Часть 25.
Политическая арена была полем боя. И именно Эрика Галес, с безупречной улыбкой и всё более очевидной округлостью живота, была самым ценным и одновременно самым хрупким элементом этой войны.
Главным соперником Виктора на выборах был Леандро Менезес – бывший мэр Рио-де-Жанейро, представлявший оппозицию. Он выступал как его антитеза: человек, добившийся всего сам, при этом никак не связанный с кланами Бразилии. Но, несмотря на внешнюю разницу, их объединяла одна черта – они оба считали, что цель оправдывает любые, даже самые грязные, методы в борьбе за власть. Его публичная риторика была направлена на разоблачение лицемерия нынешней власти, а его команда регулярно сливала в СМИ намёки на коррупцию, напрямую связывая Виктора с сомнительными бизнесменами.
Предвыборная гонка приближалась к кульминации. Было начало шестого месяца беременности Эрики. Несмотря на то, что ей уже было физически тяжело, она, как всегда, сопровождала Виктора в поездках. Один из важнейших предвыборных митингов был запланирован на площади Пелоуриньо в Салвадоре, где Виктор надеялся укрепить свою консервативную базу. Когда их кортеж, окруженный плотным кольцом охраны, подъезжал к центральной площади, воздух мгновенно наполнился напряжением. В толпе, собравшейся для встречи, внезапно вспыхнула потасовка. В нескольких метрах от президентского лимузина группа агрессивных протестующих, явно подосланных оппозицией, прорвала тонкую линию местных полицейских. Они скандировали лозунги против коррупции и начали бросать в машины мусор, бутылки и камни. Один из них, размером с кулак, с оглушительным звоном влетел в боковое окно лимузина со стороны Эрики. Стекло, конечно, было бронированным, но удар был настолько сильным, что стекло треснуло паутиной, а волна резким, пронзительным звуком мгновенно ударила ей в голову. Эрика инстинктивно вскрикнула, схватившись за живот. Резкая, скручивающая боль пронзила низ живота. Виктор, сидевший рядом, мгновенно среагировал.
– Что, чёрт возьми, происходит?! – рявкнул он.
– Это нападение, Сеньор Президент! – доложил начальник охраны. – Мы увозим вас!
Машина рванула с места, но Эрика уже не слушала. Её лицо стало бледным, как мраморная раковина в президентском санузле. Она чувствовала, что внутри что-то не так. Боль не отпускала, а по её ногам внезапно потекла кровь.
– Виктор... – прошептала она.
Он обернулся, заметив её застывшее лицо и панику в глазах. Увидев тёмное пятно на её светлом брючном костюме, его лицо исказилось.
– Эрика, смотри на меня, – он схватил её за руку, сжав до боли. – Держись. Ты слышишь меня? Держись. Мы сейчас будем в больнице. Всё будет хорошо. Я...
Мужчина не договорил, стиснув зубы так, что скулы побелели. Кортеж немедленно изменил маршрут, направляясь в лучшую частную клинику штата.
Эрика проснулась от резкой боли. Она лежала на больничной койке, завернутая в простыню, белее которой, кажется, не было ничего в этом мире. Капельница, прикрепленная к её руке, тихо шипела, отсчитывая капли. Попытка приподняться или даже просто пошевелить ногами вызвала острую, пронизывающую боль, которая тут же отдала тупым стуком в виски.
– Ах! – вырвался из её горла короткий, невольный вскрик.
Она сфокусировала взгляд на приоткрытой двери, сквозь узкую щель которой увидела силуэт Виктора. Он стоял, скрестив руки на груди, лицом к двум мужчинам в строгих костюмах. Они приглушённо о чём-то говорили, и Эрика смогла уловить лишь обрывки фраз: «...никаких утечек в прессу, Милтон», «...Менезес уже...». Но её стон, видимо, прорвал тонкую завесу их разговора. Виктор резко повернул голову. За секунду его напряжённое лицо изменилось. Быстро бросив что-то мужчинам, он махнул рукой и ворвался в палату, закрыв за собой дверь.
– Эрика, – в его голосе проскользнула интонация, которую можно было принять за облегчение, если бы она не знала его лучше. – Как ты себя чувствуешь?
Девушка попыталась пошевелиться ещё раз, чтобы сесть, но боль заставила её снова откинуться на подушки.
– Я не чувствую ног, Виктор, – прошептала она. – И мне больно.
Он подошёл ближе, ослабляя галстук. Его глаза, всегда такие контролируемые, на мгновение задержались на её животе, скрытом одеялом.
– Врачи сказали, что угроза миновала. Тебе нужно отдохнуть.
– Это было нападение, Виктор, а не угроза. – Эрика медленно повернула голову к нему. – Это было нападение на машину с беременной женщиной. На меня, на твоего ребёнка.
– Полиция уже работает. Виновных найдут и посадят, – он сделал шаг, чтобы прикоснуться к ней, но она инстинктивно отстранилась.
– Что ты за дверью обсуждал с Милтоном? Как скрыть от прессы то, что твоя беременная жена чуть не потеряла ребёнка? Какой заголовок лучше придумать? Как преподнести эту историю, чтобы твой рейтинг ещё больше поднялся?
Виктор выпрямился.
– Я обсуждал усиление твоей охраны, Эрика. И меры безопасности, чтобы подобное больше не повторилось.
– Конечно, – она горько усмехнулась, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. – Потому что если что-то случится с твоим вторым ребёнком, это будет политической катастрофой, верно? Ребёнок нации. Так же его уже успели прозвать в прессе? Твоя идеальная декорация для предвыборной кампании. А я что? Я просто оболочка, которая должна его доносить и вовремя родить, чтобы ты мог позировать для семейных фотографий?
– Ты моя жена, – отрезал он. – И мать моих детей.
– Я инкубатор, – её голос дрогнул. – Которого ты заставил сохранить беременность угрозами и шантажом. И теперь, когда я чуть не потеряла этого ребёнка из-за твоей карьеры, ты стоишь здесь и говоришь мне про усиление охраны? Где была эта грёбаная охрана, когда на твою машину напали, Виктор? Где? – она закрыла глаза, отворачиваясь от него. – Выйди. Я хочу поспать.
Мужчина молча стоял у койки несколько секунд, прежде чем тяжело вздохнуть и сесть в кресло в углу палаты, став молчаливым, контролирующим стражем своей жены.
Первые трое суток после инцидента Виктор практически не покидал клинику. Милтон дважды в день привозил ему документы для подписи, которые он просматривал, сидя в кресле у окна палаты, пока Эрика спала под действием обезболивающих. Запланированные митинги в Ресифи и Форталезе были отменены. Пресс-секретарь выпустил сухое заявление: «Кандидат Галес временно приостанавливает предвыборную кампанию по семейным обстоятельствам». Никаких подробностей. Никаких упоминаний о нападении или госпитализации. Эрика просыпалась и засыпала, и каждый раз, открывая глаза, видела его силуэт в том же кресле. Он читал отчёты, отвечал на письма, иногда тихо разговаривал по телефону, выходя в коридор. Но стоило ей пошевелиться или застонать от боли, он мгновенно появлялся рядом, проверяя капельницу, зовя медсестру или просто молча протягивая стакан воды. Они не разговаривали. Точнее, разговаривали только о необходимом:
– Тебе больно?
– Да.
– Позвать врача?
– Не нужно.
– Хочешь есть?
– Нет.
На четвёртый день к Эрике пустили Габриэля. Мальчик вошёл в палату, держась за руку няни. Ему было всего два года, и больничная обстановка, непривычный запах и бледная мама, лежащая под одеялом, явно его смущали.
– Мама? – тихо спросил он, пока его большие тёмные глаза с опаской рассматривали капельницу.
Няня опустилась на корточки рядом с ним.
– Смотри, мама немного устала и отдыхает, – мягко сказала она. – Но ты можешь к ней подойти.
Габриэль неуверенно сделал несколько шагов к кровати.
– Бо-бо? – мальчик притронулся маленьким пальчиком к своему животу, повторяя слово, которое знал для обозначения боли.
Эрика слабо улыбнулась.
– Да, милый. Немного бо-бо, – она протянула руку, и Габриэль тут же вложил в неё свою маленькую ладошку.
Виктор, стоявший у окна, подошёл ближе и опустился на корточки рядом с сыном.
– Что ты принёс маме? Покажи.
Габриэль вынул из кармана своего комбинезона смятую, липкую конфету.
– На! – радостно протянул он, стараясь положить её прямо на грудь Эрике.
– Ох, спасибо тебе, мой хороший. Какая сладкая, – Эрика с трудом повернула голову, чтобы поцеловать его маленькие пальчики. – Мама потом её съест.
Виктор осторожно взял конфету из рук сына.
– Мама её положит, да? Смотри, вот здесь положим, – он показал на прикроватную тумбочку. – Ты маму поцелуешь?
Мальчик нагнулся и оставил неловкий, влажный поцелуй на маминой щеке, а затем прижался к её плечу. Он просидел так всего пару минут, рассматривая одеяло, после чего его внимание переключилось на кресло и лежащие на нём журналы.
– Папа, бум-бум? – он потянул Виктора за руку, прося поиграть.
– Мы потом поиграем, хорошо? – сказал мужчина, поднимая на руки сына. – Маме нужно отдохнуть. Скажи маме «пока» и мы пойдём.
– Пока, мама.
Когда няня забрала Габриэля, чтобы отвести его на прогулку по территории клиники, Эрика повернулась к Виктору.
– Он не понимает, что происходит.
– Ему два года. Он и не должен понимать.
– А когда поймёт? Когда вырастет и прочитает в газетах, что его мать чуть не потеряла его сестру из-за того, что на машину отца напали протестующие?
– Этого не будет в газетах.
– Конечно не будет, – девушка усмехнулась. – Ты же всё контролируешь.
Он ничего не ответил, продолжив смотреть в окно, сжав челюсти.
На шестой день Эрику выписали. Виктор лично проконтролировал, чтобы кортеж подъехал к заднему выходу клиники, минуя журналистов, дежуривших у главного входа. В машине она сидела, глядя в окно, обхватив живот руками. Когда они вернулись в резиденцию в Бразилиа, девушка сразу заметила изменения. У входа в её крыло появились двое охранников в штатском. Ещё двое патрулировали сад. Камеры наблюдения, которых раньше не было, теперь висели на каждом углу.
– Это обязательно? – спросила она, кивая на охрану.
– Да, – коротко ответил Виктор.
– Я теперь под домашним арестом?
– Ты под защитой.
Она просто кивнула и поднялась в свою спальню. Через несколько дней Виктор возобновил кампанию, но значительно сократил график. Вместо ежедневных митингов в разных штатах – два-три выступления в неделю, в основном в крупных городах, где безопасность можно было обеспечить на высшем уровне. Эрика больше не сопровождала его. Она оставалась в резиденции, проводя дни с Габриэлем, читая ему книги, смотря с ним мультфильмы, рисуя с ним картинки для будущей сестры и терпеливо отвечая на бесконечные вопросы о том, когда родится малышка, будет ли он играть с ней в футбол и сможет ли Габриэль научить её кататься на велосипеде. По вечерам, когда он засыпал, Эрика выходила в сад. Иногда ей звонила Мария, спрашивая как дела, но девушка отвечала уклончиво. Она не могла рассказать правду. Не могла признаться, что чувствует себя не женой будущего президента, а ценным грузом, который нужно доставить в сохранности до определённой даты. И это ощущение с каждым днём только усиливалось. Виктор возвращался поздно. Иногда она слышала, как он поднимается по лестнице, останавливается у двери её спальни, но так и не заходит. Один раз, проснувшись среди ночи, Эрика обнаружила его сидящим в кресле у окна её комнаты, глядя в темноту.
– Что ты здесь делаешь? – тихо спросила она.
Он повернул голову.
– Не мог уснуть.
– И решил прийти в мою комнату?
– Хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.
– Со мной всё в порядке, – девушка натянула одеяло выше. – Можешь идти.
Но он не ушёл. Просто продолжил сидеть.
К началу октября её живот округлился настолько, что скрывать беременность стало невозможно. Фабио организовал семейную фотосессию в саду резиденции для журнала Veja. Эрика, Виктор и Габриэль, в тщательно подобранной одежде пастельных тонов, улыбались в камеру. Идеальная семья. Идеальный образ.
– Чуть ближе друг к другу, пожалуйста, – просил фотограф.
Виктор обнял Эрику за плечи.
– Отлично! А теперь, сеньора Галес, положите руку на живот. Да, вот так. Прекрасно.
Когда съёмка закончилась, Эрика сразу поднялась в свою комнату. Виктор проводил съёмочную группу и пошёл следом.
– Устала? – поинтересовался он, когда нашёл её сидящей на краю кровати, снимающей туфли.
– Да.
Пауза.
– Завтра у меня дебаты с Менезесом. Последние перед выборами.
– Я знаю.
– Ты будешь смотреть?
Эрика подняла на него взгляд.
– А это имеет значение?
Виктор сжал челюсть.
– Для меня – да.
Она помолчала, затем кивнула.
– Хорошо, буду смотреть.
Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге вдруг остановился.
– Эрика.
– Что?
– Спасибо, что ты всё ещё здесь.
Дебаты транслировались в прямом эфире на всех крупных каналах. Эрика смотрела их в гостиной, свернувшись на диване. Габриэль уже спал, а охрана, как всегда, держалась на почтительном расстоянии. Леандро Менезес был в ударе. Он атаковал Виктора по всем фронтам: коррупция, связи с сомнительными бизнесменами, законопроект, который, по его словам, продал экономику страны иностранным корпорациям.
– Господин Галес, – говорил Менезес, наклоняясь к микрофону. – Вы обещаете народу процветание, но скажите, кто на самом деле процветает? Те корпорации, которые финансировали вашу кампанию? Или те инвесторы, которые получат налоговые льготы за счёт простых граждан?
Виктор спокойно слушал его, не прерывая.
– Господин Менезес, – начал он, когда настала его очередь. – Вы очень громко говорите о коррупции, но давайте вспомним, кто из нас дважды попадал под следствие за нецелевое использование бюджетных средств, когда был мэром Рио? И оба раза дело закрывалось за отсутствием состава преступления. Удивительное везение, не правда ли?
В зале послышался сдержанный гул.
– Вы говорите о простых гражданах, – продолжил Виктор. – Но именно при вашем правлении в Рио безработица выросла на восемь процентов. Именно при вас закрылись три крупных завода, оставив без работы тысячи семей. И теперь вы хотите, чтобы вся страна последовала этому примеру?
Менезес побагровел.
– Это манипуляция цифрами!
– Это официальная статистика, – спокойно ответил Виктор. – Но если вам не нравятся цифры, давайте поговорим о ценностях. Вы построили свою кампанию на критике. На обвинениях. На страхе. А я предлагаю созидание. Я предлагаю конкретный план развития экономики. Я предлагаю будущее, в котором наши дети будут жить в стабильной и процветающей Бразилии.
Он сделал паузу, и камера выхватила его лицо крупным планом.
– Господин Менезес, вы можете сколько угодно говорить о моих недостатках. Но в конечном счёте избиратели будут выбирать не между мной и вами. Они будут выбирать между надеждой и отчаянием. И я верю, что они выберут первое.
Эрика выключила телевизор. Она знала, что он выиграет эти дебаты. Знала, что его шансы на победу возрастут ещё больше. Но почему-то это не радовало её так, как должно было.
26 октября. Воскресенье. Девушка проснулась рано, хотя голосование начиналось только в восемь утра. Она долго лежала, глядя в потолок, положив руки на живот. Малыш настойчиво толкался, словно напоминая о своём присутствии. Виктор в это время уже был на ногах. Она слышала его голос внизу. Спустившись вниз, Эрика увидела, как он стоял в гостиной, разговаривая с кем-то по телефону и просматривая первые отчёты, которые ему принёс начальник штаба.
– Отлично. Держите меня в курсе, – Виктор убрал гаджет в карман и посмотрел на неё. – Доброе утро.
– Доброе, – девушка прошла к столу, где кофейница уже распространяла тёплый аромат. – Уже звонят с участков?
– Милтон сообщил, что явка выше прогнозируемой. Это хороший знак.
Она кивнула, наливая себе чай.
– Нервничаешь?
Виктор усмехнулся.
– А ты как думаешь?
– Думаю, что нет. Ты слишком уверен в своей победе.
– Или слишком хорошо это скрываю.
Завтрак прошёл в тишине. В девять утра за ними приехала машина, на которой они отправились на избирательный участок в центре Бразилиа. Журналистов было столько, что охране пришлось буквально прокладывать им путь. Вспышки, крики, микрофоны, направленные в их сторону.
– Господин Галес, как вы оцениваете свои шансы?
– Сеньора Галес, это правда, что вы собираетесь родить в ноябре?
– Виктор, вы уже знаете результаты экзит-поллов?
Виктор улыбался, пожимал руки, но ни на один вопрос так и не ответил. Эрика держалась рядом, одной рукой опираясь на его локоть, другой поддерживая живот. Они проголосовали по очереди. Виктор – быстро и уверенно. Эрика – медленнее, задержавшись в кабинке на несколько секунд дольше необходимого. Когда они вышли, их снова окружили журналисты.
– Господин Галес, одно слово для избирателей!
Мужчина остановился, повернувшись к камерам.
– Сегодня мы пишем историю Бразилии. Какой она будет – зависит от каждого из нас. Спасибо всем, кто пришёл на участки. Независимо от того, за кого вы голосуете, вы делаете свой выбор. И это главное.
День тянулся мучительно долго. Эрика попыталась отвлечься – играла с Габриэлем, читала, но мысли постоянно возвращались к выборам. Виктор провёл большую часть дня в своём кабинете, отслеживая данные по явке и первые неофициальные результаты, которые сливали его люди с участков. К шести вечера, когда голосование закончилось, в резиденцию начали съезжаться члены его команды. Милтон, советники, спонсоры. Напряжение было таким плотным, что его можно было резать ножом. Эрика осталась в гостиной, наблюдая за экраном телевизора, где крутились бесконечные политические ток-шоу. Эксперты анализировали каждый штат, каждый процент, каждое колебание графиков. В семь вечера вышли первые официальные данные. Виктор лидировал с отрывом в четыре процента. В восемь – отрыв увеличился до шести. В девять – до восьми. К десяти вечера стало ясно: Виктор Галес выигрывает выборы. Эрика сидела на диване, обхватив руками живот, и смотрела, как на экране появляется его лицо. Он выходил на сцену в штаб-квартире своей партии, где собрались сотни сторонников. Их крики, аплодисменты и ликование сотрясали зал.
– Друзья! – начал он, и толпа взорвалась ещё громче. – Сегодня народ Бразилии сделал свой выбор. И я благодарен каждому из вас за доверие.
Мужчина говорил о будущем, о надежде, о работе, которая предстоит. Эрика слушала вполуха, наблюдая за его триумфом. Видела, как он наконец получил то, к чему шёл все эти годы.
Виктор вернулся в резиденцию только после полуночи. Она всё ещё сидела в гостиной, не в силах заснуть. Он вошёл, ослабляя галстук, но увидев её, остановился у двери, смерив девушку взглядом.
– Ты не спишь.
– Не могу.
Мужчина прошёл к бару и налил себе виски.
– Мы победили, – сказал он, поднимая бокал.
Эрика посмотрела на него.
– Поздравляю.
Виктор сделал глоток, не сводя с неё глаз.
– Это всё, что ты хотела сказать?
– А что ещё ты хочешь от меня услышать? Что я горжусь тобой? Что я счастлива? – её голос был ровным, почти равнодушным. – Ты добился своего. Ты получил власть. Ты стал президентом. И я правда рада за тебя. – придерживая живот, она поднялась с дивана и прошла к лестнице, ступив на первую ступеньку.
– Эрика.
Девушка остановилась, не оборачиваясь.
– Без тебя я бы не выиграл.
Она, ничего не ответив, продолжила подниматься в свою спальню, оставив Виктора одного праздновать победу.