Цена её прикосновений 18+

Неподвижные стыло-синие своды раскинулись над бескрайним снежным полем. Метель, днями преследовавшая жителей поместья, упокоилась. Вдали, стремясь к горизонту, солнце готовилось вступить в свои права, однако, оставляя призрачные отблески, и луна не сдавалась без боя.

Облачённый в махровый халат Доминик смотрел на свои владения сквозь окно. Его массивная, отточенная фигура казалась едва приметной на фоне грандиозных стен. Выделялись только растрёпанные рубиновые пряди.

Мужчина глубоко затянулся терпким табаком. Скованные после крайне бурной ночи нервы расслабились. В голове прояснилось, однако тело всё ещё стремилось к ней — к утомлённой особе за спиной.

Он плавно обернулся.

С этого ракурса мирно сопящая на кровати девушка была словно погребена под завалами простыней. Её изящная спина слабо подрагивала в такт дыханию. Охватившая его тревога, что он мог ненароком погубить с трудом приобретённую птицу, отступила.

Мельком он бросил взгляд на тусклую луну, затем вернул его к девушке. Пронеслась забавная мысль, что они в чём-то схожи.

Он, сам как и свет, сменяющий тьму, пожирал прекрасную деву. Брал без спроса, брал силой, брал неустанно, а она тихо, но неуклонно противилась. Вот и ночное светило цеплялось за день.

— Упрямица...

Ухмыльнувшись, он развернулся к окну. Размеренно, методично выпускал сизый дым. Лёгкие опустели, когда полусонный взгляд высмотрел каменный фонтан.

И вновь она колыхнула его разум. Невольно Доминик сравнил её с застывшей вне времени крылатой статуей.

То ли ангела, то ли дьявола.

Смотря, кто чем изуродован.

Ведь его искушением стала дева, манящая ликом праведницы и телом обольстительницы.

Цокнув, мужчина покачал головой. Его досадовала и будоражила столь противоречивая мысль. Помимо спутанных чувств, поднялось и лёгкое раздражение оттого, что её образ не покидал его ни на минуту.

— Нелепость... — буркнул он себе под нос.

С самого детства ему приходилось адаптироваться к обществу: учиться понимать людей, их слабости, привязанности, радости. Это не было проблематично, скорее увлекательно. Правда, иногда всё смешивалось в одну большую какофонию глупостей.

Семья, друзья, коллеги интересовали его не более чем безымянный камушек на дороге. Ребёнок рос исключительно сообразительным, но пугающе бесстрастным.

Мать и отец служили источником материальных благ. Братья были забавными подопытными в детских шалостях. Женщины согревали постель. Окружённый властью и богатством, но изнывающий от непосильной скуки, он не мог вообразить, что станет заложником первобытной похоти.

Доминик предполагал, что остынет после совокупления.

Сейчас же он, словно путник, бродящий вдоль пустынь Сахары, никак не может утолить невыносимую жажду.

Жажду к хрупкой девушке.

Горло першит, глаза наливаются пеленой, а поступки теряют человечность при одном виде прелестницы. Часами он ласкал, пробовал, прижимал её в надежде напиться, но сладость кожи лишь усилила его недуг.

Залюбовавшись морозной филигранью на стекле, он предпринял последнюю попытку отвлечься. Сосредоточиться на чём угодно, ведь странные эмоции обременяли его существование.

Интриговали? Однозначно.
Путали? Возможно.

Почему твои крики и слёзы распаляют чудовищное во мне?

Мысль вспыхнула внезапно и галопом понеслась дальше:

Почему рождаешь жестокость? Почему она столь сладостна? Рутина, почему разбавляешь её? Я сошёл с ума?

Почему стремлюсь сделать больно?

Иррациональное, не поддающееся контролю желание.

Ты создана для печали.
Так позволишь ли утопить тебя в ней? Насладиться неведомой ипостасью своей.

Тук-тук.

Размеренный стук в дверь прервал разогнавшееся воображение. Град вопросов растаял мгновенно.

Невозмутимо, словно его не посещали гнусные стремления, он отложил сигару в пепельницу и развернулся. Уверенность в том, кто смел потревожить его в такое время, была абсолютна. Он громко скомандовал:

— Войдите.

Тяжёлые двухстворчатые двери разошлись удивительно гладко.

На пороге возник Фредерик Бауэр — управляющий поместьем Мориен вот уже десять лет. Превосходный слуга, профессионально выполняющий свои обязанности. Единственный человек, которому дозволялось ступать на порог хозяйской спальни.

— Доброе утро, господин, — первым заговорил старик. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Разделяю твою радость.

— Прошу прощения, меня не было на посту в ваш неожиданный визит вчера. Надеюсь, вас встретили достойно.

— Весьма недурно. Что-то случилось?

Управляющий выпрямился и твёрдо произнёс:

— Примите мои соболезнования. Господин Сент-Мориен покинул нас этим утром. Вас немедленно просят посетить Лондонскую резиденцию.

Пауза напряжённо повисла в воздухе. Пристально взглянув на вестника, он потёр подбородок, будто услышанное действительно ошеломило его, и рассмеялся.

— Ха-ха. Вот как. Чудесная новость, — едва сдерживая смех, он добавил: — Разумеется, для меня, не для него.

Фредерик Бауэр не выдал никакого смятения. Подобная реакция была обыденностью в этом семействе.

Повеселевшее лицо хозяина вновь стало равнодушным и непроницаемым.

— Пускай готовятся к вылету.

— Разумеется. Могу ли я услужить вам ещё? Стоит ли разжечь камин?

— Не стоит. Ступай.

Слегка поклонившись, мужчина собрался выйти, но Доминик уловил его замешательство. Фредерик украдкой взглянул на кровать.

— Обед подать на двоих, — отчеканил Доминик, отрывая того от разглядывания.

Старик стушевался.

— Будут ли у вас конкретные пожелания?

— Нет.

Одарив хозяина дежурной улыбкой, Фредерик Бауэр осторожно удалился.

Едва дверь закрылась за мужчиной, пессимистичное настроение охватило Доминика. Лёгкий раздражающий факт кончины отца не задел его. То было лишь неизбежным стечением времени и обстоятельств.

Доминик пригладил выбившиеся пряди и подошёл к консоли у стены. Со звоном налив выдержанный скотч, осушил стакан одним глотком. Терпкий напиток приятно обжёг горло. Плеснув ещё одну порцию, он двинулся в сторону спящей красавицы.

Раскачивая янтарную жидкость по бортикам стакана, он остановился у изголовья кровати. Его ленивый взгляд пробежался по измождённому лицу девушки, чьи смоляные волосы раскинулись по шёлковой подушке.

Вблизи эта умиротворённая картина напоминала фильм ужасов. Полностью обнажённая девушка выглядела как жертва мясника. Глаза нависшего над ней мужчины медленно скользили по её телу.

Свернувшись калачиком, она лежала, подтягивая к себе колени. Плотное одеяло сползло, обнажая стройные ноги. По шее, ключицам, деликатным плечам тянулась россыпь багровых отметин и укусов, вокруг которых запеклась кровь. Мерно пышная грудь и соски, опухшие от бесконечных терзаний, заметно увеличились. Тонкое запястье безвольно свисало с края кровати. Оно воспалилось.

Садистское удовольствие оттого, что он — создатель этого искусства, возбуждало. Доминик сглотнул. В паху заныло. Голод, едва насыщенный, снова рос.

Он моргнул и продолжил исследование.

Полосы рёбер со следами зубов, так же как и впалый живот, привели к заключению: девушка слишком худа. По крайней мере, для него.

Он живо представил, как остервенело, будто желая откусить лакомый кусок, впивался в её кожу, доводя до пронзительного крика.

Предпочтение он всегда отдавал идеально томлёным говяжьим рёбрышкам.

Короткий смешок сорвался с губ. Доминик осознал, насколько абсурдны его мысли. Услышь его кто сейчас — ужаснулись бы. Он рассуждал о предосудительных вещах.

Впрочем, это было не в первый раз. Ещё тогда, в кафе, он был серьёзен насчёт каннибализма.

— Действительно. Больной, — вынес он себе вердикт.

Может, стоило выбрать карьеру судьи, а не адвоката?

Мутный взгляд, блуждавший без конкретной цели, наткнулся на кровавую лужу, окропившую простыню. На внутренней стороне бёдер засохла сперма. Он замер. Доминик испытал нечто, отдалённо похожее на сожаление, и легонько коснулся её скулы.

— Я имею полное право на тебя. Разве купленные вещи могут бунтовать?

Его тон стал жестче, а взгляд острее.

Кончики пальцев бережно побрели вдоль щеки к шее, к ключицам, по плечам. Её бархатная кожа покрылась мурашками даже во сне.

От прикосновения Айви пошевелилась. Не размыкая век, сухим, ломким голосом она попросила:

— Воды. Хочу пить.

Ни сигара, ни алкоголь, ни зимний пейзаж — ничто не расслабляло его так, как этот звук. Доминик откинул голову и шумно выдохнул, затем стянул ремень халата, раскрывая стоячий орган.

Попытки рационализировать свои порывы раскрошились в труху одним её звонким голосом. Им вновь овладела похоть. Никчёмная и извращённая.

Мужчина наклонился, приподнимая её подбородок к себе.

— Ради таких, как ты, мужчины — даже лучшие своего вида — идут на подлейшие поступки. Убивают, калечат, создают войны... переворачивают государства.

Видимо, сознание окрепло, и девушка распахнула глаза. Её чернильные зрачки заметались. А он продолжал свою монотонную, больше обращённую к себе тираду:

— Движимые слепой похотью и опьянённые властью, они готовы разодрать любого, кто посмел лишь помыслить о тебе.

Шёпот стал вкрадчивее.

— Сердечный друг — против друга, брат — против брата, сын — против отца...

Он замолчал. Её аромат оборвал на полуслове. Тишину нарушало лишь сбивчивое дыхание. Доминик мог поклясться, что слышит стук сердца Айви.

Мазнув пальцем по губам девушки, он продолжил:

— Впрочем, я, должно быть, тоже глупец, ведь могу понять этих презренных. Если суждено тебе нежиться в руках одного из грязных ублюдков, не благороднее ли принадлежать мне?

Не дав опомниться или ответить, он залпом осушил бокал и затянул девушку в грубый поцелуй. Потрескавшиеся губы легко поддались напору. Он вливал алкоголь в её глотку, языком расталкивая любые препятствия.

Истощённый организм Айви моментально поддался влиянию горючего. Слабые сопротивления утихли. Мужчина же отдался своим низменным порывам, предвкушая награду.

Своевольная луна, безмятежное изваяние или певучий соловей...
Кем бы ты ни была, томись в моих объятиях.
О, Дивная одалиска.

Разомкнув поцелуй на миг, он произнёс:

— Моя одалиска.