Километры ненависти

Джейк

Проснулся я ближе к полудню, что само по себе было странно. Обычно я бодрствовал рано — привычка с тех времён, когда каждое утро было похоже на бой. Но в этот раз... я спал. Спал рядом с ней. И впервые за долгое время проснулся не от боли в груди, не от тревоги, а от ощущения чьего-то дыхания у шеи и лёгкого, едва уловимого касания пальцев по груди.

Эмили лежала рядом, прижавшись ко мне всем телом. Её волосы растрепались по подушке, а губы едва заметно приоткрылись. Я смотрел на неё и думал — какое же это чёртово счастье, просто вот так проснуться и понять, что она здесь. Что она — не сон, не призрак из моей памяти, а настоящая.

— Угу, — пробормотала она, не открывая глаз. — Перестань смотреть. Это не романтическое пробуждение, я выгляжу, как варёная сосиска.

Я рассмеялся, скользнув пальцами по её спине.

— Варёная сосиска, у которой самые мягкие руки и самый приятный голос по утрам.

— Слишком много нежности, — зевнула она. — Надо готовить яичницу, пока я ещё в этом мире.

Мы встали, не торопясь. Она — в моей футболке, которая едва прикрывала бедра, я — в спортивных штанах, босиком. На кухне было прохладно, но уютно. Я поставил сковороду на плиту, а она взбивала яйца, параллельно включив музыку на телефоне. Из колонок заиграл старый плейлист, ещё с тех времён, когда мы только начали встречаться. Всё казалось прежним. Но иным. Глубже.

— Ты жжёшь бекон, мистер повар, — усмехнулась Эмили, тыча в мою сторону лопаткой.

— Потому что ты отвлекаешь меня своими танцами, — парировал я.

Она засмеялась, закружилась на носочках по кухне, потом резко остановилась, глядя на меня.

— Ты счастлив?

Я подошёл ближе, обнял её за талию и поцеловал в висок.

— Сейчас? Чёрт, да. Даже если бекон сгорит к чёртовой матери.

Завтрак прошёл под музыку, смех и легкие подколки. Мы ели с одной тарелки, пили кофе из одной кружки и смеялись над тем, как неуклюже у меня выходит жарить яйца. Было что-то почти сказочное в этом утре. Такое простое, но настоящее.

...

В университете нас встретила рутина: пара лекций, встречи с одногруппниками, размен взглядами в коридорах. Но всё было как-то легче. Мы больше не избегали друг друга. Мы снова были вместе. Люди замечали это — кто-то переглядывался, кто-то улыбался. И я понимал, что всё, через что мы прошли, того стоило.

После лекции, когда мы с Эмили спускались по лестнице, нас догнал Томас. Он был, как обычно, в своей фирменной куртке и с хитрой ухмылкой, как будто только что провернул очередную аферу.

— Так, мои влюблённые голубки, сегодня вечером собираемся. Пить. Праздновать. У меня в холодильнике залежались бутылки, которые я приберёг на случай конца света или вашего воссоединения. И как я вижу — событие равноценное.

Эмили засмеялась:

— Ты прямо фан-клуб основал?

— Не просто фан-клуб, — гордо ответил он. — Я — президент, режиссёр и главный драматург этой мыльной оперы. А теперь — её главный продюсер.

Я хлопнул его по плечу:

— Если ты нам закажешь водку с клубничным шотом, как в прошлый раз, я выкину тебя из бара.

— Расслабься, — Томас подмигнул. — Сегодня будет всё культурно. Ну, почти.

...

Позже вечером мы втроём встретились у входа в бар, тот самый, где висели фотографии завсегдатаев и всегда звучал блюз. Томас сразу подмигнул бармену и заказал три коктейля:

— За любовь, страдания и возрождение! — торжественно произнёс он, поднимая бокал.

— Это всё о нас? — хмыкнула Эмили.

— Нет, это обо мне. Я страдал от ваших страданий, — драматично ответил он.

— Ну, наконец-то ты признался, — поддел я его. — Ты был в депрессии без наших ссор.

Томас театрально вытер слезу:

— Я молился на ваши примирения, как на новый сезон любимого сериала.

...

Мы заказали закуски, расселись по уютному диванчику у окна. Томас разошёлся:

— Ну, Эм, он, случайно, не падал на колени и не ревел, как сопливый подросток, когда вернулся к тебе?

— О, ты не представляешь, — фыркнула она, играя с трубочкой. — Он даже принес плюшевого мишку.

— Ты врёшь, — пробормотал я, но на лице расплылась улыбка.

— Прямо вижу это. Джейк, весь такой грубый, мрачный байкер, с розовым медвежонком. Красота.

— Томас, если ты сейчас не заткнёшься, я расскажу Эмили, как ты на первом курсе перепутал туалеты и влетел в женский, орущий «где мой кофе?!».

Тот тут же захлебнулся от смеха:

— Эй! Это было стратегическое заблуждение.

Эмили хлопнула в ладоши:

— Это я хочу услышать!

...

Вечер шёл легко. Мы смеялись, делились воспоминаниями, пили по чуть-чуть. Томас то и дело отпускал шуточки:

— Голубки снова в гнезде! Надеюсь, вы не будете заниматься своими любовными сценами прямо за этим столом.

— Мы держим себя в руках, — фыркнул я.

— Пока, — добавила Эмили и подмигнула.

Мы играли в настольную игру, проигравший должен был рассказывать унизительную историю из жизни. Томас проиграл трижды подряд:

— Ну всё, я ваш клоун. Хотите — танцую. Хотите — пою.

— Лучше расскажи, как ты однажды признался в любви старшему куратору, перепутав номера телефонов, — сказал я.

— Эй! Это был эксперимент. Социальный! — отмахнулся Томас, и мы захохотали.

...

Когда бар стал пустеть, а музыка стихла, мы вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным, небо затянуто облаками. Я шёл рядом с Эмили, её рука — в моей, Томас шёл впереди, напевая глупую песенку:

— Голубки, голубки... Ну вы и влипли...

— Томас, тебе кто-нибудь говорил, что ты безнадёжен? — спросила Эмили, притворно устало.

— Только вы, мои дорогие. И каждый раз с любовью.

Это был обычный вечер. Без драм, без боли. Просто трое друзей, смеющиеся, дразнящие друг друга и идущие по дороге домой.

И я понял — именно ради таких моментов стоит бороться.