притянул её к себе за талию — не резко, но так, что расстояние между ними исчезло. Чуть наклонил голову, и поцелуй стал другим: более уверенным, более твёрдым, уже без паузы.
Он отстранился всего на вдох — так близко, что их губы всё ещё касались уголками. Его взгляд скользнул по её лицу, и не говоря ни слова, он снова поцеловал её — на этот раз так, будто уже не собирался останавливаться.
Она почувствовала его тело сразу — не поцелуем, а тем, как он держал её. Сквозь ткань рубашки ощущалась жара его кожи, плотность мышц. Он был близко, слишком близко.
Её руки сначала просто лежали на его плечах, но когда он притянул её за талию, она невольно сжала пальцы, почувствовав под ладонями крепкие, напряжённые мышцы. Он держал её одной рукой — уверенно, почти властно, а вторая поднялась выше, скользнув в её волосы. Его пальцы легли на макушку, медленно, как будто он фиксировал каждое движение, не давая ей отстраниться.
Она одной рукой удерживала его запястье на своей талии, будто пытаясь замедлить, но сама же и не отпускала. Другой — всё ещё лежала на его плече, чувствуя, как он дышит: коротко, глубоко, неровно.
Поцелуй менялся.
То, что начиналось медленно, осторожно, превратилось в нечто другое — в нарастающую, уверенную страсть. Его губы стали настойчивее, движения твёрже, он притянул её ближе, так что между ними уже не осталось ни сантиметра.
Она тихо выдохнула ему в губы, почувствовав, что теряет контроль над собственным телом. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбилось. Он углубил поцелуй, и в этот момент его рука в её волосах слегка сжала пряди, удерживая её ближе.
Это было слишком.
Она попыталась чуть замедлить его, коснулась пальцами его плеч, словно намекая, но не отталкивая. Однако даже в этом движении не было желания остановиться — только попытка вернуть себе хоть каплю воздуха.
Он почувствовал её паузу и прижал сильнее, губами скользнув по её нижней губе так медленно, что у неё дрогнули колени. Она снова вцепилась в его плечи, уже не думая о том, чтобы остановить — только о том, чтобы не потерять опору.
Его рука, та, что удерживала её за талию, медленно скользнула ниже — сначала по линии талии, затем по изгибу бёдер. Его пальцы легли на её бедро уверенно, почти жадно, будто он хотел почувствовать её ближе, сильнее, полностью.
У неё перехватило дыхание. От его прикосновения по всему телу побежали горячие волны, и на секунду она даже не смогла подумать — только чувствовала.
Она никогда в жизни не испытывала ничего подобного.
Такого накала эмоций, от которого слабели колени.
Такой смеси тепла, страха, желания и невозможного притяжения.
Его губы спустились ниже, и он начал целовать ее уже в шею— горячие, настойчивые, жадные поцелуи. Он дышал тяжело, ровно, и она почти физически ощущала его вожделение, его желание — прямое, не скрываемое, совершенно безумное.
И это было слишком.
Слишком близко.
Слишком сильно.
Слишком реально.
Тем временем внутри особняка
Винали шла по коридору и заметила близняшек, которые, смеясь, перешёптывались и протирали одну и ту же вазу уже несколько минут, совсем забыв о работе.
Она остановилась рядом, выпрямилась и холодно сказала:
— Гретта и Гратта, работать — не значит играться вещами.
Пожалуйста, займитесь делом.
Близняшки сразу притихли, переглянулись и поспешно разошлись в разные стороны.
В этот момент по лестнице спустилась Эмма.
— Винали, вы не видели Лиану? — спросила она, нервно сжимая перила.
Винали повернулась к ней всё ещё строгим взглядом, но голос смягчился:
— Она в саду. Возле пруда, на лавочке под фонарём.
Эмма не стала уточнять — сразу направилась к выходу.
Винали наблюдала за ней секунд десять, и вдруг лицо её резко напряглось:
она вспомнила, что в ту же сторону ушёл Адам.
— Эмма, подожди! — крикнула она и поспешила вслед.
Но Эмма уже вышла в сад.
Она остановилась всего в нескольких метрах от лавочки.
Под светом фонаря было видно отчётливо:
Адам сидел рядом с Лианой,
И они целовались — медленно, глубоко, будто забыв о мире.
Эмма застыла на месте.
Винали догнала её, взглянула туда — и тоже остановилась, растеряв всю строгость.
Эмма прошептала, широко раскрытыми глазами:
— Вы... вы тоже это видите? Или я схожу с ума?
Винали осторожно взяла её под руку:
— Дорогая, пойдём.
Лучше не вмешиваться.
Эмма позволила увести себя назад, всё ещё в шоке,
тихо повторяя:
— Не может быть... не может быть...
А в саду под фонарём
Адам и Лиана продолжали целоваться.
Лиана вдруг осознала, как быстро всё происходит, и попыталась притормозить его сильнее — не просто мягким жестом, а уже более настойчиво: её рука сжала его плечо, другая рука остановила его движение по бедру.
Но он словно не сразу понял — как будто в эти несколько секунд был полностью увлечён ею, потонув в поцелуе. Он продолжил ещё мгновение, всё таким же уверенным, голодным движением губ, а его рука на её бедре будто бы хотела задержаться.
Она на секунду отстранилась, уже сильнее попыталась его остановить рукой и прошептала его имя:
— Адам... — тихо, хрипло, умоляюще, — и только это заставило его замедлиться.
Он остановился неохотно.
Его дыхание всё ещё было неровным, пальцы на её бедре всё ещё держали её, но он постепенно расслабил хватку, будто возвращая себе контроль. Губы его замедлились, стали мягче, тише, пока он наконец не отстранился на пару сантиметров, всё ещё держа её за талию, будто боялся отпустить полностью.
Его взгляд был тёмным, тяжёлым, полным того самого желания, от которого у неё снова перехватило дыхание. Но он остановился — только потому, что она попросила.
Лиана села ровнее — дыхание сбивалось, сердце било в висках.
Адам ещё секунду держал её за талию, будто не сразу понял, что поцелуй закончился.
Затем он тоже выпрямился, откинулся на спинку скамейки, тяжело выдыхая.
Он смотрел на неё чуть прищурено, с легкой улыбкой — той, что у него появлялась только когда что-то нравилось слишком сильно.
Внутри поднялось странное, давно забытое чувство, похожее на адреналин.
Он задержал взгляд на её губах: припухлых, красных, как будто их касался огонь.
«Давно такого не ощущал» пронеслось у него в голове.
Мысль вызвала у него ярость быстрее, чем удовольствие.
Улыбка исчезла.
Он поднял бутылку виски, протянул ей — уже без мягкости:
— Будешь?
Лиана моргнула, словно только сейчас пришла в себя.
Вся раскрасневшаяся, растерянная.
— Нет... — выдавила она. — Мне... мне уже пора.
Она резко поднялась.
Адам тоже сдвинулся, не вставая, голос у него стал ниже и жестче:
— Подожди.
Она остановилась, но даже не обернулась:
— Зачем?
— Я не заканчивал диалог. — сказал он грубо, требовательно.
Лиана всё же повернулась — глаза ясные, но колючие:
— Мне правда нужно идти.
Она развернулась и почти сбежала по дорожке, будто спасалась.
Шаги быстро растворялись в темноте сада.
Адам остался сидеть один, с бутылкой в руке и горящим раздражением в груди.
Он провёл ладонью по лицу и тихо хмыкнул:
— Ну давай, убегай...Посмотрим сколько еще будешь бегать от меня.
Он откинулся назад, закрыл глаза, но поцелуй всё ещё стоял в голове —
слишком отчётливо, слишком реально, слишком не по его правилам.
В тени, за линией фонаря, стоял мужчина.
Тихий, неподвижный, почти растворённый в ночи.
Он говорил в телефон тихо, почти шёпотом, будто ночь могла подслушать:
— Возникла проблемка.
На другом конце провода голос Энгимона прозвучал лениво, без интереса:
— Что там у тебя?
Мужчина не сводил взгляда со скамейки:
— Девчонка. У неё... что-то с Адамом Харрингтоном.
На секунду Энгимон даже усмехнулся:
— Ну и что? Если он развлекается с ней на раз-два — это не проблема.
Но затем голос его резко изменился.
Стало тихо. Тише ветра.
— ...если она его возлюбленная, — произнёс он медленно, — тогда всё очень сильно усложняется.
Мужчина напрягся:
— В каком плане усложняется?
Энгимон ответил уже жёстко, без тени сомнений:
— Воевать с Адамом Харрингтоном и так непросто.
Если она ему дорога — тронуть её будет практически невозможно.
Несколько секунд тишины.
— Продолжать за ней следить? — спросил мужчина.
— Продолжай работать на нас и делать всё, что я говорю.
Ты отлично справляешься, Марк.
Связь оборвалась.
Мужчина опустил руку с телефоном,
медленно втянул воздух
и растворился в темноте сада,
будто его там никогда и не было.