Глава 50
Майкл Эллиот Сэндлер
Достав грязный кофейный фильтр, я выбросил его в урну, установил взамен новый, после чего засыпал туда молотых зерен и залил контейнер свежей водой. Аппарат противно затарахтел, как проклятый маслкар. Я рефлекторно съежился, вжимая голову в плечи, чтобы абстрагироваться от этого звука.
Вообще всех звуков. У меня от них зубы сводило.
Грузчики, шаркая ногами по грязному полу, выносили мебель из квартиры. С наружной стороны здания шумел мойщик окон, протирая полирольными тряпками одно и то же место уже битый час. Из коридора доносились голоса... Шелестела строительная клеенка.
И больше десяти пар обуви, раз за разом, наступали на ошметки мрамора и стекла, превратившиеся в гравий.
Голова разболелась еще больше. Как будто мои уши стали гиперчувствительными и малейшее дуновение ветерка звучало раскатом грома.
Я устало прикрыл глаза, оперся двумя руками в кухонный «островок» и принялся сосчитывать свое дыхание. Так хотелось покурить... Губы пекли, во рту пересыхало и, только стоило вспомнить вкус терпкого никотина, меня наизнанку выворачивало.
Но я держался. Вот уже два дня, прошедшие с Рождества, брал пачку Ричмонд в руки, только чтобы вдохнуть землянистый аромат. В какой-то степени он успокаивал.
Как и литий.
Больше никакого алкоголя. Депрессий. Вспышек агрессии и садистских наклонностей. Мне нужно было давно решиться на успокоительное. Еще восемь лет назад это обошлось бы какими-то жалкими травками, а сейчас я довел себя до того, что мне выписали литий.
Гребанный литий! Как психу! Тот случай с провалом в памяти всерьез обеспокоил меня, поэтому я сходил на прием к частному психотерапевту и получил рецепт на седативные.
«У вас синдром посттравматического стрессового расстройства, мистер Сэндлер. С элементами сексуального садизма и глубокой, затяжной депрессией».
Чтобы совершить ошибку достаточно секунды... А вот сколько потребуется времени все исправить?
Она не хотела меня слушать.
Ни тогда, когда я приехал к ней домой, ни в последующие дни, когда я бесперебойно звонил ей на мобильный. Сумочка – была всего лишь предлогом. Мне хотелось увидеть Даниэллу. Посмотреть в ее чистые голубые глаза в последние несколько недель, заменившие мне небо. Услышать ее успокаивающий голос, под который мне так нравилось засыпать.
Я просто хотел увидеть ее.
Убедиться, что все возможно вернуть... Что она поймет меня.
Что...
Я сильнее впился пальцами в мраморную столешницу. Сердце словно десять ударов разом пропустило.
Она не принимала цветы, которые я отправлял ей с курьером.
Не отвечала на звонки...
Не выходила из дома, если видела мою машину под ее окном. Мериэнн вызвала на меня гребанных копов прошлым вечером, потому что я проторчал напротив их крыльца порядка десяти часов. Но и тогда она не захотела поговорить. Что бы я не делал. Как бы я не пытался...
Боже, я даже не помнил всего, что натворил.
Я просто не знал, КАК попросить прощение. И проклятые таблетки лития не возвращали мне память. Я не мог спать даже со снотворными. Не мог есть, хотя умирал с голоду. Я не мог жить без нее.
Я просто не знал, как мне жить дальше, если она будет меня ненавидеть?!
Ради кого мне начинать все с чистого листа? Себя? Родителей? Брата? Никто из них за прошедшие восемь лет не смог достучаться до меня. И только эта удивительная девочка стала моей отдушиной. Рядом с ней жизнь заиграла новыми красками. Просыпаясь с Даной по ночам, я включал свет, чтобы взглянуть на нее...
Я обнимал ее, чтобы согреться.
Я целовал ее, чтобы сделать глоток воздуха.
Я любил ее, чтобы полюбить себя самого.
Эрида уничтожила во мне человека, и мне, правда, было жаль, что Дана познакомилась с монстром. Она заслуживала лучшего. И даже этот мир был жалким для нее... Если бы я мог перевернуть вселенную с ног на голову и отыскать ей укромное местечко, я бы сделал это. Я бы спрятался с ней где-нибудь среди звезд.
Укрылся в бесконечности наших душ, чтобы время и реальность никогда нас не отыскали...
Dans l'infini de nos âmes.
— Но я все разрушил, — тихо прошептал я, качая головой. — Как и всегда, все разрушил в своей жизни.
Кофеварка запищала.
Разлепив опухшие от недосыпа веки, я потянулся за кружкой, плеснул себе кофе и засыпал в него две ложки сахара. От чернильного напитка вверх вздымался густой пар – входные двери и окна в квартире были распахнуты настежь. Таким образом я хотел вытравить отсюда вонь своего прошлого.
Спертый, зловонный запах Эриды, плесенью въевшийся в эти стены, полы, мебель... Въевшийся в плоть, в тех местах, где она меня касалась.
Высунув из кармана пальто пузырек с таблетками, я высыпал на ладонь одну, а затем отхлебнул кофе, запивая литий.
Прочь.
Я был готов содрать свою кожу только бы избавиться от последнего упоминания об Эриде МакАлистер и том, что целых шесть месяцев она была моей невестой. Так что, раз доктор назначил мне седативное, я буду его принимать.
Но я не псих, ясно?
У меня просто депрессия и еще что-то там...
— Мы закончили, сэр, — прокашлял подрядчик у меня за спиной. Держа кружку у своего рта, я обернулся к нему. — Мы погрузили мебель в грузовик. Строительный мусор заберем чуть позже, когда приедет еще один.
Отлично.
Все, что уцелело после моего погрома, я решил выставить на торги, а вырученную сумму отправить на счет благотворительного фонда Тессы. Пусть эти деньги спасут жизнь ребенку... Одному или нескольким. И вообще нужно взять на заметку ее организацию и каждый месяц перечислять туда хотя бы пару сотен тысяч.
Без понятия, почему я не делал этого раньше. Я был настолько слеп, что не замечал ничего кроме собственного гребанного носа.
Пока я жил у родителей – мама была только счастлива моему переезду, к тому же мы с отцом начали уделять больше времени друг другу – но в ближайшее время собирался выкупить землю в частной коммуне в центре Чикаго, где располагались дома всех наших семей.
Похоже, мы создавали собственный клан, и кто-то из нас даже правил этим городом...
— Если меня не будет, администратор откроет вам квартиру, — распорядился я. — Уберите отсюда все подчистую. К понедельнику здесь не должно остаться хоть что-то, из-за чего риелтор снизит стоимость недвижимости.
— Да, сэр, — напоследок кивнул подрядчик.
Заплатив ему дополнительные триста баксов в качестве премии, я дождался, пока вся бригада грузчиков уберется отсюда, и остался один. Из глубины опустевшего помещения раздался щелчок двери. Эхо от него вместе с подвывающим ветром заполонило пространство и добралось до каждого укромного уголка.
Отпив согревающего кофе, я минул мраморный «островок», сейчас накрытый клеенкой, чтобы обезопасить итальянский мрамор от пыли, и прошел в зал.
Квартиру было не узнать.
Она выглядела такой же, какой я и купил ее восемь лет назад, преисполненный желания свить здесь свое семейное гнездышко и вырастить ребенка. Возможно, и не одного. Я хотел двоих... или троих даже... Не важно, девочек или мальчиков.
Что ж, мне тридцать.
И ничего из этого не осуществилось.
Но у меня еще столько времени впереди, правда? Блейку исполнилось тридцать восемь, когда родился его первый ребенок. А уж про Лили я вообще молчу. Ему было сколько? Сорок пять?
Отлично, тогда я заимею детей в пятьдесят.
Горько усмехнувшись, я развернулся вокруг своей оси и последним взглядом окинул это место. Мне не было грустно из-за переезда или что там еще ощущали люди, когда расставались с чем-то родным.
Я не любил эту квартиру.
Я не любил воспоминания о ней. Кроме одного...
Зрение затуманилось и, как на Яву, я увидел Даниэллу щеголяющую в моей майке по кухне и готовящую ароматный омлет. Гладкая кожа ее длинных стройных ног сверкала в лучах утреннего солнца, проскальзывающего из-за штор; роскошные черные волосы разметались за спиной, подчеркивая хрупкий силуэт... А еще она пританцовывала.
Так нелепо и в то же время сексуально.
Мой желудок скрутило, и я слегка согнулся от удушающей боли.
Я больше никогда не увижу ее такой.
Она будет бояться меня. Будет бояться того садиста, над которым я потерял контроль, и больше не сможет сказать мне о любви без страха, что я ее отвергну.
Я потерял ее.
И от осознания этого мне просто хотелось умереть.
Допив кофе, я опустил пустую кружку в раковину – надеюсь, у грузчиков хватит мозгов выкинуть ее вместе со всей техникой на кухне – и направился к выходу. Мне нужно было успеть в еще одно место...
Уже час дня, а я до сих пор так и не появился на рабочем месте, не разобрался с кучей дел, не подписал уйму документов... Бакстер меня убьет, когда узнает, что я все еще не закрыл наш вопрос с Бельгией.
Власти не хотели аккредитовывать новый филиал, что требовало личного присутствия кого-то из директоров... И естественно в Брюссель должен был поехать я, потому что для меня отсутствие киски жены не было проблемой.
Господи.
Я не мог уехать из Чикаго, оставив все так, как есть. С каждым днем, мне казалось, я отдалялся от Даниэллы – и вот уже спустя пять дней после нашей ссоры эта пропасть была практически непреодолимой.
Я был готов обойти весь земной шар пешком, только бы она простила.
Неожиданно мое внимание привлекло что-то оранжевое. Я остановился посреди зала, повернул голову в сторону всполоха и прищурился. Среди белых осколков, некогда бывших мраморной вазой, валялась какая-то скрученная в шарик бумажка...
Маленькая. Пыльная.
Гонимый любопытством, я попятился туда, присел на корточки и подобрал цветной комок. Он оказался шероховатым наощупь. Мои брови встретились на переносице в недоумении. Я растер пальцами шарик, пытаясь развернуть его и, когда на записке показались первые черные буквы, вспомнил.
Стикеры Даны.
Этот был самым первым, который я обнаружил в своей квартире после ее ухода. Я выкинул его в вазу... А потом разбил ее.
Сердце заколотилось в ушах. Я сглотнул, ощущая биение собственного пульса в горле.
Бумажка все же поддалась; мне удалось осторожно развернуть листок и прочесть послание еще раз, только теперь уже глядя на него по-другому.
«Улыбнись, иначе все примут тебя за Гринча!»
Девочка моя...
Сквозь наворачивающиеся на глаза слезы, я ощутил, как уголки губ приподнялись сами собой. Не заботясь о брюках, я рухнул коленями прямо в мраморную пыль и достал из кармана пальто остальные ее записки.
Их было четыре. Дана оставила их в четверг и утро пятницы, когда в последний раз была здесь.
«Целую, мой холодный принц!»
У нее был такой красивый почерк... Каждая клеточка моего сознания буквально взорвалась от боли. Руки тряслись, пока я бережно перебирал стикеры.
«В глазах Шарля Перро мы были Красавицей и Чудовищем».
Я перешел к следующей:
«Спасибо за наше маленькое затворничество».
И последняя:
«Ты злодей своей жизни, Майкл. Но герой моего сердца...»
Я был ее героем. Я принадлежал ее сердцу... Я был...
Я...
Стало нечем дышать. Оттянув воротник от пылающей шеи, я застонал и, стиснув зубы, взвыл от разрывающей муки. Перед глазами промелькнули все наши совместные моменты, начиная от нелепого знакомства... Смех Даны застревал у ушах. Губы горели от ее поцелуев...
Мое тело трепетало, все еще помня тепло ее нежных рук.
В сердце, как будто ввели инъекцию серной кислоты, и она, разъедая его, впитывалась в кровь и разносилась по всему моего проклятому организму.
Я потерял ее!
ПОТЕРЯЛ!
Потерял ту, которую любил!
Я ЛЮБЛЮ ЕЕ!
Люблю...
Подскочив с места, я бросился в спальню, оттуда в спортзал, ванную... Я метался, чтобы найти еще хоть что-то, принадлежащее ей. Теперь уже мне начинало казаться, что случившееся – всего лишь мой сон. Не было бара. Планетария на крыше и всех наших сессий... Она превратилась в призрака, а я в одержимого, который слонялся по своей квартире из угла в угол в поисках ее записок...
Слонялся в поисках своего прощения, которым она никогда больше не одарит меня.
Без сил привалившись спиной к стене, я сполз по ней на деревянный пол...
Боже, что я натворил?
***
Морозный ветер бил по спине и плечам, трепал мои волосы и пытался подтолкнуть вперед. Пластырь леденел рану на скуле. Я стоял, привалившись спиной к водительской дверце Бугатти, и, не мигая, смотрел на крылечный ступеньки Чикагского университета, припорошенные мерцающим снегом.
Она была там.
Без сомнений, Дана сегодня посещала дополнительные занятия по мифологии. Похоже, у нее были какие-то проблемы... И я бы вмешался, чтобы все исправить, но знал, что это только усугубит ситуацию.
Она не примет от меня ничего.
Даниэлла меня самого не примет.
Я поднес раскрытую пачку сигарет к носу и вдохнул полные легкие кофейного запаха. Гвоздика, смешанная с мускусом, обожгла ноздри и впиталась в легкие хоть какой-то толикой никотина. Прошло уже несколько часов, а давление до сих пор зашкаливало, пульсируя в висках.
Меня мутило.
И литий совсем не помогал. Я чувствовал себя так же хреново и на взводе, и знал, что помочь мне может только она. Никакие другие препараты или психологи, ведь у меня был свой маленький доктор.
Мне нужна была Дана.
Я просто физически не мог без нее и, клянусь, хотел все исправить.
Познакомиться заново. Узнать о ней побольше...
Мы оба использовали друг друга. Поначалу она нужна мне была как призрак Эриды, которого я хотел наказать за ее поступки. Однако, чем больше я узнавал Дану, тем больше забывал Эриду. В момент нашей близости ее уже не оказалось рядом, а потом и вовсе она исчезла даже из моей головы.
Дана писала тезис, но не думаю, что из корыстных целей. Она не была способна на предательство. Эта работа... не знаю, чем она была. Да это и не имело значение. Я любил ее. Она любила меня.
Мы могли бы попробовать начать все с чистого листа.
Пожалуйста.
Закрыв пачку сигарет, я развернулся, открыл дверцу машины и зашвырнул ее в салон. Она пролетела мимо роскошного букета белых хризантем и приземлилась в щель между спинкой и обшивкой сиденья. Я в сотый раз окинул взглядом цветы, проверяя все ли в них идеально. Бумажная обертка не помялась и, хвала небесам, нигде не порвалась, а белый бант до сих пор имел прежнюю форму и упругость.
Вэлери сказала, что на каком-то там языке цветов они означают искренние извинения. Она собрала их для меня в своей зимней оранжерее. Как и прошлые ромашки и орхидеи, и тюльпаны... Жаль, Дана их не приняла. Они были достойны ее красоты.
Тяжело вздохнув, я прикрыл дверь, чтобы не заморозить их. Судя по шуму и тучному скоплению студентов, вырывающихся на улицу, занятия закончились. Парни и девчонки живо спускались по ступенькам, обсуждая предстоящие выходные и прочую рутину.
Сердце повисло в груди, не завершив толчок. Я сглотнул, преисполненный нервозности, но вместе с тем решимости. Она поговорит со мной. Я сделаю все ради того, чтобы поговорила.
Я вдребезги расшибусь, чтобы вымолить ее прощение, даже если на это уйдут недели. Месяцы... Я все сделаю ради ее счастья.
— Эй, чувак, — услышал я крик. Раздраженно повернувшись в сторону, я заметил темноволосого парня, нахально надвигающегося ко мне. — Мы, кажется, виделись? Не так ли? Твою крутую тачку я запомнил.
Я сощурился.
А мне насрать на тебя, чувак. Свали отсюда, а?
Заморыш в черной дубленке по кругу обошел мою Бугатти и грязно освистел ее, как стриптизершу на гребанном пилоне. Сквозь гамму вспыхнувшего недовольства, я изучил его внимательней и все же вспомнил...
Это бывший парень Даниэллы?
— Катись к чертям собачьи отсюда, — зарычал я.
— Эй, — парень вскинул руки в примирительном жесте. — Да ладно тебе. Мы, можно сказать... друзья. Вместе трахали одну и ту же девчонку. Ты Дану караулишь?
От упоминания ее имени по моей коже разлился жар. Я стиснул кулаки – перчатки скрипнули – и сжал челюсть с такой силой, что каждая мышца в моем проклятом лице взвыла от боли.
— Закрой рот... — просипел я.
Эван – кажется – усмехнулся. Он засунул руки в карманы джинсов и покачал головой с таким видом, словно я рассказал ему анекдот.
— Да не кипятись ты так. Мне на хрен не сдалась эта сучка, к тому же она, как бревно в постели, — продолжило литься из его рта дерьмо. — Я изменял ей с самого начала наших отношений. Не думай, что я еще хоть раз запрыгну в ее холодную постель...
Глаза налились кровью.
Гнев.
Бешенство.
Боль.
Злость...
Эти эмоции разом обрушились на меня, затянулись удавкой вокруг шеи и продолжили душить до тех пор, пока я не перестал различать их. Руки напряглись... Не контролируя себя, я ринулся на ублюдка, схватил его за грудки и обрушил кулак прямо ему в челюсть.
Ноги Эвана подкосились, и он сдавленно ахнул. Отшвырнув его от себя, я кинулся следом, оседлал его и продолжил бить. Снова и снова... Белоснежный снег под нами окрашивался брызгами крови. Он орал и прикрывался руками. А я выбивал из него каждое дерьмовое слово, которое он только собирался сказать в сторону моей девочки!
— Не смей так говорить о ней! — шипел я. — Не смей даже смотреть в ее сторону, ничтожество!
Она не была счастлива с ним! Этот ублюдок не любил ее! Он предавал Дану! Делал ей больно! Использовал ее...
Я бил Эвана, но удары наносил над обоим за всю ту боль и слезы, которые мы оба ей причинили. Я ненавидел его так же сильно, как и себя самого.
— Сука! — визжал Эван.
Кто-то схватил меня за плечи и попытался оттянуть. Я выровнялся, перехватил парнишку позади себя и оттолкнул. Блондин снова наступил. Вокруг нас собралась толпа студентов с гребанными телефонами и вспышками камер, как папарацци.
— Успокойся! — заорал блондин мне в лицо. — Остынь, идиот, ты его чуть не убил!
Я перевел взгляд с плюющегося кровью Эвана на него... Мое лицо вытянулось; щеки пылали от ярости. Скай? Который был с Даной на стадионе?! Тот самый Скай, подарившей ей то сексуальное платье?
Не знаю, что на меня нашло.
Я замахнулся и ударил уже его в ребра, с такой силой, что парень навзничь упал и схватился за живот.
— Скай! — закричала светловатая девчонка и, проскочив мимо меня, ринулась к парню. — Боже!
Все как в тумане...
Хрипло дыша, я отступил назад, стянул окровавленные перчатки и... Наткнулся взглядом на Даниэллу. Вместе с подругой она склонилась над Скайем и что-то говорила ему. Ее красивые волосы были собраны в пучок на голове. А кожа такая бледная, как зимние сугробы повсюду.
Я не мог отвести от нее глаз. Опьяняющий трепет любви успокоил бушующие нервы.
— Жди гребанных TMZ, сукин сын, — орал Эван, пытаясь подняться. — Я засужу тебя! Ты покойник, понял?! Урод! Я похороню твою репутацию!
Дана...
— Маленький доктор, — прошептал я, не обращения внимания на угрозы парня. Мне было плевать. Пусть постарается разрушить то, что я уже и сам уничтожил. — Даниэлла...
Спелман вскинула голову. На ее чернильных ресницах колыхались крупные слезы. Губы презрительно скривилась.
— Тебе лучше уйти.
— Дана, — попытался я.
Но она поднялась на ноги, отлетела от друга и толкнула меня в грудь с такой силой, что я едва не упал, поскользнувшись. Ее обычно румяные, круглые щеки за прошедшие дни похудели. Скулы стали отчетливее, лицо заострилось и приобрело болезненный вид.
— Даниэлла, — я был готов упасть на колени и умолять ее. — Пожалуйста, поговорил со мной? Я прошу тебя...
— Убирайся из моей жизни, Майкл, — разрыдалась она и отпихнула меня к машине. — Я не хочу видеть тебя! Не присылай мне свои цветы. Будто они могут что-то исправить!
Я дышать перестал...
Оттеснив меня с тротуара, Спелман выставила руки перед собой, словно хотела защититься, и с ненавистью прокричала:
— Я не хочу тебя видеть!
— Дана? — голос дрогнул, когда она посмотрела на меня совершенно... безжизненным, ледяным взглядом. — Дана, пожалуйста. Куда делась та милая, все понимающая девушка?
— Ты ее уничтожил, Майкл... Ты добился своего.
После этого Даниэлла развернулась и оставила меня, всю дорогу до своих друзей, не оборачиваясь ни на миг. А я застыл, как вкопанный. Перчатки выскользнули из моих ослабших пальцев и рухнули в снег.
Я потерял ее, так и не сказав о своей любви...