Глава 46
Майкл Эллиот Сэндлер
Она должна понравиться ему.
Мы с его мамой объездили все мебельные магазины в Чикаго и, в конце концов, решили остановиться на собственном дизайне. Получилось довольно неплохо. Даже очень неплохо. К появлению малыша у нас было практически все готово, и теперь осталось только дождаться его.
Восемь месяцев за спиной...
Не знаю почему, но у меня было такое чувство, словно я прождал его уже восемь лет.
Нащупав на полу болтик, я вставил в его отверстие и поднес к шляпке отвертку. Со скрипом металл начал врезаться в дерево. В комнате было довольно темно – только серебристая шляпка бликовала в отголосках света, льющегося из коридора – поэтому мне приходилось щуриться, чтобы сделать все аккуратно.
Любимая меня убьет, если я испорчу колыбель.
Скрепив между собой ножки и заднюю часть, я подобрал с пола инструкцию и уставился на схематичное изображение кроватки. Так, мне осталось прикрутить ребра.
Ага.
Я отложил лист-вкладыш, перекатился на пятки и осмотрелся в поисках деталей. Повсюду были разбросаны саморезы, гаечные ключи и прочий бесполезные хлам... На мое тридцатое День Рождения Франклин подарил мне набор слесаря.
Надеюсь, это не было намеком к тому, что он единственный в нашей семье, у кого мозолистые руки.
С него станется...
Подобрав с пола еще одну деталь, я быстро соединил ее с остальными и вскоре закончил со всей колыбелью. Ползая по полу, я измазал брюки в пыль и ошметки строительной краски – странно, откуда они взялись в детской – но в целом остался доволен результатом.
Вышло даже лучше, чем если бы я позволил какому-то гребанному мебельщику собирать кровать для моего сына.
Теперь кое-кто должен мне желание.
— Любимая?! — с улыбкой окликнул я, собирая инструмент в ящик. — Милая, я закончил. Тебе стоит прийти и посмотреть на свой проигрыш.
И да, я все-таки заставлю ее носить ту «дорогущую» подвеску от Картье, которую я купил ей в Бельгии.
Переложив отвертки в кейс, я захлопнул крышку и отошел чуть назад, чтобы оценить итоги своей работу. Мы сделали прелестную кроватку. Белый дубовый каркас, украшали объемные рисунки лошадей, а на перекладинах со всех сторон красовались выгравированные золотые надписи.
Маркус.
Имя нашего сына.
— ДАНА?! — окликнул я еще громче через плечо. — Не заставляй меня устраивать на тебя охоту. Тащи сюда свою попку и посмотри, что я сделал для нашего мальчика!
В ответ снова раздалась тишина.
Я закатил глаза. Видимо, она в наушниках прослушивает какой-то вебинар по психологии. Во время беременности Дана перешла на дистанционное обучение и теперь «совсем сходит с ума от скуки», как Даниэлла любит повторять. Но я бы непреклонен. Нет, она должна сберечь нашего ребенка, поэтому пусть потерпит еще немного.
Совсем скоро он родится.
Оставив все как есть, я отправился за ней и по пути нажал на клавишу включателя. Однако свет в спальне так и не включился.
Чертова проводка.
Я машинально вскинул голову к потолку, но вместо звездного неба, которое закончил на прошлой неделе, увидел лишь... торчащие провода.
Какого...
Я сощурился. Действительно с потолка свивали безобразные, крючковатые провода.
Как такое возможно, если еще минуту назад там было гребанное звездное небо?
Развернувшись вокруг себя на триста шестьдесят градусов, я осмотрел теперь уже целиком комнату. И вся она постепенно изменилась. Вместо красочных рисунков на стенах предстали какие-то убогие, жалкие выцветшие пятна.
Пол был устелен грязной строительной клеенкой и усыпан множеством пустых банок с засохшей краской. Здесь как будто ураган пронесся. И неизменным осталась только собранная мной кроватка, и чемодан с инструментами – подарок Франка.
Мое лицо вытянулось.
Я был сбит с толку.
Что за чертовщина, а?
— Даниэлла, девочка моя! — хрипло обратился я. — Дана?! ДАНА?!
Я все звал и звал, но она не отзывалась. Липкое чувство страха обволокло мои внутренности. Бросившись со всех ног в коридор, я залетел в нашу спальню, ожидая, как всегда, застать ее укутанную в плед с ноутбуком.
Но любимой там не оказалось.
Как и в душевой, лобби, даже в кухне – втором ее любимом уголке во всем доме. Кроме психологии Дана обожала готовить, точнее экспериментировать с блюдами. Я узнал об этом уже после нашей свадьбы.
Какого хрена происходит?
Я остановился посреди гостиной, беспомощно глядя из стороны в сторону.
Какого хрена?
Она не могла уйти ни в магазин, ни к подругам или сестре, не предупредив меня. И мы не ссорились с ней никогда.
Я не прощу тебя, слышишь? Я никогда тебя не прощу, если...
Словно дуновение ветерка эти слова коснулись моих ушей.
— Дана? — растерянно позвал я пустоту.
Эти черные волосы, голубые глаза, сексуальное тело... Как и ее, я купил тебя. Только в отличие от нее, ты ничего для меня не стоила.
Обрывки фраз, будто диалоги, точечно вспыхивали в моем сознании. Перед глазами пролетали ужасные картинки, которые не в коем случае не могли быть правдой.
Какая-то научная статья.
Она в слезах на полу.
Ремень в моей руке.
Внезапно странное состояние опьянения обрушилось на мои плечи. Боль в висках стала острее, распространилась по всей голове, расцвела в каждой клеточке моего тела. Я застонал и сгорбился, как стоял, так и оседая на пол. Из моих рук что-то выпало...
Пустая бутылка Джонни Уокер покатилась по ковру к жерлу камина.
Во рту ощущался приторный вкус виски. Язык жег от количества спиртного. Еле перекатившись на бок, я оперся на руки и приподнял корпус тела. Пелена дурмана стояла в глазах.
Это видение, больше похожее на сон, развеялось, и теперь я все вспомнил.
Ее предательство.
Ссору здесь.
Ремень в моих руках, которым я просто хотел заставить ее произнести стоп-слово.
Какой бы сукой Дана не была, я не мог ее ударить. Мне хотелось оторвать собственные гребанные руки за то, как я с ней обращался, но она заслужила!
Все они заслужили! Эрида! Даниэлла! И каждая шлюха, которую я покупал!
В моей жизни не было ни одной искренней девушки!
Потому что я – кусок дерьма – просто-напросто не заслуживал никого лучше, кроме меркантильных стерв.
Это не они были дешевыми.
Это я слишком дешево продавал самого себя.
Я встал и, волоча ноги, прошел в кухню. Наощупь достав из бара новую бутылку с каким-то пойлом, я выдернул крышку и отпил прямо с горла. Алкоголь обжигал глотку. Задыхаясь, я вливал его в себя, давился, но продолжал пить, чтобы заглушить рев своего сердца.
Оно разрывало меня изнутри. Будто ребра выворачивало наизнанку, чтобы покинуть ненавистное ему тело.
Пульс барабанил в ушах.
Не помню сколько прошло времени с ее ухода. Не помню сколько выпил. Ничего не помню, кроме боли, поглотившей меня. Дана предала. Она заставила привязаться к ней, нарушить все свои правила ради нее и... предала.
Вышвырнула меня израненного и еле живого на обочину жизни.
И я умирал.
Виски полилось с подбородка на шею. Когда меня затошнило, я отшвырнул от себя бутылку – та со звоном разлетелась на осколки где-то в кухне – и едва успел добежать до раковины. Меня вырвало желчью. Содрогаясь, я открыл кран, зачерпнул немного воды и плеснул на себя.
Ледяные капли оросили лицо, как слезы совсем недавно ее щеки.
Боже, мне было так плохо.
Каждый внутренний орган переставал функционировать. Сначала сердце – я вновь больше не слышал его стук. Теперь легкие – дышать становилось все тяжелее, словно на месте них образовалась воронка.
Гребанная черная дыра, засасывающая мою душу.
Я сломался еще восемь лет назад, а теперь оказался просто уничтожен.
Из-за нее. Из-за ее лжи и притворства.
Я ненавижу ее.
НЕНАВИЖУ!
Заорав, я замахнулся и сбросил все, что стояло на кухонной столешнице. Кофемашина, хрустальные стаканы и графин полный воды с жутким звоном разлетелись во все стороны. Осколки градом брызнули на пол. Пролетев к «островку» я избавил и его от предметов, а потом отправился дальше крушить всю эту квартиру.
Квартиру, которую выбирала она.
Квартиру, в которой она мне изменяла.
Квартиру, в которой она похоронила меня заживо!
— НЕНАВИЖУ! — зарычал я и перевернул журнальный столик.
Стеклянная столешница откололась лишь по краям, а после очередного удара разбилась вдребезги. Разломав деревянный каркас, я забрал одну ножку в качестве биты и с размаху нанес яростный удар по экрану фальшивого камина. Раздался громкий беспощадный треск!
Даже тепло в нашем доме было искусственным! Очаг, который она должна была хранить, оказался безвкусной подделкой! Как и два года отношений с ней! Как и вся моя жизнь после нее!
— Я ненавижу тебя, Эрида! Чтобы ты горела в Аду, тварь!
Это она превратила меня в чудовище!
Заразила мой мозг своим вирусом, и теперь я жил, повторяя ее поступки. Пользовался окружающими! Не умел принимать любовь! Стал черствым и агрессивным! Убивал тех, кто нуждался во мне!
Я бил до тех пор, пока панель не разошлась жуткими трещинами. Совсем как мое обезображенное сердце. Деревянная рукоять «биты» натерла ладонь практически до крови. Не обращая внимания на обжигающую боль, я перехватил ее покрепче и двинулся к высокой напольной вазе.
Венецианской.
Дорогой, как и все здесь.
Без сожаления я пнул ее ногой, а после накинулся с такой злостью, что мрамор вылетал из-под моих рук, как пенопласт. Я крушил мебель, купленную Эридой, представляя, как впиваюсь руками в ее глотку и душу.
Душу, так же безжалостно, как и она лишила моего мальчика возможности дышать.
Ваза за вазой, картина за картиной – ураганом я сметал все со стен и полок, рвал, разбивал, уничтожал подчистую любую память о ней. Меня переполнял гнев. Я превратился в кусок изувеченной плоти, ноющий и кровоточащий от боли.
Я был настолько пьян, что едва на ногах держался, но это не мешало моему рассудку оставаться трезвым. Я по-прежнему чувствовал все. И это беспощадное торнадо захлестывало меня с головой. Я больше не мог сопротивляться тому чудовищу, которого сам породил.
Теперь он был достаточно силен, чтобы вытеснить меня из моего же тела.
Мастер и Майкл. Любящий мужчина и Садист.
Я так часто переодевал маски, что уже и запутался, какая из них была моим настоящим образом.
За считанные минуты квартира превратилась в пустыню осколков. Я пробирался босыми ногами по ошметкам ваз и обоев – я содрал их со стен, где мог – по деревянным рамам картин и через ту липкую паутину лжи, которую Эрида, уходя, оставила после себя.
Ее единственной целью было сделать меня несчастным, и она вдоволь постаралась, чтобы это осуществить.
Добравшись до последней комнаты, я распахнул дверь и поглядел в темноту детской.
Оттуда повеяло чьи-то леденящим душу дыханием.
Испарина выступила на лбу и спине. Все мои мышцы была натянуты как стальные тросы и гудели от перенапряжения
Глаза защипало от слез.
Я не заметил, как ладонь ослабла – деревянное ножка от стола рухнула на пол. Под моими отколотыми ногтями собралась кровь и остатки штукатурки со стен.
Я слишком долго тянул с этим.
Мне нужно было убежать отсюда давным-давно. Мой ребенок был мертв. Мой сын, если его предали сырой земле, сейчас лежал в ней, а не в той кроватке, которую я до сих пор хранил для него.
Там обитал призрак.
Именно он и пожирал мою душу изо дня в день.
— Мне так жаль, — захрипел я, заходя внутрь. — Мне так жаль, малыш.
Ласковый сумрак поглотил мои слова. В пустой, лишенной мебели и света комнате, образовалось долгое, гнетущее эхо – как будто шепот с того света, который отвечал мне. Сколько раз я приходил сюда и разговаривал с ним. Сколько раз я ночевал здесь на холодном матрасе, потому что не мог находиться в собственной спальне.
Это место стало моим алтарем, к которому я возвращался вновь и вновь, с каждым разом оставляя здесь кусочек живой души.
Пора заканчиваться с этим.
Замерев в дверях, я посмотрел в центр комнаты, где, свернувшись калачиком и плача, дрожала Дана. Где я орал на нее, а она такая маленькая и беззащитная прикрывалась, ожидая от меня ударов. Где я сломал ее и похоронил наши души.
Здесь покоилось три человека.
Мой сын.
Я сам.
И Дана.
Слезы покатились по щекам; из моей груди наружу пробрался нечеловеческий вой.
Я поднял собранную колыбель и отшвырнул ее на пол. Раздался жалобный треск. Не щадя собственных рук, я разрывал детали конструкции, изувечивал костяшки и колотил до тех пор, пока от кроватки не осталась лишь разобранная куча мусора.
Пока от памяти моего сына ничего не осталось.
Вместо дыхания из горла вырывались хрипы. Голова почти что кругом шла. Руки болели настолько сильно, что мне, казалось, с них заживо сдирали кожу. Но я был благодарен этой боли. Она держала на плаву.
Все восемь лет только она и кормила меня.
А Даниэлла заставила поверить, будто я нуждался в любви.
Вот, в кого любовь превращала меня. В слабое, безвольное ничтожество. А боль, пусть и извращая, придавала мне сил. Любовь ненавидела меня.
А боль – единственная женщина, которая была благосклонна ко мне.
Держась за стенку, я вывалился в коридор, еле переставляя одеревеневшие ноги, добрел до своей комнаты, а оттуда в душевую. Из глаз искры сыпались. Не ориентируюсь в пространстве, я нащупал раковину и, положив на нее руки для опоры, склонил голову вниз.
Алкоголь пек в желудке; по венам растекалось вязкое тепло.
Я ненавидел Даниэллу.
Я ненавидел ее каждым стуком своего ожившего сердца. Мои чувства к ней были непреклонны. Но тогда почему, стоило ей расплакаться передо мной, ее статья и предательство оказались незначительными?
Почему?!
Почему я хотел вернуться к ней? Почему я хотел вернуться в ту гребанную постель и любить ее до нашей старости? Почему я вообще хотел любить ее?
Вкус поцелуев Даны все еще ощущался на моих дрожащих губах – причем так остро, что я вновь мог ощутить наши недавние поцелуи. Ощутить ее присутствие.
Дверь в душевую снова открылась, и после раздались тихие шлепки ее босых ног по кафельному полу. Я зажмурился, что есть мочи, но ведение было таким ярким и живым, что моего носа касался даже аромат ее духов.
Розмарин и лемонграсс.
Самое вкусное сочетание из всех, что мне когда-либо доводилось ощущать. Она – самое удивительное и прекрасное создание, которое я когда-либо держал в своих руках.
— Я люблю тебя, Майкл, — шептала Дана, приближаясь и обнимая меня со спины. — Я люблю меня, милый мой, — с моих губ сорвался стон. Ноги почти подкосились – сила ее чувств вышибала из меня всякое дыхание. — Мой мужчина.
Моя девочка.
Я сдавил пальцами керамический бортик раковины и заскулил от разрывающей боли. В сердце, раз за разом, вонзались сотни острых игл. Рубашка сдавливала горло, поэтому я рванул ее ворот – ткань с треском разорвалась.
Дана привстала на носочки и, хихикая, принялась покрывать поцелуями заднюю часть моей шеи. Такая теплая. Она жалась ко мне, согревая своей любовью. Мой маленький лучик солнца, как и ее записки, до сих пор оставшиеся на своих местах.
— Ты снова все испортил, да? — грустно выдохнула она. Девчонка обвила руки вокруг моей талии и положила щеку на спину. — Ты снова поверил своему прошлому, а не настоящему и все испортил. А ведь сейчас мы могли бы нежиться в теплой ванне и целоваться до умопомрачения, — Дана потерлась носом о мой позвоночник. — А потом я бы сделала тебе вкусный завтрак.
— Вкусный? — прошептал я.
— Ага, — кивнула Даниэлла. — Что ты любишь больше всего?
Тебя.
Но я ничего не ответил, потому что стоило мне обернуться – она рассеялась. Мой призрак испарился, оставляя после себя только налет горького сожаления.
Я ненавидел ее!
НЕНАВИДЕЛ!
Она меня использовала! Я был всего лишь подопытным кроликом!
Вскинув голову, я в упор посмотрел на самого себя. Тусклые, уставшие глаза. Испещренный венами лоб. Я выглядел как тень собственного сердца, раздавленного ее маленькими, нежными руками. Вот, в кого она меня превратила. В ничтожество.
Не мигая, глядя в свои глаза, я отвел руку назад и врезал по зеркалу. Эмоции вибрировали в моей груди. Я бил и бил: осколки вонзались в руки, окрашивались кровью и разлетались во все стороны.
Мной овладела сладостная эйфория.
Я опустил тяжелые веки и медленно скатился по раковине на пол.
Мне казалось, Эрида вывернула мою душу на изнанку. Но после нее пришла Даниэлла, и боль от предательств последней затмила все ранее испытанное.
Лежа на холодной полу, я нащупал зажигалку в кармане, и, стоило пальцам коснуться ее металлической поверхности, на миг допустил мысль. Я бы хотел, чтобы они обе сгорели в адском пламени. А вслед за ними и я вместе со своим маленьким кладбищем в этой квартире.
Огонь...
Только его жалящее пламя могло спасти мою душу.