Глава 41
Даниэлла Вайолетт Спелман
Острые шипы роз впивались в кожу ладоней. Моя черная шаль прикрывала голову; ее свободный конец, свисающий с правого плеча, трепался на ветру. Повсюду стояла мертвая, почти оглушительная тишина.
Толща снега, холмами покрывающая землю, погребала под собой многообразие звуков, отчего создавалось впечатление, словно и природа замолкала. Все превращалось в отголоски белого шума: вой ветра среди голых крон дубов, хлопки крыльев птиц, гул удаляющейся трассы...
Где-то вдали незапертая калитка склепа, раскачиваясь, стучала о его стены.
Бам...
Я задержала дыхание, невольно подстраиваясь под ее ритм.
Бам... Бам-бам...
Как азбука Морзе – будто мертвые связывались с живыми, чтобы рассказать о чем-то.
Сердце тяжелым камнем давило на грудь. Мне было так плохо...
Физически плохо.
Воротник свитера давил на горло – и я задыхалась. Платок сжимал виски – и голова просто раскалывалась, как часовая бомба. Меня всю как будто вывернули наизнанку.
Мобильный в кармане дубленки, раз за разом, вибрировал.
После первых трех звонков я попросту отключила звук. Однако тому, кто не переставал набирать меня, видимо, было все равно на долгое молчание. Наверняка это сестра. Она переживала и не хотела оставлять меня одну сегодня.
Но Энни обещала Бевсу, а я уже не маленькая девочка, которой нужно заплетать французские косички и держать под руку, чтобы она не упала на очередной кочке зыбкого ландшафта кладбища Элмвуд.
Я понимала заботу сестры, правда. Она любила меня и просто хотела поддержать, но... Никто не мог справиться с моей болью. Никто, в том числе и я сама. Это трудно было объяснить. Почему я никогда не праздновала День Рождение? Почему не позволяла расставаться с ее вещами?
Мне и не хотелось это кому-то объяснять.
Утро двадцать второго декабря: день моего личного траура, и я привыкла проводить его наедине с матерью здесь в городе Хаммонд – в двадцати трех милях от Чикаго, в округе Лейк, Индианы. Где она родилась, и где взяла начало их с отцом история.
Роксана выросла здесь.
Здесь же и была похоронена.
Отец решил предать ее тело родной земле, как будто это могло что-то исправить. Как медик я не верила в загробную жизнь, перерождение душ и волю Господа. Но как убитая горем дочь, надеялась на встречу с ней однажды.
Возможно.
Мне просто хотелось во что-то верить.
Щеки, нос и губы окоченели от мороза, но я не могла сдвинуться с места, пригвожденная скорбью. Боль, печаль и тоска заковали сердце в свинцовый саркофаг. Кончики пальцев ныли. Зрение из-за слез туманилось, однако эту надпись я могла разглядеть даже с закрытыми глазами.
«Роксана Пенелопа Спелман.
Замечательная жена. Любящая мать. Заботливая дочь.
Память о тебе навсегда останется в наших сердцах, Рокси...»
Эти золотистые буквы на гранитном надгробии стали первым, что я прочла в пять лет. В то время, пока остальные мои сверстники на выходных отправлялись с родителями в Нэви Пиер, папа садил нас с Энни в свой старенький Форд и отвозил на кладбище к матери.
Каким бы уставшим и больным ни был отец, он не пропускал не единого свидания с ней. Еще при жизни у них существовала традиция: каждую субботу посвящать семье и друг другу. Пикники на Северном острове, лыжи в заснеженном Форест-Глен, велопрогулки от Франклин-авеню до Шеридан-стрит...
Все то, чего не было у меня.
После смерти матери папа очень редко веселился и практически никогда не смеялся. Лишь пару раз я видела его счастливым. И каждый, так или иначе, был связан с упоминанием Роксаны Спелман. Он нес траур со дня ее смерти и... до сих пор.
С одной стороны, это было жутко – вот так без остатка посвящать себя мертвому человеку. А с другой: я была рада, что кто-то настолько сильно любил мою мамочку... Наверное, это и есть проявление той самой истинной любви? Когда половинка твоего сердца замолкает, все оно – целиком – перестает биться.
Стиснув челюсть, я попыталась сглотнуть. Горло свело; новый приступ колючих слез навернулся на глаза. Я прижала роскошный букет ярко-красных роз к своей груди и продолжила молча смотреть на единственное наследстве моей матери.
Кладбище – лучшее место для разговоров с усопшими. Но, приходя сюда, я всегда молчала. Не знаю почему. Кроме слов извинения мне нечего было сказать ей, а они в такой ситуации всегда оказывались лишними. Ведь я жила. А она умерла. Из-за меня...
В тот момент в агонии, умоляя врачей, чтобы первым делом они спасли ее малышку.
Двадцать один год.
Прошло так много времени.
Маме было двадцать восемь, когда она умерла. За месяц до они с отцом планировали огромную поездку в Колорадо, в Роки-Маунтин, когда мне исполнится шесть месяцев. Через восемь недель должна была состояться их девятая годовщина свадьбы. А еще через тринадцать – ее День Рождение.
Но все это оборвалось ровно двадцать второго декабря в четырнадцать сорок. Спустя две минуты, как я закричала. За минуту до, когда она смогла бы увидеть меня...
Она даже не увидела меня, Боже.
Раскаленная слеза выкатилась на щеку и скользнула ниже до самого подбородка. Влажный след жег, словно по коже проводили расплавленной проволокой. Ноги подломились. Как и стояла, я рухнула на колени в рыхлую толщу снега и, вздрагивая от плача, привалилась лбом к холодному надгробию.
Мое единственное материнское плечо...
Цветы выскользнули из ослабших рук. Всхлипывая и утирая ладонями слезы, я принялась красиво раскладывать их рядышком с памятником. С Днем моего Рождения, мамочка. Ты единственная заслужила подарка сегодня. Вот, что значил этот жест. Он говорил обо всем, что не могла высказать я сама.
Она лежала там, в сырой земле на глубине восьмидесяти дюймов – так близко, но всегда без возможности обнять.
За прошедшую ночь столько снега намело... Я ковыряла его оледенелыми пальцами, укладывала розы, снова ковыряла и плакала. Кое-где мои джинсы промокли, но я не собиралась подниматься. Мне хотелось просочиться сквозь землю. К ней. Мне хотелось попасть к ней!
Жуткие всхлипы царапали горло. Услышав этот звук со стороны, я бы списала его на вой больного животного. Но на деле, так звучало мое сердце. Так звучала вся моя накопившаяся боль.
— Мамочка, — попросила я, сама не знаю о чем. — Мама...
Ветер развеивал мой шепот по всей территории векового кладбища. Сквозь обветренные губы вырывались клубы пара. Сегодня мороз на улице упал до минус пятнадцати; я поджала пальцы в ботинках, чтобы хоть как-то согреться. Но это мало помогло. Ледяной озноб сквозь слои одежды пробил до костей.
Когда пальцы пронзило от боли, я перестала рыть. Веки сами собой опустились. Прикрывая глаза, я облокотилась спиной о ребро мраморной плиты и обхватила голову двумя руками. Мои легкие вмиг опустошились.
Я всегда жила так, чтобы хватило на нас двоих. Была лучшей из лучших в школе. Занималась теннисом, как она однажды в старших классах. Танцевала в команде черлидерш, ведь мама в свое время была капитаном. Хорошо училась в университете. Не позволяла себе вольностей и всего того, что делало жизнь яркой. Я нарочно выбрала такой путь – страданий, чтобы искупить свою вину перед ней. Чтобы отец перестал смотреть на меня, как на призрака.
Он начал говорить об этом после болезни, но вести себя так... с момента моего рождения.
Я смирилась с тем, что была призраком.
Всегда и для всех была призраком.
Даже для самой себя в какой-то степени.
Слезы лились ручьем, пока я сидела на снегу рядом с могилой матери, в объятиях многовековой тишины, изливая свою душу. Ту ее часть, которую могла открыть только матери. И ту, куда так отчаянно хотела впустить Майкла.
Три недели рядом с ним превратились в сказку. Господи, я впервые ощутила себя принцессой. Слабой девочкой, которой не нужно было строить из себя принца, чтобы спастись из лап безжалостного дракона. Ведь у нее был свой принц. Правда, в моем случае чудовище, куда страшнее того огнедышащего ящера.
Эти три недели я не думала о своей никчемной жизни. Не сравнивала себя с матерью, ведь в его глазах отражалась Даниэлла. Это были ее голубые глаза. Это ее он представлял, засыпая. Это она была важна ему, а не застарелый призрак.
Я.
Рядом с Майклом была я.
И хотел он только меня.
Тьма его сердца стала моим убежищем. Его жестокость огранила мою боль, и теперь я знала, чего по-настоящему хотела. Жить. Я хотела проводить день так, чтобы, засыпая, вспоминать его с улыбкой. Я хотела попробовать все на свете, чтобы впечатления захлестнули меня с головой. Да, мне по-прежнему хотелось умереть, однако теперь от наслаждения в его руках.
Майкл – мой проводник из сумрака прошлого.
Надеюсь, рядом со мной он тоже нашел правильный вектор своего пути.
Не знаю сколько я так просидела. Слезы давным-давно высохли. Я замерзла настолько, что ресницы и губы покрылись инеем. В тишине приятно поскрипывали деревья, как если бы щепки горели в камине, охваченные яростным пламенем. Открыв глаза, я потерла их, чтобы избавиться от излишней влажности, и посмотрела вокруг себя. Впереди и по бокам располагались бесчисленные надгробия: настолько далеко, насколько зрение позволяло увидеть.
Спрятав руки в карманы дубленки, я сжала их в кулаки, чтобы согреть обмороженные кончики пальцев, и сделала глубокий вздох. Морозная свежесть опалила слизистую, вместе с тем принося в мою голову капельку трезвости.
Наверное, я выплакала все, что накопилось во мне за этот год. А, может, только малую часть. Однако мне, определенно, стало легче. Немного, правда. Но все же...
Где-то вдалеке, между почерневшими сводами склепов и маленькой часовней Сент-Энджел проскользнула дикая собака – снег под ее лапками захрустел. Она тоже кого-то здесь навещала? Или просто так забрела?
Высунув ладони из дубленки, я поднесла их к лицу, долго и протяжно подула, а затем накрыла свой нос и потерла его. Горячее покалывание распространилось по лицу. Оказывается, из-за конденсата дорожки от слез оледенели.
Шмыгнув, я поднялась на ноги, отряхнулась от снега и еще раз посмотрела на памятник матери. Он был величественным, без преувеличения. Белый мрамор, увенчанный золотыми надписями и рисунками херувимов с арфами в руках. Эскиз придумала Энни. А надпись выбирала я. Отец только настоял на цвете камня.
Белый.
Именно такой и любила мать.
— Надеюсь, ты слышишь меня, — надсадно шепнула я. — Потому что я очень сильно люблю тебя, мама. Очень... очень сильно.
Наклонившись, я поцеловала памятник, еще раз проверила розы и развернулась в сторону центральных ворот. Мое сердце тянуло обратно невидимыми крючками. Было больно уходить, но я знала о скором возвращении.
Через четыре недели.
Настолько меня хватит. Потом я снова сломаюсь и позволю себе истерику, а пока буду исчерпывать заряд тех сил, которыми напиталась.
Мои ботинки зарывались в сугробы. Джинсы коркой прилипали к ногам, и это чувство дискомфорта помогало двигаться быстрее. Я шустрее замолотила локтями.
Хочу в тепло.
В горячую ванну. Или хотя бы в теплый салон автобуса.
Сюда меня привезли Энни с Беверли, а обратно придется добираться на попутках. От Хаммонда до Ист-Чикаго. И оттуда уже домой. Всего сорок минут езды, но в моем состоянии это покажется целой вечностью. К тому же, я сегодня ничего не ела.
Желудок урчал.
В такие моменты я соблазнялась предложением Бевса о собственной машине. Но нет. Пока я сама не смогу позволить себе оплатить ее, ни о каком автомобиле и речи быть не может.
Пройдя мимо домика гробовщика, я обстучала ноги от излишка снега и направилась дальше по очищенной тропе. Вскоре впереди показались резные ворота Элмвуд и та самая статуя плачущего Ангела, которую напомнил мне Майкл при первой встрече.
Телефон вновь зазвонил.
Наощупь я нажала кнопку блокировки и сбросила очередной вызов сестры. Прости Энни, но я перезвоню тебе вечером. Мне хотелось побыть наедине со своими мыслями.
Не осматриваясь по сторонам, я проскользнула через калитку и свернула налево. Там дальше остановка, надеюсь, мне не придется ждать следующий рейс больше получаса.
— Дана! — раздался громкий оклик. — Дана, мать твою!
Я оцепенела и резко повернулась на триста шестьдесят градусов, глаза в глаза сталкиваясь с Майклом.
Какого...
Мое лицо удивленно вытянулось.
Сэндлер хлопнул водительской дверью и со злостью одернул воротник своего пальто. Пока он приближался, возвышаясь надо мной все больше и больше с каждой секундой, я не двигалась. Совсем. Даже дышала через раз настолько ошеломленная.
— Ты почему трубку не берешь? — в его голосе слышался упрек. Слова раздавались в унисон скрипу снега. — Я звонил тебе с самого утра! Дана! Уже час дня! Тебе повезло, что Энни не послала меня, и я не поднял на уши всю полицию нашего гребанного штата!
Час дня?
О чем он говорил вообще? Я приехала сюда в десять утра, разве я могла на холоде просидеть столько времени? И при чем здесь Мериэнн?
Мои брови в замешательстве встретились на переносице. Достав из кармана свой мобильный, я провели дисплей. На экране высвечивалось сорок пропущенных звонков, лишь два из которых принадлежали моей сестре.
Все это время я игнорировала Майкла.
И, да, действительно уже был час дня.
Обалдеть.
Вместо ответа я просто глупо выдохнула и виновато опустила голову. У меня не было сил оправдываться перед ним. Не было сил спорить и ругаться. Ровным счетом ни на что не было сил...
— Дана? — настойчиво повторил Майкл. Его шаги затихли совсем рядом. Шквалистый ветер перестал бить в лицо, потому что Сэндлер загородил его собой. — Эй? У тебя такой болезный вид. Что-то случилось?
Я пожала плечами.
— Что тебе рассказала моя сестра?
— Что ты в Хаммонде, — не понял он вопроса. — На кладбище в Хаммонде. Правда, не уточнила на каком, поэтому мне пришлось объехать все, — хохотнув, Майкл добавил: — Не спрашивай, как я тебя нашел. Просто не спрашивай.
Энни в своем репертуаре.
Что ж, поздравляю, он прошел одну из ее проверок. Сколько еще было впереди...
Скорбь якорем тянула меня в земле. Я слегка пригнулась под этим гнетом, чувствуя подступающие слезы. Все же было хорошо. И тут Майкл рядом. А мне так хочется ласки. Чтобы кто-то обнял и согрел.
Господи, я так замерзла.
— Если... — мой тяжелый язык едва ворочался. — Если ты хотел встречи, прости, я не в настроении.
Сегодня у меня получится оставить лишь слезы на твоих простынях.
Но вместо того, чтобы закончить предложение, я просто замолчала. Майкл слушал меня, хмурясь. Пар из его рта и носа щекотал макушку. Мне пришлось сцепить ладони, пульсирующие в агонии обнять его. Не хочу навязываться. Не хочу снова проявлять инициативу.
Видел, Майкл во мне нечто большее, чем просто свою Нижнюю?
Любил ли меня так же сильно, как я его?
Смог бы он прожить без меня, если мы расстанемся?
Было так больно задаваться этими вопросами, и не находить ответов на них.
— Думаешь, я объездил пять кладбищ в городской черте, чтобы просто трахнуть тебя? — недовольно прищурился он. Я закусила губу; каждый мускул лица напрягся, чтобы сдержать слезы. — Думаешь, я сейчас затащу тебя в свою Бугатти и без чертовой прелюдии раздвину ноги? Думаешь...
Он сделал шаг ближе, почти касаясь своим телом, обхватил мой подбородок двумя пальцами и заставил поднять голову вверх. Кожа заискрила в местах его прикосновений. Горячая волна окатила меня с ног до головы.
Бабочки в животе затрепетали.
Стоило посмотреть в эти зеленые омуты – сейчас слегка разозленные, но оттого еще более притягательные – я потерялась. Слезы невольно скатились с ресниц. Я тихонько выдохнула, оставляя губы полуоткрытыми.
— Думаешь, я настолько отвратителен? — Майкл разочарованно покачал головой. Его красивое лицо обезобразила тень печали. — Я не такой, маленький доктор. Не хочу быть таким с тобой.
Вот как у него так получалось, а?
Окрыленное сердце мигом вспорхнуло. По телу разлилась сладостная эйфория. Я прикрыла глаза, чтобы он не заметил в них слезы. Однако в следующий миг, они выкатились из-под ресниц и устремились дальше по губам, приподнятым в измученной улыбке.
Наружу пробрался всхлип.
Я оступилась, но тут же угодила в теплый капкан его рук. Такой заботливый. Рыдания сотрясли мое маленькое по сравнению с ним тело.
— Эй, — растерянно прошептал Майкл. Он поцеловал меня в висок. — Дана... Ты навещала там маму?
Не в состоянии говорить, я только кивнула. Казалось, на кладбище я исчерпала все запасы слез, но они подступали и подступали снова и снова. Плачь душил. Я сглотнула ком размером с мяч для пинг-понга и уткнулась носом в кашемировый воротник его пальто.
От него пахло сигаретами и бергамотом.
Глаза закрылись сами собой.
Так приятно и тепло. Так безопасно и уютно.
Это мой дом. Уставший мозг именно так воспринимал его объятия.
— Сегодня она умерла... В м-мой... В-в...
— День Рождения, — кивнул Майкл, обнимая меня тысячью рук. — Боже, детка, мне так жаль. Сегодня тебе исполнилось двадцать один?
— Д-двадцать од-дин г-год с момента ее с-смерти, — всхлипывая, исправила я.
Я не любила говорить мое День Рождение. Это не праздник. Далеко не праздник, на котором я ожидала увидеть трехъярусный торт и аниматоров!
Дрожа, я вцепилась в Майкла так, словно тонула, и он был спасительным кругом, сброшенным за борт. Словно от него зависело мое будущее. Моя жизнь. Любовь к нему исцеляла. Эти чувства были самым прекрасным, что я, когда либо, ощущала.
— Ты ледяная, — обеспокоенно заметил Сэндлер, то и дело, припадая губами к моим щекам и глазами. Он слегка отстранился и тут же обнял мое лицо своими большими руками. — Пойдем в машину. Я согрею тебя, но не тем способом, о котором ты думала, моя девочка.
Моя девочка...
Боже.
Если он думал, что заставит меня этим прекратить плакать, глубоко заблуждался. Я всхлипнула еще горше и пыталась утереть водопад своих слез. Обнимая меня двумя руками, Майкл подвел к машине – я совсем не сопротивлялась – помог взобраться на переднее сиденье и сам вернулся в салон.
Внутри было так тепло. Я обмякла на сиденьях и застонала. Мои замершие лодыжки принялись оттаивать. Наверняка, я заболею после такого. Точно, заболею.
— Дана? — заботливо вскинул бровь Майкл.
Он обращался со мной, как с хрустальной вазой, которая от любого прикосновения грозила разлететься на осколки. Я, и в правду, разобьюсь, но, если он сделает мне больно. Кто угодно, только не этот мужчина. Кому угодно я смогу простить многое, но только не ему, ведь Майкл значил для меня все. А его предательство могло заставить мой мир пошатнуться.
Землетрясение амплитудой в десять баллов.
Я знала, что не оправлюсь от таких ран.
— Просто обними меня, пожалуйста, — тихо попросила я, боясь смотреть на него. — Мне без тебя холодно, Майкл. И страшно. Не хочу без тебя. Просто...
И мне не нужно было просить дважды.
Перегнувшись на мою сторону, он без раздумий сгреб меня в охапку и прижал к себе. Оказавшись на его груди, я обвила за талию двумя руками и прильнула еще ближе. Так, что наши сердца стучали рядом друг с другом.
Тук-тук... Тук-тук...
Я размеренно вздохнула.
— Dans l'infini de nos âmes... — неожиданно шепнул Майкл.
Сердце остановилось. Я потрясенно замерла в его руках.
Сэндлер погладил меня по волосам через тонкую ситцевую шаль, наклонился ниже поцеловал в щеку, в подбородок, подхватил губами слезинку и следующую... Каждая соленая капелька, скатывающаяся с ресниц, тут же оказывалась на его языке.
Dans l'infini de nos âmes.
Поверить не могу, что он запомнил.