Глава 48
Майкл Эллиот Сэндлер
— Я люблю тебя, — тихо зашептал я. — Я так люблю тебя, отец. Пусть я и ублюдок, но...
Мне жаль?
Это я хотел произнести?
Я устал говорить людям вокруг себя, что мне жаль. Потому что эти жалкие оправдания не могли изменить ровным счетом ничего! Все катится к чертям, стремительней с каждой моей попыткой что-то исправить! Как будто не я был проклят, а сам стал проклятием для окружающих.
Я поморщился и, в ту же секунду, когда огненная вспышка пронзила мою скулу, застонал. Рана дергала и пульсировала; небольшие капли крови сочились из пореза.
Для пятидесяти двух у него был слишком крутой удар. Я почти услышал хруст шейных позвонков, когда моя голова отлетела назад.
Нарочно прижавшись ушибленной щекой к отцовскому плечу, я надавил чуть сильнее... сильнее...
Ворсинки кашемирового пальто раздражали ссадину.
Отрезвляющая боль ледяными иглами вонзилась в мою кожу. Мурашки озноба пробежали по рукам и спине, и алкогольный дурман начал рассеиваться. Отец был прав: нечего матери видеть меня в таком дерьмовом состоянии. Я даже боялся представить, как выглядел после своего трехдневного пьянства.
Мы с Даниэллой взобрались уже так высоко, что, отпустив мою руку, она приговорила к смерти нас обоих.
Стиснув зубы, я крепче ухватился за папу и ощутил, как родительская любовь и забота буквально пропитывают каждый необитаемый закоулок моего сердца.
— Все хорошо, сынок, — отец обхватил ладонью мою шею. — Мы со всем справимся.
Справимся...
Это прозвучало так многообещающе.
Мне было всего четыре, однако я на всю жизнь запомнил ту рождественскую ночь. Окрашенная волшебством, яркая и счастливая она навсегда осталась в моей памяти, словно письмо, скрытое в конверте за сургучной печатью.
Вот мама и тетя Ева украшают праздничный стол. За окном гремит огромный Джип дяди Баки, и я с нетерпением прилипаю к окну, в ожидании своего желания. Того самого рождественского чуда, о котором я просил Санту в письме. Входная дверь раскрывается, и вместе с ледяным ветром нашу крохотную гостиную заполоняют двое мужчин. Один темноволосый – скорее похожий на мою маму своими голубыми глазами – а другой...
Совсем такой как я только очень взрослый.
А потом он называет меня своим сыном, и мое маленькое тельце охватывают тысячи эмоций разом, да так, что я захлебываюсь радостным криком...
И сейчас спустя двадцать шесть лет, обнимая родного отца так, как не делал того уже практически целое десятилетие, я ощущал то же. Эйфорию. Как будто я все еще был тем наивным мальчишкой, чьи мечты заключались в его существовании.
Все эти восемь лет я дюйм за дюймом заковывал самого себя в броню, чтобы больше никто и никогда не увидел моей слабости. Но, Боже, я и не догадывался, как сильно заблуждался. Все, в чем я по-настоящему нуждался – это в секунде уязвимости.
И я был несказанно рад тому, что здесь появился именно отец.
Только он был способен удержать весь мир на своих плечах ради меня, когда этот самый мир в одночасье рухнул.
Неожиданно раздался глухой стук.
Мы оба вздрогнули.
С промедлением, щурясь из-за рези в глазах, вслед за отцом я повернулся в сторону звука. На улице разгоралась вьюга, снежинки залетали в дом, и в унисон парящим белоснежным шторам, оконная рама билась об угол стены. Вот, что шумело. Задержав взгляд на проблеске этой холодной красоты, я покачал головой.
Даже и не помню, как я открыл окно.
Не помню сколько времени прошло. Сколько я выпил и выкурил. Моя ненависть к этому миру была настолько велика, что я просто замуровал себя в квартире среди этих бездушных руин. Разгромив практически все, я оставил нетронутыми лишь два предмета.
Постель, застеленную серыми шелковыми простынями, до сих пор хранившими аромат ее тела.
И те несколько тарелок, которых касались ее руки в утро нашего совместного четверга.
Я не смог уничтожить напоминания о Даниэлле.
Будь то забытую сумочку на полу в детской. Или оранжевые стикеры на комоде, холодильнике и в моем кабинете... Как бы я не старался утопить свое сердце в алкоголе, оно все равно тосковало по ней.
Я тосковал по ней.
— Что здесь произошло, Майкл? — нахмурился отец, переключая внимание на меня.
Я все еще посматривал на окно; гусиные мурашки будоражили каждый волосок на теле из-за дикого холода.
Если бы я помнил...
Память о случившемся трансформировалась в короткие вспышки стробоскопа, мучившие мое и так изнуренное сознание. Статья. Гнев. Ее слезы... Я с ремнем в детской. Мне было страшно заглядывать в свою голову.
Страшно вспоминать все, что я наговорил ей и сделал.
В тот момент моим естеством завладела ярость. И все, чего я хотел – отомстить ей. Любым способом. Сделать так же больно, как и мне было в тот момент. И я сорвался... Пелена застелила глаза, и я больше не мог контролировать собственный разум. Такое часто бывало во время первых сессий в «Shame». Когда сознание отключалось и мной руководили инстинкты.
— Я хочу продать эту квартиру, — после некоторого молчания прошептал я. — В коммуне случайно нет пустующих участков? И пусть я всех вас терпеть не могу, — мы с отцом переглянулись и фыркнули, — но я бы хотел жить поближе к племяннику. Франк точно не отпустит малыша Сэмми далеко от себя.
Во всяком случае, если я не превращусь в Чудо-Няня, который из задницы достанет присыпку или йод.
— Это точно, — со смешком согласился родитель. — Значит, дети – больше не твоя больная тема?
Теперь – нет. Наверное, нет.
Не знаю.
Я слишком долго скорбел и находился в трауре. Мысли о собственных детях до сих пор были табу, но если задуматься... С процедуры вазектомии прошло уже пять лет. Даже если я верну все обратно, шанс забеременеть от меня – меньше тридцати процентов.
Так что...
Отстранившись от отца, я с тяжелым вдохом привалился спиной к мягкому изголовью дивана. Голова раскалывалась. С усилием я поднял свои гребанные руки и протер лицо. Каждое движение отзывалось болью; костяшки немели...
Глянув на свои израненные осколками зеркала ладони, я скривился и попробовал отскрести засохшие следы крови из-под ногтей. На костяшках не осталось живого места: кожа была содрана чуть ли не до кости, а запястье и пальцы испещряли сотни маленьких, но глубоких царапин.
Мне повезло ничего себе не сломать в порыве истерики.
— Ты сумасшедший, — шокировано протянул отец, заметив раны. — Я принесу лед, — перед тем как подняться, он осмотрел мое лицо – в том месте, где нанес удар – и виновато отвел глаза. — У тебя синяк останется. Не стоило бить так сильно...
— Нужно было снести мне на хрен челюсть, — не согласился я, выдирая подбородок из его пальцев. — Я вел себя как урод.
И синяк на скуле – лишь малая часть того, что я заслужил за все эти восемь лет.
Папа встал с пола, отряхнул свои черные брюки и кашемировое пальто и направился на кухню. Его шаги сопровождались громким хрустом стекла... Я опустил тяжелые веки, сосредотачиваясь на этом монотонном звуке и собственном дыхании.
Позади пустота.
Впереди пустота.
Сумрак моей души стал густым и непроглядным; спрятал под собой и без того крохотное сияние надежде. И теперь я не знал, что мне делать. Все, о чем я думал еще совсем недавно сводилось к Даниэлле. Я хотел осуществить ее мечты. Встретить вместе с ней Рождество, а потом уехать куда-то в теплое место на пару дней...
Я давно не отдыхал. Как и она, полагаю.
Я бы заново выкроил свое сердце ради ее любви...
Если бы она окончательно не растоптала его, повесив на меня клеймо испытуемого. То, что сделала она и Эрида, было не сопоставимо. Но для меня в обоих случаях выглядело предательством. Я поцеловал ее... Я отказался от прошлого уклада жизни только ради нее, а Дана, в то время, пока я ломал себя, писала обо мне.
Из моего рта пар валил – настолько холодно было. Отец достал из морозильного отсека формы со льдом и начал выбивать из них кубики. Я надавил большим и указательным пальцами на глаза – зрение превратилось в цветной калейдоскоп.
Мне бы принять душ и поспать нормально. Но сегодня Рождество... Если я не приеду к столу, мама оторвет мне голову...
Мама.
Я нахмурился.
— Почему ты простил ее? — после моих слов лед перестал звякать. Отец замер. — Почему ты простил маму? Она скрывала меня от тебя целых четыре года. Почему ты женился на ней, а не отнял меня через суд?
Да, он любил ее. Но, порой, даже таких сильных чувств не хватало, чтобы сделать выбор в пользу друг друга. Существуют ошибки, которые нельзя простить. В нашем мире любовь превозносили как нечто волшебное, но на самом же деле она оказывалась всего лишь чувством.
Эмоцией.
Однажды, я тоже думал, что любил. Однако со временем понял, что спутал любовь с обычной страстью и химией наших тех.
Какова вероятность, что они не ошибались?
— Твоя мама не виновата, Майкл, — наконец, произнес он. — Я поступил с ней очень плохо, когда уезжал в Афганистан. В мои планы не входила любовь и отношения, потому что они – гарантия. А что я мог обещать ей, если не знал вернулись я в гробу? Калекой? Или живым героем?
Для дяди Бакстера времена Афганистана были табу. Отец же просто никогда ничего не рассказывал. Когда мы с Адом были маленькими, постоянно спрашивали у него про шрамы от пуль, на что он отвечал коротко и ясно: я убивал плохих людей, мальчики, чтобы спасти хороших.
— Я всегда беру ответственность и понимаю, почему она так поступила, — отец закончил с приготовлением льда и направился обратно ко мне. — У Мери сложный характер, Майкл. Ева, несмотря на разбитое сердце, все четыре года присылала Баки письма, а твоей матери было проще меня возненавидеть. Но только для того, чтобы стать сильнее и вырастить тебя. Я благодарен ей за сына. За двух сыновей. Я безмерно люблю ее.
Ответственность.
Это первое, чему отец научил нас с Адрианом. Если ты решил поступить определенным образом, должен просчитать возможные варианты и либо согласиться со своим выбором, либо поступить иначе. В ответственности заключалась сила духа и некая храбрость, ведь распорядиться своей жизнью куда сложнее, нежели чужой.
Со стороны папа мог показаться малодушным или уступчивым. Но на самом же деле, он никогда не бежал от своей вины. В этом мы с ним были похожи. За смерть ребенка я возненавидел себя, а не Эриду, ведь ее беременность была в моей ответственности.
Папа затянул узел на кухонном полотенце и приложил его к моей скуле. Сначала я почувствовал только шероховатость ткани, но постепенно замораживающий холод сковывал синяк все больше и больше. Забрав у него примочку, я застонал от блаженства, когда кровь перестала пульсировать в том месте.
Боже, да...
— Лучше?
Я вскинул большой палец вверх и кивнул.
— Тебе нужно приходить в себя и собираться на праздник, — я нехотя открыл один глаз. Отец выразительно посмотрел на меня, засовывая руки в карманы брюк. — Мы же не хотим, чтобы мама узнала обо всем этом? Ей не нужны переживания, Майкл. У нее...
— Гипертония, — перебил я его. — Да, я помню. А еще знаю о том, что у тебя с возрастом развился остеохандроз. И тебе тяжело долгое время сидеть в одном положении из-за болей в пояснице. Забыл, что я подарил тебе на День Благодарения специальный бандаж? — по мере того, как я говорил, лицо отца удивленно вытягивалось. — Я всегда был рядом с вами, даже если вы думали, что мне все равно.
Как и он, я любил оставаться в тени.
Наматывал круги по больнице, пока брата оперировали. На День Отца и Матери вместо красивых, но пустых слов поздравлял их действиями. Тайный Санта, Серый Кардинал – в нашей семье у меня было много имен.
— Нам нужно чаще с тобой разговаривать, — нашелся, что ответить отец с хмурым видом.
Я запрокинул голову и громко расхохотался.
Интересно было бы посмотреть на его реакцию о моем увлечении жестким сексом.
Хотя, нет. У меня один отец, и я не хочу хоронить его раньше положенного времени. Все в нашей семье считали, что его смертью станет моя мама. Не буду разочаровывать их.
— Дай мне час, — проговорил я и поднялся с дивана, из-за ватных ног тут же ничком рухнув обратно.
— Два часа? — с сомнением предположил отец, подхватывая меня под руку.
Мы переглянулись.
— Да, думаю, два часа...
***
В честь Рождества повсюду горели свечи в кованных канделябрах. Огоньки тлели, источая едва уловимый треск и аромат плавленого воска и тепла. Наравне с остальными в нашей семье существовала особая традиция: каждый праздник собираться в новом доме, который шел по очереди за предыдущим.
День благодарения мы отмечали у Блейков.
Еще раньше – День Ветеранов – у Стэнов.
А теперь пришел черед нашего дома – Сэндлеров.
Сделав глоток безалкогольного ягодного пунша, я окинул взглядом украшенную гостиную и высокую ель, вздымающуюся до самого потолка. Перила лестниц и люстры были увенчаны гирляндами из вечнозеленой омелы с переплетениями красных лент; на полу и стеклянных поверхностях отражались разноцветные отблески игрушек, а ветви чернослива обрамляли растопленный камин.
Нос щекотали приторные ароматы выпечки и ванильного зефира, который так обожала малышка Эрика – названная внучка Бенджамина Блейка и дочь сестры его жены. Ей было четырнадцать. Она со своим братом-близнецом – Дэ́низом – сейчас переворачивали второй этаж, устраивая охоту за сокровищами.
О'Кеннеты улетели в Ирландию.
Франклин и Тиффани еще не прибыли, впрочем, как и Миллеры с остальными Хэллами – Эйроном и Дейзи из Лос-Анджелеса. Мы ожидали их с минуты на минуту. Тесса, Ева и сама Вероника хлопотали на кухне – им помогали Бакстер и Алларик, а мы с Деймоном остались в столовой, решая не мешаться под ногами.
Адриан пока отдыхать в комнате – никто из нас не торопил его и не заставлял выйти.
Мама руководила процессом подготовки Рождества со стороны и всем раздавала указания, в духе лучшего ресторатора.
Мой отец и Бенджамин обсуждали что-то за бокалом вина в лобби, а Кристофер кружил Лилианну в танце под ее громкий смех и украдкой целовал под омелой. Они выглядели такими счастливыми. Мне нравилось наблюдать за чужим счастьем.
Всегда создавалось такое впечатление, словно через них я получал частичку собственного.
Лишь малую часть того, что я испытывал рядом с Даной.
— Иногда мне так и хочется переломать ему руки, — скрипнул зубами Деймон, запивая свои угрозы щедрой порцией водки.
Я глянул на него через плечо и про себя ухмыльнулся, прекрасно зная, о ком он сейчас говорил.
Кристофер.
Он с самого детства попал в немилость старшего Блейка, который считал его не умнее семечки и уж точно не хотел, чтобы его сестра однажды закрутила с этим неотесанным тупицей.
Дей поймал мой взгляд и еле кивнул в сторону импровизированной танцплощадки. На фоне играло что-то из рождественской классики. Нежное и трогательно, как Snowman... тогда на городской площади.
Сердце в груди сжалось от боли. Я поспешил отхлебнуть своей детской выпивки, чтобы хоть чем-то заглушить это разъедающее чувство тоски внутри.
Скула после отцовского удара все еще побаливала – рану прикрывал огромный лейкопластырь, чуть ли не на всю щеку. Нужно было видеть мамины глаза, когда она увидела этот синяк.
Я не Крис.
Даже в старшей школе я не ввязывался в драки.
— Это самое безобидное, что он вытворял с ней за прошедший год, Деймон, — пожал я плечами.
А учитывая аппетиты и пристрастия Кристофера всеми любимая малышка Блейк уже не была такой невинной...
Дей покраснел.
Он оттянул ворот рубашки от своей пытающей шеи, плеснул себе еще порцию выпивки и залпом опрокинул ее. На его изысканном костюме поблескивали огни хрустальной люстры над нами. Черные волосы, черная одежда, несомненно, черная душа...
Деймон умел «расположить» к себе.
Я со смехом проследил, как вздулись его вены и черные глаза набрались кровью.
— Теперь у него на нее больше прав, чем у тебя, дорогой братец, — подлил я масла в огонь.
— Ты меня не успокаиваешь! — зарычал он.
— Тише, господин мэр, — примирительно произнес я. — Не вам ли знать все о спокойствии?
Дети Блейка унаследовали хладнокровие своего отца. Кто-то больше, кто-то меньше. Деймон, например, стал детальной копией Бенджамина и не только внешне. А Лили взяла фантастическую фигурку матери – Тесса до сих пор оставалась все так же сексуальна – и ее же бескорыстную доброту.
Идеальное сочетание.
Нас с Адом гены матери обошли стороной.
Скорее, это хорошо, чем плохо.
Нам всем хватает Кристофера, сочетающего в себе Грегса и Бакстера. Если мы собирались вместе, он не упускал возможности сорвать торжество. Как и Вэлери. Крис и Вэл – дуэт, обеспечивающий театральную драму.
Деймон еще раз зыркнул родительским взглядом на свою восемнадцатилетнюю сестру. После чего подскочил со стула и бросил на его спинку расправленный белый галстук. От раздражения у него чуть ли пар из ушей не валил.
— Пойду проветрюсь, — хмуро выдохнул он.
— Давай, — рассмеялся я.
Эти двое никогда не помирятся.
Дей быстрым шагом пересек столовую и вышел на бэкьярд через заднюю дверь. Китайский колокольчик над ней громко звякнул. Сквозь стеклянные, обледенелые узорами мороза, панели я проследил за его мутным силуэтом, пока мужчина не скрылся в домике для бассейна.
Деймон любил оставаться один. Было это связано с комфортом или нет, но чаще он пропадал в капитолии – на своем рабочем месте – или в кабинете за рабочими делами. В чем-то мы с ним были похожи.
Я тоже убегал от самого себя.
Тяжело вздохнув, я потянулся за кувшином, чтобы подлить пунша.
В этот момент раздался оглушительный грохот и в дом валилось больше дюжины человек, наполняя помещение очередной порцией смеха и разговоров.
Вэл влетела маленьким ураганчиком, принявшись всех обнимать своими холодными руками – бр-р-р-р – а малыш Сэмми вырвался от отца и в зимнем комбинезоне уполз под елку. Франк, как верный Нянь, наперевес со своей сумкой «первой необходимости» полез вслед за ним. Тиффани достала телефон и принялась снимать своего мужа и сына.
На миг я поглядел в сторону бутылки водки. Во рту пересохло. Не помню ел ли я за эти три дня хоть что-то, но вместо пищи мой уставший организм требовал спиртного. Выпить и забыться – это ведь так просто...
Но я выбрал второй вариант: начать все с чистого листа.
Не хочу быть тем, кем я являлся. Если я ненавидел этого Майкл, должен стать тем, кто не будет мне отвратителен.
Налив себе компота из ежевики, я осушил его чуть ли не залпом.
Никаких сигарет и алкоголя.
Все на этом!
— Хреново выглядишь, Майкл, — похлопал меня по плечу Грегс.
— Спасибо, — фыркнул я, под его озорной смех закатывая глаза.
Катрина отправилась мыть руки, а Рон с Дейзи присоединились к Рику.
Я сойду с ума, если не свалю отсюда раньше, чем они все напьются и начнут вспоминать прошлое.
— Все собрались? — важно прищурила мама голубые глаза, гармонирующие с цветом ее сережек.
На ней было надето откровенное, красное сексуальное платье с оголенной спиной и струящимся подолом. К слову, она единственная кто нарядился столь официально. Домашние праздники мы привыкли проводить с комфортом, а вот на официальную часть торжества показывали все наше богатство.
— Раз... два... три... — мама считала каждого по головам. — Двадцать три... Двадцать четыре... — она нахмурилась, закусывая внутреннюю часть губы. — Не хватает, — потом ее цепкий взгляд остановился на мне. — Майкл, а где твоя девушка? Где Дана, Мериэнн и остальные?
Моя...
Я поперхнулся своей гребанной детской выпивкой.
Моя девушка?
— Я один, — буркнул я, уставившись на бокал в своих руках.
— Ага, — отмахнулась мама, кажется, даже не услышав мои жалкие попытки. — Так, где та милая красавица?
Милая красавица.
Вутренности перевернулись верх тормашками, и я задохнулся от рвотного спазма. Мои руки все еще грело ее тело, которое я держал в объятиях тем утром. На губах, горьких от желчи и сигаретного дыма, сладким налетом остался ее вкус, а в сердце...
В сердце до сих пор была она, и я ничего не мог поделать с этим несмотря даже на обиду.
— Ты об Энни? — встряла Тиффани, проскальзывая мимо матери розовым безумием.
Сестра чмокнула меня в щеку и присела рядом, утаскивая со стола шпажку с оливками. Франклин проследовал за ней, опустился по левую руку и усадил к себе на колени двухлетнего сына. В блеснувших глазах малыша отразились всевозможные сладости на столе.
Сэмюель высунул слюнявый язык и облизался.
— Они в этом году решили праздновать сами, — жуя, прокомментировала Тиф. — Мы завтра едем к ним в гости.
— Но...
— Закрыли тему, — рыкнул я.
Мама стушевалась из-за моего грозного тона.
Уперевшись локтем в стол, я уронил голову на ладонь и потер переносицу. Боже, как у меня раскалывалась голова. Я просто хотел уйти в комнату и лечь спать. Желательно не просыпаясь до того момента, пока все не наладится само собой.
— Бессовестный грубиян, — выплюнула мама.
Затем раздался удаляющийся яростный стук ее шпилек о мраморный пол столовой.
Я еще сильнее зажмурился. Виски адски пульсировали; словно по моей черепной коробке ударяли сотнями молотков. Не глядя, я отпил маленький глоток сладкого напитка.
Сэмми восторженно взвизгнул и что-то закричал на своем детском языке.
— А почему мама спрашивала у тебя про Дану? — вдруг раздался шепот Тиффани над моим ухом.
Она подвинула стул ближе – ножки противно заскрипели – и оперлась руками в мое плечо. Аромат ее нежных духов был таким приятным. Потрясающе нежным, как воздушная сладкая вата. Невольно я отклонился за ее лаской, прижимая свою воспаленную голову к ее. Тиф еще раз чмокнула меня в лоб и обвила двумя руками.
Нам редко удавалось побыть вместе, но, если мы встречались старались одарить друг друга любовью сполна.
— Потому что твой тупица-брат и мой кретин-брат познакомили нас в Тиндере, — вздохнул я. Окружающие звуки отошли на второй план – все мое внимание сосредоточилось на стуке ее сердца. — А потом так завязалось, закрутилось...
— Ага, я так же скажу про Франка, — хохотнула она, поглаживая меня по волосам. — Завертелось, закрутилось – и вот мы уже планируем второго ребенка и скорый переезд в собственный дом.
Собственный дом.
Я и забыл, что они выкупили отдельный участок в коммуне, недалеко от Стэнов – противоположно через несколько домов вниз по улице – и последний год строили свое гнездышко. Нужно будет помочь им...
Хотя вряд ли Франклин примет от меня что-то, если только Тиффани.
— Куколка, я не хочу об этом говорить...
— Все настолько серьезно, раз ты назвал меня куколкой? — парировала миссис Лаарсон. Боже. Я заворчал в ее руках. — Даниэлла милая девочка. Она мне всегда нравилась. Такая старательная, умная и... чересчур добрая, но это не в упрек ей.
Я скривился.
— Не хочу о ней говорить, — с нажимом повысил я голос.
По моим закрытым векам били яркие лучи гирлянд. Судя по шуму вокруг, все уже собирались за столом. Музыка стала чуть громче, а воздух наполнился чарующей атмосферой праздника.
Из-за запахов еды желудок бурчал.
— Говори тише, — шепнула Тиф у моего лица. — Иначе ты разозлишь моего большого медведя Гризли. Франклин не терпит, когда на меня повышают голос. И не важно, что ты член семьи.
Ох, отлично.
Пусть еще и он врежет мне в другую щеку, и я отправлюсь спать, ладно? Лаарсон сделает мне только одолжение, если отправит в нокаут.
— А что это за пластырь? — удивилась сестра, только что обнаружив его. — Ты с кем-то подрался?
— Нет, неудачно побрился...
— Ага, — прицокнула Тиффани, всем своим видом показывая, насколько сильно мне поверила. — Майкл, не будь таким индюком, а? Тут бурчишь, там бурчишь, — она провела длинными ноготками по мой макушке и недовольно продолжила: — Ты, между прочим, присмотрись к Дане? Она, правда, замечательная девочка, просто очень одинокая и замкнутая. И как раз учиться на психотерапевта...
Я приоткрыл один глаз.
— Это что за намеки?
Тиффани лукаво рассмеялась, нависая надо мной.
Я тоже люблю тебя, сестренка.
Ее черные пряди, завитые локонами, щекотали мой лоб. Старшая дочь Стэнов была удивительно красивой. Меня всегда завораживали ее длинные ресницы. Особенно, когда она была совсем крохой, и порхала ими, смотря на мир небесным взглядом.
— Как думаешь, — неожиданно для самого себя прошептал я — Она способна на предательство?
— Дана? — удивилась Тиффани. — Майкл, ты такой слепой. Даниэлла умеет ценить людей, в отличие от тебя. Поверь мне, она выросла на моих глазах. Я знаю об этой девочке все, вплоть до ее темных мыслишек.
— Значит «нет»?
Тиф поджала влажные от блеска губы и нетерпеливо ткнула меня пальцем в лоб.
— Конечно, нет, тупица.
Я не обратил внимание на ее беззлобную колкость и ушел настолько глубоко в себя, что пропустил большую часть вечера. Пока все остальные болтали и веселились, я пил свой пунш и купался в теплых воспоминаниях о каждой нашей совместной встрече.
Бар. Театр. Планетарий. Клуб... Больница. Парк аттракционов...
Дана выглядела искренней, когда признавалась мне в любви.
Она была искренней, когда доверчиво спала в моих объятиях.
Искренней...
Мое сердце просто рвалось в клочья. Я дышать не мог от всей той тяжести – будто на мои плечи рухнул этот дом, вбивая в землю весь мой дух. Статья, обман, ее предательство меркли... Что-то внутри меня было намного сильнее этой боли - настолько, что она не имела значение.
Я верил Тиффани.
Я хотел верить Тиффани, даже если ее слова были самым великим обманом.
— Семья! — неожиданно взвизгнула Вэлери.
Я очнулся от размышлений и сфокусировал взгляд на фиолетово-розовом цветочном платье кузины. С ее светлой головы свисала комичная шапочка Санта Клауса. Праздник был в самом разгаре; из динамик играла легкая музыка, к столу присоединился Адриан и теперь о чем-то болтал с Кристофером, едва сидя в кресле от боли.
За окном мел крупный снег, а в камине трещало уютное пламя.
Вэл, сидевшая до этого рядом с родителями, выскочила, подняла что-то со стола и потрясла в воздухе банкой из-под солений. Только эта была обклеена рождественской оберточной бумагой, сверху имела белый бант – уверен, ленточка взялась из волос Лили – и имела более причудливую вытянутую форму.
Все разговоры мигом стихли: более двадцати пар глаз уставились на нашу юную мечтательницу.
— Мы с Лили придумали новую традицию: вы должны написать свое желание на листике, — инструктировала Вэл. — Перевязать его ленточкой и опустить вот в эту «коробочку», — она потрясла ею перед нашими глазами. — Капсула наших желаний! Мы откроем ее через пятнадцать лет и посмотрим, кого же осчастливит судьба!
— Потрудитесь над желаниями, — подмигнула Лилианна и принялась раздавать всем набор стикеров и перьев...
Сэмми хлопал в ладони, вряд ли понимая происходящее. Ему тоже достался карандаш и листочек.
Под восхищенные перешептывания семьи, я посмотрел на свою чистую записку и тяжело вздохнул. Еще пару дней назад я бы отказался от этой идеи, но, если сейчас хотел начать все с чистого листа – разве это не было шансом?
Как и все за столом, я поднял искусственное перо, занес его над желтым стикером и прикрыл глаза, воображая, что написала бы в этот момент Дана.
Она пожелала бы счастья.
И я тоже хотел его для нее.