Во власти Мафии| 18+

«Мы боимся не того, что видим во тьме, а того, что можем там увидеть.»
— М. Г. Льюис

Лиана сделала несколько нерешительных шагов назад, пытаясь понять, действительно ли мужчина движется к ней или это лишь проделки алкоголя. Голова слегка кружилась, мир будто дрожал, но она упрямо старалась держаться ровнее.

Силуэт впереди становился всё чётче. Мужчина был крупным, широким в плечах — таким, которому нет нужды спешить. Одного его вида хватало, чтобы по коже пробежал холод.
Лиана моргнула, пытаясь сфокусироваться. Нервная дрожь взметнулась, как пламя.
Она отступила ещё.
Но он продолжил идти.

— Ну нет... — прошептала она, резко развернувшись.

Слишком резко — едва не потеряв равновесие. Но всё же побежала к дверям отеля. Рывком влетела внутрь. Перед тем как дверь захлопнулась, она ещё успела увидеть: мужчина сорвался за ней — быстро, уверенно.

Внутренний зал ударил по чувствам сразу — шум, голоса, музыка, свет. Всё смешалось в один большой гул. Лиана резко оглянулась. Мужчина действительно вошёл следом. Его лицо было напряжённым, сосредоточенным — будто он знал, кого ищет.

Паника вспыхнула ещё сильнее, чем действие алкоголя. Лиана метнулась вперёд и тут же врезалась в чьё-то плечо — твёрдое, крепкое. Она едва удержалась на ногах.

— Аккуратнее, — раздался спокойный голос.

Она подняла глаза — перед ней стояли Кевин и Эмма.

Кевин улыбнулся — тепло, по-доброму. Но в этой улыбке была искорка чего-то более живого, дерзкого. Взгляд внимательный, быстро оценивающий — без грубости, но уверенный.

— Я... я случайно, — пробормотала Лиана, всё ещё ловя дыхание.

— Ли, что с тобой? — Эмма испуганно положила руки на ее плечи

Кевин чуть наклонился, стараясь встретить её взгляд:
— Почему ты бежишь? Всё в порядке?
Лиана дрожащей рукой указала назад.

— Там... за мной кто-то шёл. С улицы. Он... он направился прямо ко мне.

Эмма тут же обернулась, оглядывая толпу.
— Но здесь никого нет, — тихо сказала она.
И правда — мужчина исчез.

— Ты уверена, что он шёл именно за тобой? — спокойно спросил Кевин. Ни тени насмешки — лишь забота. — Тут полно охраны, никто бы просто так не прошёл. Может, ты испугалась... после виски?

Лиана замолчала, оглядываясь. Свет, музыка, люди — всё становилось чуть яснее.
— Возможно... — выдохнула она. — Может, и правда показалось.

Кевин мягко улыбнулся — улыбкой, которая сама по себе умела успокаивать.
Он протянул руку:

— Кевин Харингтон. Рад познакомиться.

Лиана почти автоматически вложила ладонь в его — тёплую, уверенную.
— Лиана. Мне тоже приятно.

— Он меня уже уговаривает пойти к ним за стол, — радостно сказала Эмма.

— Конечно, — Кевин слегка усмехнулся. — Я и не знал, что у Дэни такие взрослые и... очень упрямые дочери. А он нам как родной.

Лиана вскинула бровь:
— Мы тоже не знали, что у него есть такая... компания.

Кевин тихо рассмеялся — легко, заразительно.
— Тем более повод познакомиться, — улыбнулся он. — Пойдёмте. Я вас провожу.

Лиана нахмурилась:
— Не думаю, что нас там будут рады видеть.

Кевин скрестил руки, ухмыльнулся чуть мальчишески, но уверенно:
— Да ладно. Они уже выпили. Они будут рады даже если сюда зайдёт их враг, не то что вы.

— Уверен? — сухо уточнила Эмма.

— На сто процентов.
Он кивнул.
— Двадцать— и уйдёте, если захотите.

Эмма согласилась сразу, Лиана тяжело выдохнула — и поддалась.

Когда они вошли в зал, шум вокруг стал чуть тише — или им так показалось. Несколько голов повернулись в их сторону. Освещение падало мягкими бликами на стол, где сидела вся компания.
Первой Лиана увидела выразительно-недовольное лицо Адама, который еле заметно закатил глаза, увидев их троих.

Когда они подошли, компания мужчин уже собиралась уходить.
Винсент застёгивал пиджак, Энцо допивал остаток виски.

— Нам пора. Дела, — сказал Винсент. — Поехали, Дэни?

Дэниэл уже поднял глаза — но, увидев дочерей, замешкался.
Он хотел уходить, но сомнение мелькнуло в лице.
— Подождите, — сказал он тихо. — Девочки... вы уверены, что хотите оставаться здесь? Может, поднялись бы к себе?

Эмма возразила
— Пап, ну мы же только пришли.

Лиана молчала, чувствуя неприятное сжатие внутри.
Сидеть за одним столом с тремя Харингтонами... особенно с Адамом...
Решение сомнительное.

Дэниэл нахмурился:
— Мне не нравится оставлять вас одних.

Кевин положил ему руку на плечо
— Дэн, серьёзно. Они с нами. Десять минут отдохнут и поднимутся. А ты езжай спокойно. Девчонкам хоть немного расслабиться нужно.

Томми кивнул
— Мы присмотрим. Всё нормально будет.

Адам сидел молча, взгляд опущен...
Но стоило ему услышать просьбу — он поднял глаза.
— Пусть остаются, — коротко сказал он.

Дэниэл чуть замер — не ожидая именно от него согласия — но всё же кивнул.

— Ладно. Но недолго. Пятнадцать минут. Поняли?

— Да. — Ответила Эмма

Лиана опустилась на стул осторожно — так, словно садилась не за стол, а на край пропасти.
Стол был длинным, массивным, тёмное дерево отражало мягкий золотистый свет ламп. Бокалы искрились, посуда тонко звенела — всё казалось слишком ярким, слишком громким для её затуманенного сознания.

И, конечно же, напротив сидел он.
Адам поднял взгляд медленно. Пронзительный, слишком внимательный, чересчур холодный для шумного зала. Лиана будто физически ощутила, как этот взгляд оценивает её — не поверхностно, а глубже, чем хотелось бы.

Кевин устроился ближе, дружелюбно подавшись вперёд. На его лице играла лёгкая, уверенная улыбка — та, что обычно принадлежит человеку, привыкшему быть центром внимания.

— Ну что, — начал он легко, — с Эммой мы уже знакомы.
Он кивнул сестре.
— А вот с тобой, Лиана, никак не выпадал случай поговорить. Странно. Наши отцы уже столько лет вместе работают, почти семья. Обычно мы пересекаемся со всеми, кто в нашем кругу.

Лиана чуть склонила голову, поправляя прядь, сползающую с плеча.
— А кто входит в вашу «семью»?

Но ответить Кевин не успел.
Адам усмехнулся коротко, наклонив голову вбок. В этом движении было всё сразу — раздражение, интерес, вызов.

— Да, Давай. Теперь еще и ты решила задавать вопросы? — его голос был низким, сухим. — Прямо как твоя сестра.
Он сказал это так, будто её вопрос — провокация.

Лиана даже не повернула к нему головы.
И именно это, судя по тому, как напряглась его челюсть, разозлило Адама.

Как будто его игнорировали впервые.

Томми, самый мягкий, и пьяный за этим столом, поспешил перехватить разговор:
— Наша семья — это мы, — он кивнул на мужчин вокруг. — Кевин, Адам, я. Наши родители работают вместе и дружат. Винсент, Дэниел, Энсо — вся их команда. Все мужчины, имен перечислять не буду , кто входят в наш круг.

— Понятно, — спокойно сказала Лиана.
Но взгляда на Адама так и не перевела.

Кевин хлопнул ладонями по столу — негромко, но достаточно, чтобы собрать внимание
— Так! Разговор разговорами, но... выпьем? За знакомство хотя бы.
Он посмотрел на девушек:
— И что будете есть?

Эмма закатила глаза
— Мы уже достаточно выпили, если честно.

Лиана на мгновение прижала пальцы к виску — алкоголь уже мягко тянул вниз, размывая границы вокруг, — но всё же произнесла
— В принципе... можно ещё немного.

Кевин сразу подал знак официанту. Через несколько секунд перед ними поставили высокий графин густого янтарного виски. В свете ламп он сиял рыжим золотом — чем-то слишком тёплым и слишком опасным одновременно.

Официант разлил порции.
Адам взял свой бокал первым — медленно, лениво, будто заранее знал, что будет наблюдать за тем, как пьют остальные.

Лиана подняла свою порцию — бокал оказался тяжёлым, холодным.
Она смотрела на жидкость, и внезапно её пронзило неприятное ощущение:
она пожалела.
Пожалела, что согласилась прийти.
Пожалела, что хочет ещё пить.
Пожалела, что сидит именно здесь.
Но отступать было поздно.
Все подняли бокалы, и она подняла свой.
Холодное стекло коснулось её губ.
Глоток обжёг горло — тёпло, резко.
Тело стало легче.
Но вовсе не в лучшую сторону.
Виски обжёг горло, растворился в груди слишком тёплой волной.

Томми, смеясь, и шатаясь поднял свой бокал:
— Да ну, по одному глотку? Давайте ещё. За хорошую компанию!

Он даже не дал никому возразить — уже разливал следующую порцию.
Лиана не заметила, когда перед ней снова оказался наполненный бокал. Она почти автоматически подняла его, сделала глоток — и мир вокруг поплыл ещё сильнее. Эмма что-то болтала, смеялась над собственными шутками, Кевин живо подхватывал, перекидываясь фразами играючи, будто их троих связывал старый дружеский язык.
А у Лианы всё вокруг становилось мягче, расплывчато.
Слишком.

Она перевела взгляд на Адама — и в тот же миг голова закружилась сильнее. Будто его взгляд качнул пол под ногами.
Он это заметил.

— Кажется, кое-кто здесь перебрал, — произнёс он сухо, глядя прямо на неё.
Слова вошли под кожу, кольнули раздражением — странным, острым.
Как будто именно от него она не хотела слышать этого вдвойне.
Лиана подняла глаза, встретила его взгляд и, с трудом удерживая фокус, произнесла:

— Даже если так, тебя это не касается.
Вышло резче, чем она планировала.
Но уже было поздно.
Она резко повернулась к Эмме:
— Я сейчас приду.

— Да-да, — Эмма махнула рукой, даже не заметив её состояния, — всё нормально?

— Да, всё хорошо, — сказала Лиана вслух.
Но внутри пронеслось: Почему только меня накрыло так сильно?..

Она встала.
Мир качнулся, взялся волнами. Ноги слушались плохо. Но показать слабость — ни за что. Она почти физически чувствовала взгляд Адама в спину, будто он изучал каждый её шаг.
Собрав остатки сил, она дошла до выхода из зала, затем — до туалета.

Дверь захлопнулась.
Она едва не упала на колени, добравшись до кабинки.
Присела рядом с унитазом, готовясь сорваться... но тут же резко отшатнулась.
Нет. Нет. Только не это.
С детства рвота была для неё худшим кошмаром — она терпела всё, только не это.
Пять минут она просто сидела, пытаясь дышать ровнее.
Потом заставила себя подняться.

Вышла из кабинки, подошла к раковине. Люди входили и выходили, кто-то мельком смотрел в зеркало — обычная жизнь, обычный шум, а её голова кружилась так сильно, что края отражения плавали.
Она включила холодную воду, умылась.
Сквозь мутный туман отметила: выглядит она... нормально. Свежо даже. Бледная, но не ужасно.
И тут — стук.
Глухой, уверенный.
Она вздрогнула.

Туалет ведь общий. Зачем вообще стучать?
Её сердце болезненно сжалось при мысли, что это может быть тот мужчина с улицы. Она замерла, ничего не отвечая.
Стук повторился, настойчивее.

— Это кто? — выдавила она. — Вы же можете... зайти.
Пауза.
И голос.

— Выходи.

Её сердце ударило так резко, что стало трудно вдохнуть.
Это был Адам.

Она сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается — страх, раздражение, слабость, непонятная тяжесть. Он здесь.

— Ч-что? — спросила она тихо, будто надеясь, что ослышалась.

— Я тебе сказал, выйди, — повторил он уже громче.

Внутри что-то дрогнуло.
Лиана открыла дверь — медленно, опираясь рукой, чтобы не выдать, насколько качается пол.
Адам стоял, чуть облокотившись плечом о дверной проём.
Высокий. Спокойный. Но взгляд — прожигающий сверху вниз так, что стало жарко под кожей.

— Ты плохо себя чувствуешь ? — спросил он ровно.

— С чего ты взял? — она попыталась удержать голос.

Адам склонил голову чуть в сторону.
— А ты думала, это незаметно?
Его тон был не осуждающим — хуже.
Он был уверенным.
Слишком уверенным.
Словно он понимал её лучше, чем ей бы хотелось.

— Всё нормально, — выдохнула Лиана и попыталась закрыть дверь.
Адам поставил ладонь, не дав створке даже сдвинуться.

— Выйди, — сказал он спокойно, но так, что спорить было бесполезно. — Сейчас пойдём к тебе в номер.

Она прищурилась, пьяно, упрямо:
— А ты зачем за мной идёшь в номер?

— Со мной ты никуда не идёшь, можешь не переживать, — отрезал он.

— Я и не переживаю, — она резко, почти обиженно, бросила это, сделав шаг назад.
— И вообще.. — В груди подкатило желание уколоть его. Сказать что-то вроде: после того, что было в лифте, я бы вообще с тобой не... Но она запнулась на полуслове. Это было глупо.
Но он уловил.

Адам чуть наклонил голову:
— Вообще что?

Она отвела взгляд, упрямо мотнула головой:
— Ничего. Я сама доберусь до своего номера. Можешь уходить.

Адам коротко, ехидно, качнул головой:
— Ну давай. Пройди хотя бы метр спокойно.

— Я возьму и пройду, — бросила она.
И, не подумав, нагнулась и начала снимать каблуки.
Получилось... слишком плавно.
Слишком мягко.
Слишком красиво, чтобы не привлечь внимание.
Он наблюдал за тем , как это движение выглядит — медленное, женственное, будто взятое из сцены, в которой она играет роль, к которой не готовилась.

Она подала ему каблуки — просто сунула в руки, будто это нормально.

Адам на секунду замер, глядя на туфли в своей ладони, как на нечто нелепое и одновременно смешное.
Его губы дрогнули в короткой ухмылке.
— Серьёзно? — только и сказал он.

Она уже разворачивалась, чтобы идти. Сделала шаг. Второй. Третий — и всё ещё держалась.
Но мир качнулся сильнее.
А потом — исчез пол.
Она даже не успела понять, что произошло.
Её ноги просто перестали касаться пола.
Тело поднялось.
Чьи-то руки — крепкие, спокойные — подхватили её снизу, удерживая так легко, будто она весила меньше воздуха.

Адам нес её на руках.

Это было настолько неожиданно, что Лиана даже перестала дышать. Мир сузился до его плеча рядом, до запаха, до тепла, до ощущения, что она не падает.
Что её держат.

— Ч-что ты делаешь? — выдохнула она, и голос сорвался.

— Я не хочу за этим долго наблюдать, — сказал он ровно, даже чуть раздражённо, словно несёт не девушку, а очередную проблему.

— Ты что... меня несёшь на руках? — спросила она почти шёпотом.

— Ну как видишь.

— Зачем тебе это? Я спокойно могу дойти сама, — пробормотала она, зацепившись пальцами за его рубашку, будто боялась случайно упасть.

— Потому что, так быстрее. У меня нет много времени на тебя.

Она хотела ему возразить.
Но слова растворялись в голове, как мел.
Пьяное тепло обволакивало, голова кружилась, а ощущение, что он держит её уверенно и легко, растекалось по телу чем-то странным, пугающим... и безопасным одновременно.
Они уже поднимались по лестнице, и каждое его движение было выверенным, почти бесшумным. Люди в холле оборачивались — кто-то удивлённо, кто-то с интересом. Но Адам не обращал ни на кого внимания.
Только на неё.

— Где твой номер? — спросил он, не останавливаясь.
Голос был низкий, спокойный — и почему-то от него сердце забилось сильнее.

— Я... не помню, какой у меня номер, — пробормотала Лиана, глядя куда-то мимо его плеча.

Адам выдохнул так, будто ему сейчас дали в руки не девушку, а мешок с кирпичами.
— Прекрасно, — буркнул он, закатывая глаза.

Он перехватил её удобнее, подступил к лифту и нажал кнопку сам.
Лиана прищурилась:
— А ты откуда знаешь, какой у меня номер?

— Догадался, — отрезал он с ехидцей.

— Нет, ну правда... откуда ты знаешь... какой у меня номер квартиры? — язык запутывался, она говорила медленно, растягивая слова.

— Я знаю. Просто знаю, — коротко, отрывисто.

Она подозрительно прищурилась:
— Ты следишь за мной?

Адам повернул к ней голову
— Замолчи, — сказал он тихо, но жёстко. — Сейчас донесу тебя и без твоих вопросов обойдусь.

Лиана внутренне вспыхнула: и злость, и растерянность, и какой-то странный смех внутри груди.
То ли алкоголь, то ли сам факт, что она висит у него на руках.
Она заметила, как на них смотрят люди — одни удивлённо, другие с интересом, кто-то с сомнением.
Но Адам шёл уверенно, будто нес ее на руках каждый день.
Лиана же чувствовала себя так, словно её тащат через сцену, где она не репетировала.

Когда дошли до этажа, он остановился перед коридором.

— Вроде какая-то из этих, — пробормотал он.

— Вот эта, — указала она пальцем, едва фокусируя взгляд.

Он подошёл, свободной рукой достал ключ-карту, открыл дверь.
Поставил её на ноги — осторожно, но она всё равно покачнулась.
И вдруг — без предупреждения, без осмысления — она выпалила:

— Подожди.

Он поднял бровь:
— Что ещё?

— Отнеси меня... в саму кровать.

Он моргнул.
— Что ты несёшь?

— Ну раз ты уже несёшь... — она попыталась найти логическую связь, но алкоголь её предал. — Донеси до кровати.

Внутри неё промелькнула мысль:
«Он что, думает, что только ему можно всё? Ну нет. Я тоже могу воспользоваться моментом.»

Адам посмотрел на неё так долго, будто оценивал, не смеялась ли она.
Но потом тяжело выдохнул, снова подхватил её под колени и спину.
Он вошёл внутрь, понёс её ровно, без рывков. Его лицо оставалось тем же — спокойным, даже слегка скучающим, но в движениях была аккуратность, которой она от него не ожидала.
Он опустил её на кровать так осторожно, будто она могла расколоться.

— Всё. — сказал он тихо, почти раздражённо, но без злобы. — Наконец-то.

— Это было... неожиданно, — выдохнула она, глядя в потолок. — Но... спасибо.

Голова закружилась сильнее. Она повернулась на бок, закрыла глаза, пытаясь выравнять дыхание.
Комната плавала, стены будто двигались.
И вдруг — мягкое касание.
На неё легло одеяло.
Он аккуратно, почти незаметно, накрыл её.
И эта забота — тихая, необъявленная, неожиданная — пронзила сильнее, чем виски.
Он ещё и накрыл меня?..
Лиана едва не раскрыла глаза от удивления, но не смогла — голова кружилась, а тело тянуло вниз, в мягкость.
И от этого стало одновременно страшно... и странно спокойно.

Адам спустился вниз в холл, к тому чуть приглушённому шуму, который оставался после пира.

Эмма стояла чуть в стороне от столов — телефон в одной руке, в другой уже свой и Лианин, который она успела забрать со стола. Она оглядывалась по сторонам, будто боялась, что сестра исчезла где-то между столиков.
Она только что сказала что-то Кевину и Томми, и, увидев Адама, подняла голову:

— Я пойду поищу Лиану, — сказала она, уже делая шаг.

— Она ушла в свой номер, — сухо бросил Адам.

Эмма нахмурилась:
— В свой номер?

— Да, — он посмотрел на неё так, будто устал от повторов. — Ты с первого раза не
Слышишь?

Кевин поднял голову, резко, словно его задело.
— Не нужно так грубо разговаривать, Адам, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Она просто переспросила.

Эмма махнула рукой, пытаясь не обращать внимания на их тон.
— Лиана не могла уйти, ничего мне не сказав, — тихо, но уверенно сказала она.

Адам пожал плечами:
— Ну иди, поднимись и спроси у неё сама, почему она ушла, ничего тебе не сказав.

Эмма недоверчиво посмотрела на него, но спорить сил не было.
— Ладно... — она вздохнула. — Мне тоже пора. Было приятно провести время, Кевин.
Всего хорошего.

— И тебе, — улыбнулся он тепло.

Эмма развернулась и пошла к лифту.
Пьяная — заметно. Но не так сильно, как Лиана. Её шаги были мягкими, покачивающимися, будто она шла не по полу, а по пружинистой поверхности. Она опиралась на стену лифта ладонью, когда двери закрывались.

Путь до этажа занял всего пару секунд, но ей показалось — целую минуту.
Она дошла до номера, не сразу попав ключ-картой в замок, но наконец дверь щёлкнула.
Эмма вошла, включила свет.
Лиана спала, свернувшись клубком, одеяло аккуратно наброшено.

— Ты серьёзно? — сказала она с обидой, хрипловато, всё ещё пьяно.

Лиана медленно повернула голову к свету, щурясь так, будто лампа была прожектором.
— Что такое?.. — хрипло пробормотала она.

Эмма поставила телефоны на тумбу, упёрла руки в бока:
— Как ты могла уйти, оставив меня с ними одну?

— Пожалуйста... — выдохнула Лиана, еле шевеля губами. — Завтра всё расскажу...

— Да-да, расскажешь, — пробурчала Эмма, но уже без злости, слишком устала, чтобы злиться.

Она плюхнулась рядом на кровать, тяжело выдохнула.
Лежала так пару секунд, пока потолок не накренился куда-то влево.
И вдруг:

— Ой... — Эмма резко села. — Ой, нет... нет, нет...

Она подскочила, бросилась к ванной, почти спотыкаясь на повороте.
Через секунду раздался звук, от которого вздрогнула и Лиана.

Рвота.
Глухая, тяжёлая — но описанная мягко, без лишней натуралистичности.
Как будто из Эммы выходил весь алкоголь, вся дурнота, всё, что за вечер накопилось и требовало выхода.
Лиана закрыла глаза, чувствуя, как тошнота откликается внутри неё, тянет подступающе.

— Это была... огромная ошибка... пить столько... — пробормотала она, едва слышно.

Тошнота волной поднялась, но она сжала зубы и повернулась лицом в подушку, пытаясь дышать ровно.
Эмма шумно плескала водой, смывая с лица остатки дурноты, и долго ещё кашляла.
А Лиана тонула — медленно, вязко, проваливаясь в сон, растворяясь в тепле одеяла, в пьяной тяжести, в гулкой тишине, оставшейся после слишком шумного вечера.
И эта ночь окончательно схлопнулась.

Утро.
Лиана открывала глаза так, будто веки превратились в свинцовые пластины. Мир сперва был мутным, расплывчатым, будто она смотрела сквозь воду. Гул в голове был ровным, тяжёлым, давящим — эхом всего вчерашнего.
Она моргнула ещё раз.
Посмотрела на часы на тумбочке.
11:13.

— Ого... — выдохнула она почти беззвучно.
Голова раскалывалась — не просто болела, а будто ровными ударами стучала изнутри.
Она медленно поднялась, опираясь обеими руками о матрас, как человек, который впервые учится сидеть. В горле будто пустыня разрослась — сухо, жёстко, невыносимо хотелось воды.
Она была всё ещё в платье.
Без каблуков.
Смятая, растрёпанная, с прядями, прилипшими к щеке.
Рядом — Эмма.
Она лежала поперёк кровати, также в платье, волосы спутаны, губы пересохшие. Выглядела так, будто ночь прошла по ней катком.

Лиана чуть повернула голову.
Рядом, на полу, стояли её каблуки.
Голова отозвалась глухой болью.
Память медленно, очень медленно подтягивала обрывки.
Как они сидели...
Виски...
Смех Эммы...
Кевин...
Гул в ушах...

Она поднялась на ноги, ощущая, как мир слегка покачивается. Пошла в ванную почти вслепую.
Открыла воду, встала под душ — горячая струя ударила в кожу, и она закрыла глаза.
Вода с шумом текла по плечам, по лицу, и словно этим шумом выталкивала наружу воспоминания.

Сначала медленно.
Потом быстрее.
Как она вышла на улицу.
Как мужчина двигался к ней.
Как она побежала.
Как стукнулась о чьё-то плечо.
Как сидела за столом с Эммой и мужчинами.
Как стало резко плохо.
Как всё поплыло...

Она чистила зубы, когда память ударила, будто волной — резкой и холодной.
Лиана замерла, щётка всё ещё во рту.
Она вспомнила, как Адам появился в дверях туалета.
Как сказал ей выйти.
Как она пыталась пройти сама.
Как сняла каблуки...
Как протянула их ему...
Как он поднял её.
На руки.
На руки.
Глаза её распахнулись шире.

Это было.
На самом деле.

Дверь ванны открылась, и вбежала Эмма — взъерошенная, бледная.
Она молча стянула платье и залезла под душ, даже не глядя на сестру.
Лиана стояла, вцепившись рукой в раковину, глядя на своё отражение, будто пытаясь понять, как могла дожить до такой нелепой ситуации.

— Неужели это всё было? — вырвалось у неё вслух.

— Что было? — прокричала Эмма из душа, но ответа не дождалась — слишком плохо себя чувствовала.

Лиана вышла из ванной, переоделась в домашнее, начала сушить волосы.
Эмма тоже вышла спустя минуту — с полотенцем, накинутым как попало.

— Это вчера... — простонала она. — Это был просто какой-то кошмар. Мне ещё никогда в жизни так плохо не было.

— Эм... — начала Лиана тихо. — И мне. И... мне нужно тебе кое-что сказать.

Эмма медленно повернулась.
— Да, для начала скажи мне вот что, — голос её был нервным. — Как ты вообще могла уйти, оставив меня там одну?
Лиана закрыла глаза на секунду.

— Я клянусь тебе... я вообще не соображала. Я даже не думала, что дойду до номера. Я была... — она нахмурилась, пытаясь подобрать слово, — не здесь. Совсем не здесь.

Эмма покачала головой.
— И самое странное... — сказала она, — мне об этом сказал Адам! Ты представляешь? Как он вообще оказался рядом? И... как ты поднималась?

Лиана немного побледнела.
— Эмма... всё намного хуже.

Эмма приподняла брови.
— Ты о чём? Быстро говори.
Лиана втянула воздух и начала рассказывать.

Она поведала всё с самого начала:
Начиная с того как встретила его у туалета, заканчивая тем, как аккуратно, почти бережно, уложил на кровать,
а затем — накрыл одеялом, так тихо и неожиданно, что она даже не сразу поняла, что произошло.

Когда Лиана закончила, Эмма стояла, распахнув глаза так, будто услышала не историю, а откровение.

— Ты серьёзно? — выдохнула она, даже на секунду протрезвев.
Лиана кивнула, смущённо прижимая ладони к щекам.

— Да. Я была настолько пьяна, что даже не подумала, что ты меня ждёшь внизу... прости, пожалуйста. Я очень жалею.

Эмма провела рукой по мокрым волосам, покачала головой, ошеломлённая.
— Я не верю, что ты сейчас рассказываешь всё это про Адама. Ты уверена, что... ну... не перепутала его с кем-то? Ты была сильно пьяная.

— Нет, — уверенно сказала Лиана. — Не перепутала. Тем более, он же сам тебе сказал, что я ушла в номер. Значит, всё правда.

Эмма тихо присвистнула.
— Вот это да...
Лиана тяжело выдохнула, глядя в пол, будто пытаясь уложить в голове всё, что произошло.

Особняк Харингтоннов
Утро разливалось по особняку Харингтоннов медленно, почти лениво. Солнечные лучи пробивались через высокие, тяжёлые окна, ложась полосами на пол, на перила лестниц, на идеально вычищенный тёмный мрамор холла. Дом стоял настолько огромный, что казался отдельным миром — со своими тенями, звуками и собственным дыханием.

На кухне уже слышался запах поджаренного хлеба и яичницы. Томми, в домашней футболке, стоял у плиты и, держа телефон плечом прижатым к уху, говорил с кем-то деловым, но голос у него при этом был спокойный, почти ленивый.

— Да, я всё передам... Нет, он сегодня не в настроении... — Томми тяжело выдохнул, перевернул яйца на сковороде. — Понимаю, перезвони позже.

Он отключился, бросил телефон на стол и, только собираясь сесть за завтрак, услышал глухой, металлический звук — где-то в глубине дома.

Зал-тренажёрный комплекс
Спортзал у Харингтоннов был почти как построенный отдельно комплекс — огромный, просторный, с высокими потолками, с зеркальными стенами и множеством профессиональных тренажёров.

Адам.
Он был уже весь мокрый от пота. Работал так, будто пытался выжечь из себя каждую эмоцию, каждую мысль, которая терзала его последние сутки. Сначала — жёсткая разминка, затем штанга. Он поднимал вес, который большинству людей показался бы невозможным. Делал это ровно, без единого дрожащего движения — тело резкое, мощное, собранное. Каждая линия его спины, плеч, рук — словно выточена трудом и злостью, накопленной годами.
Он менял тренажёры один за другим, будто отрабатывал чью-то месть. Никакой усталости, только механическое, яростное продолжение.

А потом — груша.
Адам бил по ней так, что кожа на кулаках начала краснеть. Каждый удар был резким, точным, хлёстким, будто он пытался уничтожить не грушу, а что-то внутри себя. Мышцы ходили под кожей, плечи вздрагивали от силы, и казалось, что ещё немного — и крепления просто сорвутся с потолка.
Когда груша стала опасно раскачиваться, он резко остановился, выдохнул, развернулся и молча вышел.

Томми поднял глаза от тарелки, когда Адам прошёл мимо кухни.
— Доброе утро, — сказал он осторожно.

Адам его проигнорировал. Швырнул спортивный рюкзак у лестницы так, что тот ударился о стену, и поднялся наверх тяжёлыми, раздражёнными шагами.
Минуты через две в доме раздался первый звук удара.
Потом второй.
А затем — будто сорвалась лавина.
Грохот. Удары. Треск мебели. Что-то тяжёлое падает. Что-то ломается.
Особняк Харингтоннов давно привык к таким периодам. Но привыкнуть — не значит спокойно принимать.

Спустя час Томми уже сидел за столом, сжав пальцами переносицу.

— Ну что же это такое... — пробормотала Винали, появившись на кухне, бледная и напряжённая.

— Не поднимайся, — устало сказал Томми. — Он разобьёт тебе сердце.

— Я не могу просто слушать это, — сказала она и всё-таки направилась наверх.

Она тихонько приоткрыла дверь в комнату Адама.
— Адам... пожалуйста. Не стоит...

Он резко обернулся, взгляд вспыхнул, как огонь на ветру.
— Выйди.
Голос был низким, сорванным, почти незнакомым.

— Адам... Я просто—
— Я сказал, выйди!

Он швырнул что-то — тяжёлое — в сторону стены. Предмет разлетелся на куски, один осколок упал совсем рядом с ней.

Винали вздрогнула, в ужасе отшатнулась и выбежала из комнаты. Слёзы сами стекали по её щекам — тихие, бессильные.
Спустившись вниз, она всхлипнула, и

Томми сразу встал.
— Я же говорил. Не стоит. У него опять начался этот период.

Она вытерла слёзы ладонями.
— Я знаю... но всё равно тяжело. Каждый год одно и то же.

— Годовщина смерти мамы, — тихо сказал Томми.

Адам всегда переживал этот день одинаково — будто время откатывалось назад и та давняя рана, которую он годами пытался заглушить силой и дисциплиной, снова рвалась открыться. Годовщина смерти матери приходила не как дата, а как удар, каждый раз неожиданный, каким бы готовым он ни пытался быть. В этот день он становился другим — жёстким, резким, неуправляемым даже для самого себя.

Он не говорил об этом и не объяснял своё состояние. Напряжение, которое невозможно было выразить словами, вырывалось наружу физически — в изнуряющих тренировках, в ударах по боксерской груше, в разрушенной мебели, в гулкой ярости, разбегающейся по всему дому. Когда-то он пытался топить это в алкоголе, но давно понял: боль не растворяется. Она просто уходит глубже, чтобы потом выйти ещё сильнее. Теперь он встречал эту дату иначе — истязая тело так, будто это могло заменить невозможное исцеление.

С теми людьми, что были причиной трагедии, он разобрался давно и без сожаления. Но месть не принесла облегчения. Боль не ушла — она просто поселилась в груди, притихнув до следующей годовщины.

Но Адам переживал это по-своему. Томми — иначе.
Для Томми эта потеря была такой же большой. Просто он научился жить с ней. Он не забывал — но научился не позволять этой дате ломать себя каждый год.

Годовщина смерти не была для него особенным днём. Он не ждал её, не боялся, не считал, не вслушивался в приближение. Его сердце болело иначе — тише, глубже, спокойнее. Для него куда труднее и тяжелее был день рождения матери: день, который должен был быть наполнен жизнью, но стал пустотой. Этот день он переживал тихо, незаметно, без вспышек, без разрушений — просто уходя в себя.

Поэтому Томми всегда понимал Адама именно в такие сутки — лучше всех в доме. Он знал, что нельзя приближаться, нельзя успокаивать, нельзя пытаться что-то исправить или остановить.
Эта борьба была личной — и каждый из братьев проходил её по-своему. Только один в огне и ярости. Другой — в тишине и памяти.

Гостиница.
День у девочек прошёл тихо — тише, чем обычно, и уж точно тише, чем вчерашняя ночь. Они не выходили из номера вовсе, будто сам отель стал для них защитным коконом, где можно прийти в себя и не сталкиваться ни с одним воспоминанием, которое слишком ярко впивается в голову.

Лиана позвонила Крис. Краснея и постоянно спотыкаясь на фразах, пересказала ей всё то же самое. Крис по другую сторону провода ахала, закатывала глаза, смеялась в неверии, а потом выдала что-то вроде: «Ли, как ты могла попасть в такую... романтическую катастрофу?»

Это немного успокоило — хотя бы заставило улыбнуться.
Им принесли еду в номер — лёгкие блюда, воду, свежие фрукты. Они ели молча, периодически переглядываясь, будто каждая ждала, когда другая скажет то, что обе думали.

— Мы вчера... перебрали, — первой произнесла Эмма.

Лиана кивнула, закрыв лицо ладонями:
— Ужасно перебрали.

— Больше так не пьём? — уточнила Эмма, протянув руку.

— Не пьём, — согласилась Лиана, пожимая её руку, словно скрепляя клятву.
Обе тихо рассмеялись — смешок был чуть виноватый, чуть облегчённый.

К вечеру в дверь снова постучали — ужин.
Лиана нехотя поднялась, поправила волосы и пошла открывать.
Официант поставил поднос на специальную стойку у дверей, поблагодарил и ушёл по коридору. Лиана уже собиралась забрать еду внутрь, как вдруг краем глаза уловила тень. Силуэт. Крупный. Знакомый по тому давящему ощущению, что она испытала прошлой ночью.

Сердце мгновенно дернулось, как будто кто-то резко сжал его в кулаке.
Она замерла.
И посмотрела внимательнее.
В углу коридора, где лампа мигала чуть слабее, будто притухая, стоял мужчина — массивный, широкоплечий, неподвижный. Слишком похожий на того, кто подошёл к ней вчера.

Холодок прошёл по спине.
Лиана инстинктивно сделала шаг назад, будто пол под ногами качнулся.
Она моргнула — дважды, пытаясь понять: это реальность или остатки нервного напряжения? Но фигура стояла всё так же — тёмная, тихая, будто поджидающая.

— Боже... — прошептала она и резко втянула поднос внутрь.
Хлопок двери прозвучал слишком громко.

Эмма, которая чего-то перебирала в ванной, выглянула:
— Ты что так закрыла?

Лиана, побледневшая, указала на дверь, пытаясь отдышаться:
— Там... кажется... он.

Эмма без колебаний метнулась к двери.
— Кто?

— Мужчина... тот... от вчера... я клянусь, я видела его силуэт... — голос дрогнул.

Эмма открыла дверь и шагнула в коридор.
Лиана следила за ней, затаив дыхание, пока Эмма медленно осматривала пространство — справа, слева, заглянула
за поворот.

Пусто.
Абсолютно.
Даже тени не осталось.
Эмма вернулась и сказала спокойно, но с лёгкой тревогой в глазах:

— Здесь никого нет. Вообще.

Лиана только крепче прижала ладони к себе, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Но я видела... — выдохнула она почти шёпотом.

Эмма подошла ближе, положила руки ей на плечи.

— Ли, ты и вчера его видела. И тогда он тоже исчез. Возможно... твой мозг просто дорисовывает страх. Ты пережила стресс. Ты не в порядке. Это нормально.

Лиана кивнула — но внутри осадок не исчез.
Потому что в тот миг, пока дверь была открыта, она была уверена:
она не придумала.
Кто-то действительно стоял в углу коридора.

Собор.
Зал Собора был полон к вечеру — не громким шумом, а тяжёлой собранной тишиной, в которой каждое дыхание казалось лишним. Люстры бросали мягкий свет на стены, резные колонны отбрасывали тёплые тени, а длинный стол в центре комнаты выглядел как печать власти: массивное дерево, идеально расставленные кресла, аккуратно выложенные папки и папки с бумагами. Все пришли вовремя — потому что здесь каждый пункт повестки значил чуть больше, чем просто слова.

Адам сидел напротив, жестко сжав кулаки. Даже в покое в нём было напряжение: плечи чуть вздрагивали, челюсть иногда дергалась, а взгляд был как натянутая струна — опасно сосредоточенный. Все вокруг понимали, почему он такой сегодня: дата — словно давно притихшая боль — возвращалась и делала мужчину острым, как лезвие.

Томми же, напротив, держался ровно и тихо: его спокойствие было продуманным и привычным, как жест, выработанный годами. В комнате стояла редкая сосредоточенность — голос каждого мог взвесить судьбы.

Винсент встал и заговорил ровно, уверенно. Его словами повеяло расчётом и практичностью — не теплотой, а прагматичной заботой о будущем.

— Мы с Мантели вели разговоры, — начал он. — Они предложили ход, который, с их точки зрения, объединит наши интересы и упрочит положение обоих кланов. Стратегически это сильный шаг.
Все чуть наклонились ближе — слухи о переговорах с Мантели значили больше, чем просто семейный обмен любезностями. Винсент сделал паузу, чтобы убедиться, что его слова дошли до каждого.

— Предложение простое и старо как мир: объединение через брак. Сыну моему — связать себя с Мантели, — сказал он и указал на имя, которое уже звучало в зале на слуху у всех. — Они предлагают руку и сердце — Луцианы Мантели.

По залу прошёл тихий шумок — у кого-то ажиотаж, у кого-то недоверчивое «хм». Это было не предложение о празднике, а хладнокровный политический ход: кровь, родство, контроль за территориями.

Томми не удержался, и громко возразил
— Свадьба? Серьёзно? Что это вообще за новости?

Но Винсент тут же перебил, спокойно, с тонким намёком в голосе:
— Успокойся. Кто сказал, что тебя хотят женить?

На мгновение весь зал улыбнулся — смех, такой редкий здесь, словно нарушил напряжённую тишину

Томми моргнул, затем нахмурился:
— Я же старше...

Винсент чуть наклонил голову:
— Нет. Боли настаивает на Адаме. Именно его видит он как связующее звено. И не кого-то другого. Это стереотипический, но логичный ход: породнимся — станем единым фронтом. Каждая сторона останется на своей территории, но влияние укрепится. Форрест ослабнут.

Слова повисли в воздухе. Ставка была ясна: речь шла не о личных привязанностях, а о стратегии, о распределении сил. В комнате наступило молчание, все ждали реакции, хотя у многих сердце билось быстрее — даже у тех, кто пытался выглядеть ровно.

Адам слушал спокойно минуту, затем резко встал. На лице не дрогнул ни один мускул — только глаза оставались холодными, как бронза.

— У тебя будет время подумать, — произнёс Винсент, обращаясь к нему.
На мгновение показалось, что он всё-таки рассчитывает на обсуждение, на ответ через паузу. Но Адам не дал ни паузы, ни обдумывания:

— Собрание закончено? — спросил он.

— Ещё не закончено, — возразил Винсент.

— Я ухожу сейчас; потом мне всё передадут. — Он сделал шаг назад.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Адам посмотрел на него прямо. Его голос был тих, но в нём не было сомнений:

— Можешь больше не задавать этот вопрос. Мой ответ — нет.

Тишина, которая последовала, была тяжёлой и окончательной. Никто не осмелился перебить. Никто не попытался упросить или переубедить. Поняли: отказ был не просто «нет» — это было заявление. И в нём — крепкая воля, железная граница.
Винсент опустил глаза, хмыкнул про себя и повернулся к остальным: разговор перешёл на другие темы, но в воздухе осталось неизгладимое ощущение — ход сделан, карта вскрыта, и теперь каждый знал свою роль. Адам же молча вышел из зала, его шаги были тверды и безошибочны; за спиной остался звук, словно капля, упавшая в тихую воду: волна неизбежных последствий уже шевелилась под поверхностью.