Глава 51
Даниэлла Вайолетт Спелман
— Ты точно в порядке? — снова переспросила Мегги, опускаясь на корточки перед братом. — Уверен, что все хорошо?
Я виновато посмотрела на Ская и не сдержала раздосадованный вздох.
Парень развалился на переднем пассажирском сиденье Гелендвагена, свесив ноги на улицу и до сих пор держался за ушибленный бок. Желваки поигрывали на его лице, раскрасневшемся то ли от мороза, то ли от боли.
— Ага, — буркнул друг, не открывая глаз. На его ресницах таяли вихрящиеся в воздухе мелкие снежинки. — Я привык к дракам с обиженными парнями моих любовников. Все тип-топ. Жаль, я не успел врезать ему свой коронный в челюсть.
Магнолия всхлипнула и прижалась к его груди, наверняка, до ужаса перепуганная за своего близнеца. А я, замявшись за ее спиной, открутила крышечку минералки и нерешительно протянула ее Скаю. Парень подмигнул мне и благодарно принялся бутылку.
Я тут же опустила глаза в пол. Мне... мне было так стыдно, словно это я изваляла его в снегу и чуть ли не выбила ребра через позвоночник. Когда мы увидели драку, Скай ринулся оттащить Майкла от орущего Нельсона и сам попал под горячую руку.
Однако, я все не могла отделаться от мысли, что здесь не обошлось и без моего участия. Пусть и косвенно... Я же наговорила Майклу про нижнее белье, якобы купленное Скайем.
М-да.
Эван умчался в клинику, чтобы... снять побои и дать интервью Пресли, TMZ, Президенту Америки и вообще всем, кто обратит на этот кусок дерьма внимание. Без сомнения, он раздует из обычной драки настолько масштабную утку, что дом Сэндлеров в коммуне атакует пресса, федеральные каналы, частные журналисты и, возможно, даже копы.
Майклу достанется.
Большинство людей в Чикаго обожает их семьи, как благотворителей и меценатов, но найдутся и те, кто из зависти перемоем им все косточки, прежде чем сожрать.
Я раздраженно привалилась плечом к автомобилю, со стороны наблюдая за близняшками Олбридж.
Поверить не могу...
Он подкараулил меня у здания университета! Избил Ская – моего друга! Чуть не убил Нельсона! Хоть последний и получил по заслугам за все свои гнусные поступки, это не отменяло того факта, что... Майкл опозорил меня!
Почему он вел себя так, будто ничего не произошло, и его жалкие букеты цветов могли склеить мое разбитое сердце? Почему он часами сидел в машине под окнами своей игрушки и названивал Нижней, если притворил в жизнь чертов план мести?!
Кто он вообще такой, а?!
От злости сердце в груди колотилось все чаще и чаще.
Прошло уже минут двадцать, но, уверена, Майкл до сих пор не убрался восвояси. Как бы я не игнорировала его. Как бы не давала ему понять, что ненавижу, ничего не менялось. Он по-прежнему, снова и снова, доставал меня!
Я с силой вонзилась пальцами в ремешок совей сумочки и едва сдерживалась, чтоб не обернуться и не посмотреть на его Бугатти. Мой взгляд, как будто насильно подталкивали в ту сторону. Стоя на промозглой улице, я мысленно оказывалась в салоне его машины и давала тот самый шанс, о котором он просил меня...
Глупая, глупая...
Зажмурив глаза до белых пятен, я тряхнула головой, чтобы избавиться от сомнений.
Майкл искусный манипулятор! В его словах и поступках не было ни слова правды! Он заставил влюбиться в него, чтобы сделать больнее! Он водил меня на свидания, красиво ухаживал и целовал, а сам в это время оставался один на один со своей бывшей в моем лице! И наслаждался ею, а не мной...
Стало так больно. Но я ухватилась двумя руками за это чувство, как за спасательный круг, чтобы сохранить крохи уцелевшей гордости. Энни вызвала полицию вчера, только потому что я собиралась выйти и поговорить с Майклом... Он просидел в салоне машины десять часов.
Целых десять часов...
Когда меня предал Эван, все было просто. Я вычеркнула его из своей жизни, словно и не существовало двух лет наших жалких отношений, в течении которых вместе мы провели всего несколько месяцев. Мне было плевать на Нельсона. Майкл же... Три недели рядом с ним... Они...
Боже.
Я провела рукой по лицу, пытаясь стереть с него следы недавно выплаканных слезы. Прошло пять дней: и вот я снова хочу оказаться в его руках. Ведь они – единственное место на планете, где мне было по-настоящему хорошо.
Тепло. Безопасно. Счастливо.
Но он отнял мое убежище.
Он отнял у меня все.
Поэтому, к черту! Я не обернусь, не взгляну на его машину и никогда больше не заговорю с ним! Меня достало прощать людям их же ошибки! Меня тошнит от собственной никчемной доброты, которую все вокруг воспринимают за слабость!
Что это за мир такой?!
Хватит, пожалуйста.
— Ты уверен, что ничего не сломано? — обратилась я к Скаю.
Парень выровнялся, наклонился сначала вправо, затем влево... На миг его губы искривились, но друг быстро взял себя в руки и покачал головой.
— Все отлично, — отмахнулся Олбридж.
— Ты можешь написать на него заявление, — без понятия для чего я это сказала.
— Ты считаешь меня истеричкой Нельсоном? — наигранно оскорбился Скай.
Я покачала головой.
— Ему и так достанется от Эвана. Нечего губить твоего красавчика еще больше, — Скай бросил бутылку Сан-Пеллегрино на задние сиденье и добавил: — И, да, я считаю его поступок очень даже правильным. Давно пора было разбить рожу этому ублюдку. Ты и меньшей части не знаешь из того, что этот сволочь лгал о тебе.
Слава Богу.
Хотя я догадывалась, в какой-то мере. Ума Нельсона хватало только на то, чтобы поливать меня грязью. Придурок. Жаль, что Майкл пострадает из-за него.
Магнолия принялась отряхивать пальто Скайя от примятых льдинок снега после падения. Автомобили уезжали с парковки. Народ, ставший очевидцем драки, уже рассеялся по территории кампуса – казалось, я слышала их сплетни, которые завтра облетят весь Фейсбук, а в понедельник и университет.
Достанется не только Майклу.
— Эй, не кисни, киска, — пропел Скай. Он дерзко подмигнул мне и, не зная я о его пристрастиях, подумала бы, что парень флиртовал. — Приходи ко мне на концерт завтра? Пиво. Бонг? — я вскинула бровь. — Ладно, без бонга, но с морей пива и горячим роком.
Звучало заманчиво на самом деле.
— А я познакомлю тебя со своими друзьями не геями, — соблазнительно протянула Меггс, оглядываясь на меня.
Господи.
Я едва не прыснула от смеха.
Ну их.
Почему все вокруг думали, что помочь мне мог только хороший секс? Майкл стал вторым мужчиной, которому я доверилась в этом плане. И вторым мужчиной, который настолько убил мою веру в себя. Так что, нет. Вряд ли в ближайшие сто лет я пересплю хоть с кем-то...
Одна мысль, что чьи-то руки коснуться меня так же, как и его совсем недавно, выворачивала наизнанку.
— Я подумаю, — улыбнулась я.
— Никаких подумаю, — отмахнулся Олбридж. Он поднялся на ноги и достал ключи из кармана пальто. — Я жду тебя завтра в шесть в моем гараже. Иначе, «Адские Гончие» примчат к тебе домой, детка.
— Ура, вечеринка! — легкомысленно захлопала ресницами Магнолия.
Я добродушно закатила глаза и по очереди обняла друзей. Меггс, воодушевленная предстоящим уикендом, залепетала что-то про наряды и фотосессию, которую мы обязательно устроим.
А Скай, прижав меня к своей груди, шепнул на ухо:
— Его глаза светились любовью, Дана, — я нахмурилась, окутанная терпким пятисотдолларовым парфюмом. — Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Мужчины идиоты. Чтобы понять их, нужно прислушиваться не к словам, а вглядываться в сердце. Майкл, даже после расставания, бросился защищать тебя, наплевав на репутацию своей семьи.
— Скай...
Я попробовала отстраниться.
Мне не нравилась его мужская солидарность. Он не знал Сэндлера, и вселять в меня надежду было бы жестоко. Мне пришлось рассказать друзьям о нашей недомолвке, чтобы объяснить поведение Майкла. Однако я не упоминала про БДСМ, тайное сообщество садистов в подвале «Shame» и прочее...
— Мастер бы так никогда не поступил ради своей Нижней, — напоследок обронил Скай. — Подумай над этим, Даниэлла.
Чт...
У меня челюсть отвисла.
Совершенно обескураженная и ошеломленная, я застыла на месте. Олбридж залился громким смехом и напоследок, прежде чем скрыться в салоне Гелендвагена, озорно подмигнул. Автомобиль сорвался с места. Я проследила за светом красных противотуманных фар, пронзающих назревающий снегопад и быстро скрывающихся за поворотом.
Какого...
Он? Откуда он знал?
Ская же не пустили в тот вечер со мной... Или пустили?
Из моих ноздрей повалил густой пар. Я прицокнула языком, повесила сумочку на плечо и недовольно развернулась в сторону метро.
Эти мужчины сведут меня с ума!
Снег приминался и хрустел под ногами. Пробравшись на тротуар, я достала из кармана телефон, чтобы проверить время. Мне хотелось успеть домой прежде, чем Бевс отвезет отца в Дом Милосердия. Он должен был сделать это еще вчера, однако папа чувствовал себя комфортно рядом с нами и не беспокоился...
Ни я, ни Энни не хотели расставаться с ним.
Иногда у мистера Спелмана случались рецидивы, но эти промежутки были такими редкими. И во всех случаях означали лишь затишье перед бурей.
— Пока, — помахала мне знакомая с курса.
Я сунула мобильный обратно и улыбнулась ей на прощание. Кингсли завалила только наш поток. Поэтому всем дружным составом мы пропускали свои каникулы, ради двух часов в обществе престарелой женщины, которая смотрит на нас, как на идиотов.
Воодушевляюще.
Шумно выдохнув, я вернулась взглядом обратно на стежку и вдруг заметила белоснежный букет хризантем на лавочке. Оберточная бумага постепенно мокла и теряла свой вид, но бутоны цветов были настолько великолепны, что даже мороз не мог умолить их красоты.
Лента, обвитая вокруг зеленых стебельков, трепалась на ветру...
Похоже, никому до них не было дела.
Я растерянно осмотрелась вокруг в поисках машины Майкла, но Бугатти и след простыл. Букет принадлежал ему. Я точно была уверена в этом. Не знаю почему. Как и прошлые ромашки и тюльпаны они были одинаково запакованы и на языке цветов значили что-то хорошее... Не уверена, конечно, что он вкладывал в них смысл.
Наверное, это разыгралось мое воображение. Откуда Майклу понимать язык цветов, верно?
Хорошая попытка.
Я стиснула челюсть и с усилием заставила себя двигаться дальше.
Мне не нужны его подачки! Мне ничего не от него не нужно! Пошел он к черту вместе со своими красивыми цветами, потому что...
Но они же погибнут на морозе.
В груди заныло. Ноги сами собой остановились, и я обреченно захныкала, пытаясь заткнуть куда подальше голос совести.
Хризантемы же не виноваты, что их купил бессовестный засранец и лжец? Они в любом случае увянут, но в моем доме в тепле и уюте, а не здесь...
— Черт! — злобно пробурчала я себе под нос, прежде чем развернуться за ними.
***
По дороге домой я заехала в книжный магазин, купила несколько новинок по психоанализу и чертов том Мифологии, чтобы наверняка подготовиться к итоговому тесту. Профессор Кингсли сводила меня с ума... Если она не реинкарнация Медузы Горгоны, то я не Даниэлла Спелман.
Иначе я не знала, как объяснить ее настолько скверный характер.
Ввалившись в коридор наперевес с пакетом из букинистической лавки, я бережно уложила букет хризантем на банкетку, водрузила учебники на пол и принялась расшнуровывать ботинки. Из кухни доносился смех – высокий и звонкий – и я сразу узнала Тиффани. Вслед за ним послышался перезвон бокалов и громкий бас Франка.
— Чур, я за леса Аляски, — декларировал мужчина. — Арендуем домик. Сходим с Беверли на охоту. Я лет сто уже не свежевал оленя.
Они обсуждали зимние каникулы?
— А как же спа? — возмутилась Энни.
— Я организую тебе русскую баню, детка, — парировал Хилз.
— Мама и папа присмотрят за детьми, — мечтательно закивала Тиффани. — Две недели отдыха где-то в глуши...
Значит, Мериэнн уговорила их на совместную поездку.
Прыснув от смеха, я сняла верхнюю одежду, подобрала свои вещи и тихонько прошмыгнула мимо столовой, чтобы меня не заметили. Я любила Лаарсонов, но сейчас была не в настроении присоединяться к общему веселью...
И не хотела мешать им своим хмурым видом.
Бумажная обертка цветов едва хрустела в моих руках. На носочках я пересекла гостиную – папа сидел в инвалидном кресле у камина и читал внукам и малышу Сэмми «Маленького Принца» – и живо ступила на первую ступеньку лестницы.
Внезапно меня окликнули:
— Дана? — я оцепенела, едва не уронив пакет с книгами. — Доченька, ты поела? Энни испекла такие вкусные печенья, как мама когда-то. Возьмем их с собой в поход завтра?
Мы не собирались в поход... Но это и не было важно. Отец назвал меня по имени! Он узнал меня. Увидел меня, а не маму...
Глаза защипало от слез. Я развернулась к нему и подарила самую теплую улыбку из всех, на которые только была способна. Отец поглядывал на детишек, расположившихся у его ног на ворсистом ковре, и постоянно поправлял громоздкие очки на переносице.
Он выглядел таким... настоящим в этот момент. Как обычный дедушка, заботящийся о внуках и своих дочерях, а не уставший от болезни, умирающий старик. Папа заслуживал такой жизни. Жаль, что судьба никогда не считалась с нашими желаниями.
— Обязательно, папочка, — прошептала я, шмыгая носом.
Отец посмотрел на меня так, как много лет назад до своей болезни.
С любовью.
— Ты пригласишь с нами того джентльмена, милая? — я положила книги на ступеньку лестницы и направилась к нему. — Моего студента Антонио. Он замечательный парень. Мы с ним играли в шахматы в прошлый раз, кажется. Я его обыграл.
Он о Майкле.
Преисполненная щемящей радости, я приблизилась к отцу, обняла его за плечи и поцеловала в щеку. Папа тронул меня за ладонь и улыбнулся, когда я крепко-крепко стиснула его.
Болезнь атаковывала, но мой храбрый и сильный папочка боролся с ней до последнего.
— Ты такая холодная, Дана. Я всегда тебе говорил не жевать снег, — продолжал он тараторить. — А ты открывала рот и ловила белых мух. Я любил наблюдать, как ты играешь, пока чинил свою машину. Ты напоминала мне Рокси, но в хорошем смысле. Я держался только из-за тебя, милая... И Энни. Вы мои маленькие девочки...
Мои маленькие девочки.
У нас даже были такие бейсболки. На один из Дней Рождения Мериэнн папа отвез нас в аквапарк, а потом мы все вместе заехали в торговый центр и сделали себе эти вещицы на память. Тот раз был одним из немногих, когда отец провел с нами целый день. Я тогда уснула вместе с ним за мультиками, здесь в гостиной, потому что мы болтали без умолку обо всем и ни о чем. И я была так счастлива.
Как и сейчас.
Детский трепел обволок мое раненное сердце.
— Я так сильно тебя люблю, папочка, — всхлипнула я. — Так сильно тебя люблю.
— И я тебя, маленькая, — он вывернулся и чмокнул меня в щеку колючим ртом. — А теперь иди поешь. Мне нужно завлекать этих сорванцов, иначе они похитят Рождество! — он перевел взгляд на детей и весело всплеснул руками, как настоящий Санта. — О-хо-хо! Рождество!
Малыши возбужденно взвизгнули – Трей и Самюэль посмотрели друг на друга и захлопали маленькими ладошками. Диана была постарше на два с половиной годика, поэтому она просто восторженно захихикала.
Боже.
Вытирая слезы со щек двумя руками, я отступала спиной к лестнице и не могла насмотреться этой редкой идиллией. Меня за душу тронули папины слова... Он узнал меня. Впервые за последние годы болезни назвал по имени, прежде чем я представилась.
Майкл не прав.
Я не родилась призраком и никогда им не была. Папа любил меня. Энни любила. Беверли, племянники... Они все любили и заботились обо мне. Моя схожесть с мамой – дар. Возможность заглянуть в прошлое и сказать ей спасибо за свое рождение.
Подобрав цветы и книги, я вспорхнула наверх и скрылась в своей спальне. А с первого этажа продолжал доноситься громкий лязг бокалов и чтение отца, который рассказывал детишкам про Маленького Принца и сад роз. Впервые за столько дней, улыбка на моих губах продержалась дольше пары секунд.
Оставив пакет с книгами на полу у тумбочки – потом разберу их – я подошла к письменному столу и включила док станцию айпода. Из колонок заиграло что-то нежное и трогательное... «Big Boy» Шарлотты Карден, кажется.
Стараясь не допускать даже мыслей о Майкле, я отыскала на стеллаже хрустальную вазу, заполнила ее водой из-под крана в ванной и принялась вытаскивать цветы из оберточной бумаги.
Боже, как они восхитительно пахли.
Хризантемы слегка поникли от мороза, но я надеялась, что тепло и влага помогут им прийти в норму. Всем нам нужен свет. Будь то людям, растениям или животным. Толика любви... Наши сердца и души питались ею. Я отравилась своими чувствами, но это не значит, что и других ждала такая же участь.
У моей сестры с Бевсом и у Тиффани и Франка все получилось?
Я распустила белоснежную ленту, осторожно развернула бумагу и... неожиданно какой-то листок выпал из букета и рухнул к моим ногам.
Это что еще такое?
Я прищурилась и, наклонившись, подобрала небольшой конверт. Размером с мою ладонь – не больше. Уставившись на него в ярком свете люстр спальни, я развернула записку, достала листок-вкладыш и...
Сердце замерло, как вспорхнувшая пташка.
В моих руках лежало письмо.
Глаза забегали по строкам, заполонявшим чистый лист. Я впервые видела почерк Майкла. Ровный, слегка наклоненный в правую сторону со странной завитковой буквой «R».
Пальцы задрожали...
«Прошу, прочти его раньше, чем сожжешь, Даниэлла. Всего несколько минут... Я просто хочу, чтобы дочитала его до самого конца, а уже после решила, что делать. Предать бумагу огню вместе со всеми нашими воспоминаниями... Или дать шанс этому письму, а вместе с ним и моему сердцу».
Он написал для меня письмо? Но...
Зачем?
Как Майкл мог быть уверен, что цветы попадут именно ко мне в руки? Что, если бы я оставила их на лавке у здания университета? Или выбросила? Или их нашла бы другая девушка?
Однако потом я осеклась, ясно понимая. Это был его последний шанс сказать мне что-то.
Я игнорировала его. Я не давала ему изъясниться в реальной жизни, вот он и поступил таким образом. Майкл знал, что я его не выслушаю, но он тешил себя надеждой, что я приму хотя бы хризантемы.
Господи.
Я попыталась сглотнуть, чтобы промочить пересохшее горло. Шум крови отдавался в ушах...
Отойдя к постели, я присела на самый край, отложила на одеяло конверт и полностью развернула письмо. Если я выброшу его, никогда не узнаю, что же творится в голове у великого и ужасного Майкла Сэндлера. Конечно, он мог снова меня обмануть. Но зачем же ему играть так жестоко?
Я тяжело выдохнула и прочла дальше.
«Когда мне было десять, на шестое День Рождение Тиффани отец с матерью подарили ей венецианскую статуэтку балерины. Одинокой балерины... Мне не понравилось, что танцовщица была там одна. Помню, как я выкрал ее и за собственные карманные деньги отнес в мастерскую, чтобы к девочке добавили еще одну... Ведь одиночество – самое худшее наказание. И мне не хотелось, чтобы маленькую Тиф научили этому...»
Мои губы расползлись в улыбке.
Представляю, маленького Майкла – тайного грабителя банков – который утаскивает от малышки подарок и решает его дополнить. Ком встал поперек горла. Я невольно вернулась к предпоследней строке абзаца и прочла ее заново.
Ведь одиночество – самое худшее наказание.
Тогда почему же он обрек себя на него долгие годы?
«Даже будучи ребенком я понимал толк в любви, Дана. И знал, что без нее человек несчастен. Без любви к родителям, к братьям и сестрам. Или даже к самому себе. Человек рожден для любви. А тот, кто был черств сердцем и душей, не знал ее вовсе.
Вот поэтому, когда я в двадцать три года встретил ту, кто посмотрела на меня с любовью, без раздумья доверился ей».
Ей...
Он про Эриду.
Мое дыхание сбилось и стало поверхностным. Я промочила кончиком языка уголки рта и, набравшись решимости, вновь посмотрела на ровные строки.
«Мы познакомились летом. Здесь в Чикаго. Я встретил ее в уличном кафе за чашечкой чая... Такую улыбающуюся и яркую. Теперь я уже понимаю, что настоящий свет сосредотачивался лишь в твоих глазах, а тот блеск, который я увидел у нее, был всего-навсего подделкой. Вся она была фальшивой подделкой.
От начала и до конца...»
Дальше почерк стал более динамичным, яростным... Мне пришлось напрячься, чтобы понять следующие слова.
«Я влюбился в саму идею любви. Она не была первой моей женщиной, но стала первой, с кем я решился на отношения. Боже, как она красиво играла. Сколько нежных слов я слышал от нее, когда мы разлучались всего на пару часов... Я потерял голову.
Я потерял свою гребанную голову, как будто впервые обрел счастье. Она искусно трахала мои мозги. Настолько профессионально и филигранно, что я отдалился ото всех, купившись на ее манипуляции».
В уголках моих глаз собрались слезы. Я застыла над текстом, одновременно преисполненная желанием прочесть его до конца и остановиться здесь, ведь...
Каждое слово было пропитано такой адской болью.
Я чувствовала ее. Читала и видела, как Майкл писал это, раскапывая скелеты своего прошлого, снова погружаясь в него... Господи, что он со мной делал?
«Потом она забеременела. Эрида принимала таблетки, но, видимо, что-то пошло не так и... Я обрадовался ребенку. Когда я застал ее рыдающую над тестом в ванной, даже и мысли не допустил о том, что она не была счастлива.
Разве такое возможно?
Разве возможно ненавидеть комочек жизни внутри тебя, созданный, как она претворялась, с любовью?»
От плохого предчувствия мой желудок стянуло тугим спазмом.
«И с того момента наступил Ад...
Я сделал ей предложение, купил квартиру в Сент-Реджис, обойдя на аукционе какого-то проклятого арабского шейха, который не отступил, пока сумма не перевалила за пятнадцать миллионов. Я боготворил ребенка внутри нее и не мог дождаться его появления, потому что любил этого кроху уже с двух полосок на тесте.
Я любил ребенка, но никогда не ее.
Эрида была моей страстью. Влечением. Безумием. Проклятие.
Но никогда не любовью, Дана. И понял я это только благодаря тебе».
Я читала дальше, совершенно не обращая внимания на льющиеся по щекам слезы.
«Через шесть месяцев мы узнали, что это будет мальчик. И я начал строить ему детскую... Лошадки, звездное небо, обязательно пол с подогревом и фантастический вид на канал Чикаго – я проектировал комнату сам. Эрида не притрагивалась к моим стараниям.
Она даже на УЗИ отворачивалась от монитора, только бы не смотреть на ребенка».
Как такое возможно?
Как можно не радоваться чуду под твоим сердцем, которое бьется, икает и растет с каждым днем?
Как...
«За неделю до трагедии я уехал в командировку в Швейцарию по рабочим делам. А, когда вернулся... Я...»
Нажим почерка сменился, словно он хотел пронзить насквозь бумагу.
«А когда вернулся моей семьи уже не было. Я застал лживую тварь, избавившуюся от моего маленького мальчика на шестом месяце. Я застал предательство и крах собственной жизни.
И я сломался.
Я сломался Дана и, чтобы выжить, превратился в то чудовище, которое ты застала. Мне хотелось умереть... Я пил, пил целыми днями, надеясь, что мой гребанный огранизм не выдержит, и я сдохну. Мне было так больно... У меня больше ничего не было, кроме разъедающего чувства вины и страха вновь довериться кому-то.
Она убила моего мальчика, Дана, и я совершенно ничем не смог помочь своему ребенку».
Нет...
Я плакала, представляя через что ему пришлось пройти. Он стал чудовищем, чтобы выжить. Когда человек сталкивался с потрясением, его психика действовала непредсказуемым образом. Кто-то сходил с ума, кто-то оставался трезвым а кто-то как Майкл, погружался в свою травму.
Восемь лет... Он жил внутри иллюзии, созданной его же сознанием, восемь лет.
«Грегс показал мне тогда выход. Он привел меня в «Shame» и, как истинный Дьявол, показал Преисподнюю. И даже там я выжил. Я стал карателем. Я мстил каждой черноволосой девушке, представляя на ее месте Эриду и вымещая все то, что я не мог сделать с ней. Только это помогало мне не захлебнуться болью на протяжении восьми лет.
Восемь лет...
Восемь лет я существовал. Дни переходили в недели. Недели в месяцы. Месяцы в годы. Я мало, что помню из того времени. Только жестокие сессии, сигареты и алкоголь, которые помогали мне дышать...
А потом я пришел в «Цианид» по просьбе своего брата и увидел тебя.
Девушку с голубыми глазами и черными волосами. Невообразимо красивую и такую похожую на нее».
И ты стал пользоваться мной.
Я стиснула челюсть, уже не в силах остановиться, углубляясь все дальше.
«Сначала ты была символом моей мести, Дана. Ты стала очередной Нижней, через которую я хотел передать свою боль той, которой она предназначалась, но... Все пошло не так. С нашей первой сессии все пошло не так, маленький доктор.
Ощущения рядом с тобой. Запахи. Вкусы...
Боже, я наслаждался нашим сексом. Я наслаждался твоим голосом, и призрак Эриды отступал. Ее не было в нашей постели. Ее не было рядом. Я, как будто прозрел, ошеломленно глядя на свою жизнь и понимая в какое же дерьмо ее превратил».
Сердце заколотилось. Я выдохнула последнюю порцию воздуха из своих легких и прочла самый конец на обороте страницы.
«Я целовал тебя с наслаждением, ощущая вкус своей забытой жизни и превращаясь в того Майкла, который верил в любовь. Не знаю как, но ты спасла меня. Ты помогла мне вскарабкаться на вершину счастья. Ты заставила меня поверить, что еще не поздно, и я мог исправить то, что натворила Эрида. Ты стала моей надеждой, маленький доктор.
Я никогда такого не чувствовал. Я никогда настолько не... не любил.
Больше не было той боли, которая разъедала мое сердце, ведь на место нее пришло нечто новое. Трепетное. Теплое. Прекрасное, как и ты, маленькая, спящая на моей груди.
А потом я увидел эту статью и... Посчитал ее предательством. Ведь когда-то Эрида поступала так же: она пользовалась мной. В тот момент я был настолько уязвимым перед собственными чувствами, что не смог противостоять гневу...
Все как в тумане. Вспышки. Вспышки света, но не целые воспоминания.
Я не помню произошедшего, Даниэлла, но прошу у тебя прощения, что бы не совершил. За каждое свое слово. За каждое свое действие. Прости меня, маленький доктор.
Прошу прости меня за разбитое сердце.
Прости за то, что встретила меня таким.
Я начал принимать литий. Доктор сказал, что срыв был обусловлен ПТСР, но это не отменяет того, что я сотворил. Я потерял тебя.
И ДАЖЕ НЕ ПОМНЮ КАК».
Неужели все настолько серьезно, что ему прописали литий?
Я была в такой растерянности. Маленькие детали общей картины в моем голове становились яснее, и теперь его странное поведение приобретало смысл.
Он убивал меня...
Я плакала, хватая ртом воздух и ощущая ноющую боль тоски в своей груди.
Еще утром я его ненавидела. У здания университета мне хотелось наброситься на Майкла и растерзать собственными руками, а сейчас... Я до сих пор любила его. Боже, я так сильно любила его, что все эти пять дней и не жила вовсе.
«Я пойму, если ты не захочешь дать мне шанс. Но если есть еще надежда... Искорка крохотной надежды, прошу, дай мне разжечь из нее пламя... Я буду ждать тебя на городской площади в полночь. Там, где я впервые поцеловал тебя.
Прожду всю ночь, пока ты не решишься, а утром уеду и больше не стану тебе докучать. Я уеду в Бельгию, Дана, и останусь там, чтобы дать шанс твоему счастью.
Мне искренне жаль, маленький доктор. Жаль, что из героя, я превратился в злодея твоего сердца».
Эта фраза... Я написала ее на одном из стикеров, оставленных в его квартире. Я написала...
Я...
Я снова посмотрела на белоснежное послание, кровоточащее чернилами и заляпанное капельками слез.
Почему он не сказал этого раньше?
Почему он открыл свою душу только сейчас?