Глава 37
Майкл Эллиот Сэндлер
В воздухе собирались серые облака дыма. Я опирался спиной об изголовье кровати и вальяжно курил, наслаждаясь каждой нотой кофейного никотина. Шелковая простынь прикрывала мой обнаженный низ и свободным концом свисала на пол. В теле блаженствовала сладостная эйфория.
Твою мать, я словно был под кайфом.
Каждая клеточка, каждый нерв, каждая мысль – все было пропитано ею. Этой чертовой маленько девчонкой, которая будто рыболовными крючками вонзилась в мой мозг и не отпускала. Впервые за восемь лет я не устоял перед искушением и позволил Нижней подобную вольность.
Дана ублажила меня ртом.
А я не остановил ее.
Я наслаждался этим.
При мысли о ее полных губках и этом страстном ротике моя кровь вспыхнула, и неистовый жар прилил к паху. Запрокидывая голову, я сделал затяжку – коричневая бумага истлела с легким шипением – и посмотрел на аккуратные девичьи ступни.
Даниэлла лежала на животе поперек кровати и забавно болтала ногами в воздухе. Ее волосы – по ним как будто ураган прошелся – застилали красивое лицо. Однако сквозь их завесу я все равно углядел широкую улыбку.
Дана точно не спала, потому что уголки ее губ подрагивали.
Мой взгляд скользнул по ее стройным голеням, дальше к упругой попке в форме сердечка с соблазнительными ямочками, к узкой талии с узором проступающих ребер, которые так и хотелось поцеловать...
Уютный Ангел.
Совершенно нагая, порочно оскверненная, счастливая и такая приятная. Боже, она меня с ума сводила.
Еще никогда столь прекрасное создание не лежало в моей постели.
В груди застрял утробный стон. Кончики пальцев адски закололо от желания прикоснуться к ней.
После секса в гостиной мы отправились принимать душ вместе. Кабинка была довольно просторной, но я все равно – нарочно – прижимался к ней так, словно мне было тесно. Вдавливал ее в стену, укрывал от ниспадающих капель воды, потому что только мне было позволено касаться ее прелестей.
Не сводя с Даниэллы глаз, я сбил пепел в пустой стакан в моих руках и опять сунул сигарету в рот. Последние минут тридцать, как мы забрались в постель, я только и делал что курил. Так было легче держать в узде желание испробовать на вкус ее узенькую киску.
Черт, я просто хотел поглотить ее.
Всю.
Целиком и полностью.
В этот момент Дана – заскучав, полагаю – подперла подбородок и посмотрела на меня своими невинными глазами. Она у нее были такие же огромные, как у самой прекрасной лани на свете. Не разрывая зрительного контакта, долгие мгновения мы смотрели друг на друга в абсолютном молчании.
Только часы на тумбочке с писком отсчитывали минуты. Стационарный телефон стих – отец перестал звонить после раза... десятого? Нужно было перезвонить ему, матери или Адриану, но я не мог заставить себя сдвинуться с места. Мне было хорошо. За прошедшие восемь лет воспоминания об этом «хорошо» уже и стерлись из моей головы.
Я не собирался отпускать ее.
Не сегодня из своей квартиры. Не завтра, когда ей и мне придется вернуться в реальный мир и каждому заняться своими делами. Не через неделю, через месяц и, возможно, год. Я не понимал, что чувствовал или, может, просто боялся понимать.
Я верил Даниэлле.
Это уже было достойно многого...
— Так ты носила брекеты? — спросил я, выпуская через нос и рот пар от Ричмонд.
Помниться мне, Адриан упоминал что-то такое на стадионе? Только сейчас я начал задумывать, что знал ее хуже остальных, хотя был ближе любого из них. Дана потрясающе готовила – серьезно, омлет утром был достоен гастрономического оргазма – училась на психологическом факультете, иногда подрабатывала и ухаживала за больным отцом.
Но что было за всем этим?
Что она из себя представляла? Что любила? Что ненавидела?
— Да, — протянула Дана. Она смущенно улыбнулась и сморщила носик, указывая на меня. — Но только не проси показать фото! Они просто ужасные! Серьезно! На них я похожа на акулу с металлической пастью.
Под ее задорный хохот, я улыбнулся.
Ну-у-у-у, многие носили брекеты.
Ад тоже, когда ему было тринадцать. Не думаю, что все было так ужасно. Даниэлла просто красавица. Щеголяй она по моей квартире в мешке из-под овощей, я бы все равно так сказал.
Когда девчонка рассмеялась, ее плечи завибрировали и черные пряди волос скатились по лилейной коже. Я проследил за их движениями, потом спустился ниже к округлой груди и шумно вздохнул.
Член под простыней вздрогнул. Моя кожа, раздраженная горчим душем и ее прикосновениями, покрылась мурашками.
Эти розовые вершинки...
Как же приятно ощущать их во рту. На ареолах и коже вокруг них остались отметины от моих зубов. Множество красных отпечатков украшали ее задницу, бедра, спину. Секс в гостиной был довольно жестким. Я просто с катушек слетел, оказавшись внутри нее.
Дана кончила два раза подряд вокруг моего члена...
О да, я был очень доволен собой, ведь несмотря на возраст, вдоволь удовлетворял ее.
Глотнув последнюю порцию никотина, я бегло затушил бычок в пепельнице, переложил ее на тумбочку, а затем, изнемогая, наконец-таки дотронулся до ее прелестей. Кончики моих пальцев вели дорожку вдоль выступающего позвоночника.
Даниэлла поежилась от щекотки и уронила голову на матрас. Водопад ее волос разлился на простыню.
— Что еще я о тебе не знаю? — я вскинул бровь, пристально глядя на девчонку в моей постели.
— Я обожаю мороженное, — раздался ее приглушенный голос. — Я без ума от мороженного! Особенного шоколадного... М-м-м-м-м-м...
Этот блаженный стон удовольствия эхом раздался в моей черепной коробке. Я продолжал поглаживал ее спину, отвел кончики черным прядей с плеч, принялся их массировать. Желание касаться ее переросло в какую-то физическую зависимость. Словно кистью художника я водил по ее коже, пытаясь высказать в этом жесте все свои сомнительные чувства.
Член болезненно увеличивался. Буквально полчаса назад, она опустошила меня, и вот теперь завела вновь. Ну что за девчонка? Казалось, я превращался в двадцатилетнего мальчишку, у которого на уме ничего кроме не секса не было.
Сквозь подушечки моих пальцев проникало желанное тепло. Я мыл ее своим гелем для душа, но даже он не смог подавить стойкие нотки лемонграсса.
Эрида была забыта.
В последнее время я даже и не вспоминал о ней.
— Ты говорил, что твои родители не знаю об этом? — Дана сдула волосы с лица и обратила на меня синий взор. — Ты боишься, что они не поддержат твоего занятия БДСМ? То есть... это не то, о чем хочется говорить с мамой, но много ли ты от них скрываешь?
Все.
Они не знаю обо всем.
И причиной тому была не моя холодность, а простое желание уберечь их от горькой правды. Ваш сын превратился в монстра. Не уверен, что это добавит маме счастья. Она и так настрадалась из-за Адриана. На фоне стресса у нее развилась гипертония. Теперь она страдала из-за проблем с давлением, а отец, не прекращая, пичкал ее медикаментами.
Неожиданно моя ладонь зависла над одним из кровоподтеков, оставленных на пояснице Даниэллы.
Однако это – мое молчание – началось гораздо раньше.
Я перестал с ними разговаривать. Единственный, кто не придерживался традиции семейный воскресений, был я. Единственный, кто не отвечал на звонки родственников, был я. Паршивая овца – вот кем они все меня считали. Я был самым старшим. Первенцем.
А вел себя как избалованный мальчишка.
Мои свинцовые веки опустились сами собой. Наклонившись, я поцеловал Дану в плечо и, медленными касаниями, перебрался на затылок.
— Я просто хочу, чтобы в их памяти осталось хоть что-то хорошее обо мне, — исповедовался я ей на ушко. Кончик моего носа щекотал висок Даны. — Все разрушено... Я смог испортить, казалось бы, несокрушимое. Мои родители – лучшие. Мой брат – единственный, кто мог любить настолько сильно. Я все испортил, Даниэлла. Пусть у них останутся хорошие воспоминания о том Майкле.
— Но ведь все можно исправить, — обнадеживающе покачала головой Спелман.
Отстранившись, Дана перекатилась на спину и обняла двумя руками мои щеки. Ее небесные глаза мигом захватили в плен. Нависая над ней беззащитно голой, по-настоящему ранимым ощущал себя я. Чертов маленький мозгоправ. И умела же она...
Я смочил пересохшие губы, по которым шквалистым огнем било ее горячее дыхание.
Мы почти поцеловались в кухне.
Я не мог, но хотел.
Не должен был хотеть.
Правила клуба и... Был ли я готов перестать быть Мастером? Был ли я готов отказаться от БДСМ и боли, в которой раньше нуждался?
— Ты должен поговорить с ними, слышишь меня? — отчего-то зашептала Дана. Ее грудь с дерзкими сосками трепыхалась из-за тяжелого дыхания. — Ты обязан это сделать, Майкл. Твоим маме и отцу уже пятьдесят два. Они не будут жить вечно, Майкл. А ты потом съешь себя, если так и не успеешь сказать им «я люблю вас».
Где-то глубоко внутри после ее слов екнуло. Мое бесполезное сердце болезненно повисло в груди. С горьким стоном я уронил лоб Даниэлле на плечо. Она обвила меня руками и стиснула в неожиданно сильных объятиях. Таких сильных, что я не мог вздохнуть. Между нами путалась простынь, которой я был прикрыт, однако жар ее тела все равно коснулся моей кожи.
Я прикрыл глаза.
Она была чертовски права. И я понял это, в тот момент, когда чуть не потерял брата.
Этот разговор назревал долгое время. Мне нужно было начать его в ту самую минуту, когда Эрида вбила между нами клин, а теперь... захотят ли они меня выслушать? Особенно отец. Я относился к нему, как к пустому месту. Я обижался на него. Игнорировал. Презирал.
Возможно, он ненавидит меня.
Был вправе ненавидеть.
Но я так этого не хотел, потому что любил его. Как бы то ни было, он и я – единая плоть и кровь. Он учил меня водить машину. Вместе с ним мы строили домик на дереве. Узнав, что он мой отец, долгое время я отказывался спать отдельно: только с ним. Мне не хотелось расставаться ни на секунду...
Как жизнь могла все так испортить?
— Кстати, а что это за детская дальше по коридору? — невзначай ляпнула Дана. Я оцепенел. — Когда ты спал, я осмотрела квартиру и наткнулась на нее, — она продолжала говорить и перебирать мои волосы на затылке.
Ледяной озноб пропитал каждую клеточку моего тела. В груди взвыло, будто кошки заскребли, и это адское чувство распространилось по всему телу. Легкие горели, но я не мог заставить себя сделать вздох.
Детская.
Комната моего мальчика...
Стыд, страх, огорчение, тоска – на меня обрушился вихрь эмоций. От их обилия кожа загудела.
Я не вспоминал о нем последние несколько дней. Не отдавал дань уважения его памяти. Не заходил в ту спальню. Не оплакивал его. Я забыл о нем...
Господи, какой я безнадежный ублюдок.
Откуда-то изнутри вновь начала выползать мысль «я не имею права быть счастлив, ведь мой ребенок мертв», и только ласковые объятия Даны и ее робкие поцелуи в висок укрывали меня от темноты.
Я стиснул зубы.
— Ничего важного, — мой голос был сух, как наждачная бумага. — Просто комната. Я специально отвел ее под детскую на будущее.
— Но тогда зачем ты сделал вазектомию, если хочешь детей? — шепнула Дана.
— Я не хочу детей, — твердо перебил ее я. — У меня не будет детей, — подняв голову, я посмотрел в ее счастливое, полное умиротворения лицо, и процедил: — Тема закрыта. Ты не забеременеешь от меня. Никогда.
До этого ясные, как солнечный день, глаза печально заблестели. Словно над душой Даны сгустились сумерки, а из-за наплыва туч назревал скорый дождь. Она встревоженно кивнула и поспешила отвести взгляд куда-то вдаль.
Глядя в ее лицо, я сердито нахмурился, изо всех сил пытаясь обуздать свой мимолетный гнев и раздражение.
Вот поэтому я никого не приглашал в свою квартиру. Даже родителей. Меня бесило, когда люди лезли не свое дело. К тому же я притащил ее сюда, чтобы хорошенько отыметь, а не...
Дерьмо, Майкл. Какое же ты отвратительное дерьмо.
Господи.
Сипло вздохнув, я опять, но теперь уже виновато, посмотрел на девушку и провел костяшками по ее румяной щеке. Дана сфокусировала на мне зрение, и я нежно ей улыбнулся.
Она могла делать все, что захочет, ведь это я пригласил ее к себе домой. Дана была здесь не для того, чтобы скакать на моем члене, а потому что я боялся засыпать без нее. Мне было страшно. Я был слишком ранен и уязвим для ночных кошмаров.
— Ты обещал мне три оргазма, — без тени обиды хохотнула Спелман. Я сузил глаза. — Помнишь, когда ты говорил...
— Я помню каждое свое слово, маленький доктор, — широко закивал я.
Ну что за девчонка, а?
Залившись краской, Дана замерла подо мной и тяжело задышала. Опустив одну руку вдоль ее туловища, я провел по груди, талии, затем стиснул мягкую плоть попы и дернул на себя. Ее живот ударился в мой пах. С шипением я втянул воздух сквозь зубы, ощущая тяжесть собственной эрекции.
Второй раз за полчаса, а мне уже, между прочим, тридцать.
И я снова так сильно хотел ее.
Обалдеть можно.
— Твоя киска готова к еще одному раунду? — похотливо уточнил я.
Даниэлла смущенно закусила губу и улыбнулась. Глядя прямо ей в глаза, я протиснул между нами ладонь и накрыл ее лобок, основанием ладони потирая клитор. Надавливал на него все сильнее и сильнее. Дана сглотнула и запрокинула голову. Я тут же припал губами к ее горлу, посасывая и кусая нежную кожу.
Злость трансформировалась в желание. Пульс застучал в сосуде на шее; и возбуждение пронеслось по моему телу ударной волной. Хрипло застонав, я переключился на ее грудь, поймал ртом маленький сосок, втянул его в себя.
Моя ладонь кружила на ее влажной киске.
Спелман всхлипнула и выгнулась навстречу сладким прикосновениям.
Боже, ее убийственное тело.
Если бы я захотел, ни на мгновение не смог бы от нее отстраниться. В первую нашу встречу она не показалась мне особенной. Просто обычная девчонка, такая же, как и все. Милые губки, милые глаза, сексуальное тело. В моем постели побывало множество таких вот милых девушек, однако, я был уверен, что среди всех них надолго, если не навсегда, запомню именно ее.
Почему так?
Не знаю. Не знаю. Просто не знаю.
— Майкл, — хныкая, позвала Даниэлла. — Ох...
Я не отрывался от ее сладкой груди. Подув на розовую вершинку, я лизнул ее, потом передвинулся к другой груди и проделал то же самое. Мои руки путешествовали по ее бедрам, скользили по длинным ножкам... С очередным вздохом легкие наполнились сладковато-цветочным ароматом ее кожи.
Клитор безжалостно пульсировал под моей рукой. Скользнув двумя пальцами по нежным складочкам, я растер горячую смазку и подвел их к узенькому входу в ее тело. Боже, там сейчас так приятно. Мой член вздрогнул; на нем выступила капелька семени.
Я прикусил девчонку за сосок и с силой оттянул его зубами. Даниэлла вскрикнула. Ее ногти впились в мои плечи.
— Я придумал свою самую идеальную смерть, — буркнул я, пытаясь выдернуть гребанную простынь из-под себя. — Хочу заработать сердечный приступ, трахая тебя.
Дана возбужденно, хрипло рассмеялась. Ее заманчивые груди качнулись, и я не смог удержаться, чтобы вновь не поймать их поймать ртом. Такие идеальные. Не маленькие. Но и не большие. Полные, упругие, сладкие... Размером с половину моей пригоршни. На языке собрались слюнки, когда я облизал каждый их фут, не оставив без внимания ни одного дюйма.
— Откровение за откровение, — запыхавшись ответила Дана. — Ты научил меня любить секс.
Я рассмеялся.
Так и знал, что ее прошлый парень-неудачник, не умел ничего, кроме как болтать. Нужно попросить Грегса закатать его в бетон, чтобы он больше никогда не смог вспомнить ее обнаженную.
Она только для меня!
Зарычав, я наконец отшвырнул в сторону чертову простыню и забрался на Даниэллу. Девчонка раздвинула ножки, обняв ими меня за талию. Ее киска магнитом тут же приманила мой член. Взял себя в руку, я провел головкой по ее промежности и, подавшись вперед, поцеловал ее в шею.
Только моя...
Обхватив рукой голову Даны сверху, я заставил ее смотреть прямо на меня и, едва дыша, процедил:
— Откровение за откровение, — головка члена напирала на ее жаркий центр. Я с трудом сдерживался, чтобы не заполнить ее одним резким движением. — Только с тобой у меня был такой охренительный секс.
И я качнул бедрами.
Ее киска растянулась вокруг моей длины. На лице Даны отразились смесь удовольствия и нетерпения. В плену моих объятий и члена, она тихонько ахнула и подалась вперед. Со шлепком наши тела соприкасались. Снова и снова я входил в нее, постепенно набирая темп.
Черт, такая тугая и влажная.
Такая приятная.
Блять.
— Как же ты ощущаешься, — прохрипел я.
Груди Даниэллы подпрыгивали с каждым разом, как я врывался в ее тело. Она стонала так громко, что оглушала меня, но только это я и хотел слушать. Стук собственного сердца. Ее дыхание. Шпеки.
— О, Боже, — ахнула Дана и положила ладони мне на бедра, подталкивая к себе. — О, Боже, еще. Еще, пожалуйста... Да.
Перед глазами двоилось. Держа в кулаке ее волосы, я оперся своим лбом о ее и продолжил трахать, не сбивая ритма. Мышцы натянулись будто струны, но мне было плевать. Я кайфовал.
Я просто, мать твою, наслаждался ее киской.
— Майкл!
Даниэлла зажмурилась от удовольствия, а я не мог и не хотел отводить от нее взгляд. Я смотрел на то, как наслаждение искажало ее лицо. Как она хватала ртом воздух и постанывала. Румянец разливался по ее щекам, лбу и шее... Пот струйками стекал в волосы, которые, раз за разом, ерзали по матрасу.
Мне было так хорошо.
Не сдержавшись, я утробно застонал. Член просто разрывался. Горячее удовольствие прожигало меня изнутри, наполняло кровь, пробирало до костей. Чтобы не кончить в эту же секунду, мне пришлось вспомнить все самое отвратительно. Самое ужасное...
Ох, черт.
— Еще! — надсадно дыша, попросила Дана. Ее ногти до боли впились в мои бедра. — Не останавливайся!
— Кончай, — скомандовал я, с рыком вонзаясь зубами в ее щеку. — Ты слишком приятная... Господи, Даниэлла, ты на хрен просто снесла мой мозг.
Она долго и протяжно закричала. Ее грудь и живот заходили ходуном, пока я снова и снова скользил в мокрую киску. Там было адски горячо, а ее мышцы такими сильными тисками сжимали меня...
— Майкл!
Дана замерла, растворяясь в приливе оргазма. Рыча, я рухнул сверху нее и тоже кончил, в том же стабильном ритме, не прекращая трахать ее. Моя сперма, заполняя, хлынула внутрь киски.
Голова закружилась.
Я не мог остановиться, как заведенный проникая все глубже и глубже, снова и снова. Изголовье кровати загрохотало о стену. Мой член до сих был тверд, как гребанный камень, поэтому новая порция эйфория мурашками разрослась по телу.
Даниэлла задрожала, впиваясь пятками мне в зад.
— Мне так хорошо, — всхлипнула девчонка, отдаваясь во власть сильным толчкам. — Господи, да... Майк-л... Майкл!
Ухватившись за бедра Даны, я приподнял ее выше и слегка изменил угол проникновения. Из-за напряжения я дышать не мог. Мое сердце почти разрывалось в груди.
Боже, я и в правду умру, трахая ее.
***
В горле пересохло от сильной жажды.
Со стоном разлепив тяжелые глаза, я протер руками лицо и открыл глаза. Тяжелая голова как будто продавливала подушку. Каждая мышца в моем теле пекла и подвывала; я даже пошевелиться мог с трудом. В выходные я всегда старался посещать спортзал, чтобы держать себя в хорошей форме, но, как оказалось, секс с Даной более эффективен.
Что ж, тренажеру утром в воскресенье я теперь с удовольствием предпочту ее.
Не помню, когда мы вообще закончили. Я просто не мог оторваться от Даны, а она от меня, и нам было так хорошо...
Боже, мое горло сейчас усохнет.
Я попытался набрать немного слюны во рту, но это было лишь каплей в море. С третьей попытки я все же поднялся с постели и свесил ноги на пол. Несмотря на усталость, я чувствовал себя удовлетворенным.
По крайней мере, мне не хотелось выцарапать собственное сердце из груди, а значит я уже стал хоть чуточку счастливым.
Потянувшись за спортивными штанами – они висели на изголовье кровати – я краем глаза посмотрел на Дану. Она спала на животе, с ног до головы укутанная в простыню и мирно сопела. Часть ее волос лежала на подушке. Похоже, мы снова обнимались во сне.
Мне нравилось.
Она была такой теплой.
Осторожно, чтобы не разбудить девчонку – ей тоже досталось – я натянул брюки и вышел в коридор. Прикрыв ладонью губы, я широко зевнул. Судя по окнам, была уже глубокая ночь. Не знаю сколько времени... Да мне и не хотелось знать, ведь это означало скорое приближение утра.
Означало, что мы вернемся в реальность, и только Бог знает, что могло произойти.
Я развернулся в сторону кухни, однако почему-то замер. Волосы на затылке встали дыбом. Что-то невидимое заставило обернуться и посмотреть в сторону темного конца бесчисленной вереницы дверей. Туда, где была детская. Туда, где на белую резную дверь была прямая лунная тень.
Кстати, а что это за детская дальше по коридору?
Мое сердце болезненно сжалось. Живот как будто набили раскаленными углями. Сам того не заметив, я стиснул кулаки и носом тяжело задышал. Черт, жаль я оставил сигареты в комнате. Если вернуться, я боялся разбудить Дану. Хотя отчасти, скорее всего, я придумывал себе оправдания.
Ведь мои ноги просто-напросто приросли к полу.
Меня тянуло словно магнитом. Боль прошлого все еще была достаточно сильна, чтобы взять власть надо мной. Как цепной пес на поводке, я сделал шаг, затем еще один и еще... Скрепя зубами, я приближался туда, где восемь лет назад собственноручно закопал свое сердце.
Холл остался позади. Я поднял голову и посмотрел на серебристую ручку, сверкающую из-за льющегося сквозь окна света.
Я не хотел туда заходить... Зачем? Мне было больно. Так больно...
В горло будто сотни игл вонзились. Сдавшись, я прикрыл глаза, распахнул гребанную дверь и прошел внутрь. Только ноги коснулись строительной клеенки до боли знакомый застарелый, мертвецкий запах обрушился на мои плечи.
Так пахло мое прошлое...
Так пахли мои последние воспоминания о ней.
Тяжелые пакеты оттягивали руки. Удерживая зубами небольшую коробку из детского мира, я, наконец, нащупал ключ-карту в кармане пиджака и провел ею по сенсорной панели.
Входная дверь со щелчком раскрылась.
Я потянулся, чтобы вернуть карту на место, и в этот момент одна из упаковок от Дольче и Габбана свалилась на пол.
Черт!
Заскрипев зубами в попытке унять раздражение, я наклонился за гребанной сумкой, обошедшейся мне в двести тысяч долларов. Я купил ее и все остальное, чтобы порадовать Эриду. Ей нравились все эти кожаные безделушки, вот я и спускал на них весь годовой бюджет какого-то маленького городка в штате Юта.
Только бы Эриде понравилось, и она улыбнулась.
Когда я уезжал в командировку в Стокгольм, невеста даже не проводила меня. Не знаю, что было не так. Гормоны? Еще какая-то еще глупая причина, из-за которой она обиделась на меня две недели назад? Видите ли, я «сэкономил» на ней, взяв сыр по акции, а не тот, что стоял рядом и был один в один, но только на пару баксов дороже.
Боже, я так уставал от ее истерик. Стыдно признаться, но неделя в Швеции стала для меня передышкой, и скучал я только по малышу. Мои пальцы гудели от непреодолимого желания вновь ощутить толчок его ножки.
Итак, сегодня мы окончательно по размерам стали похожи на кочан брокколи. Мой мальчик рос, и совсем скоро должен был появиться на свет.
Двадцать пять недель и шесть дней.
Осталось совсем немного...
Я счастливо улыбнулся, удобнее перехватил покупки для его мамочки и с энтузиазмом вошел в квартиру. Все наладится. Эрида родит, подобреет, и за воспитанием ребенка мы перестанем ссориться.
В конце концов, я любил ее.
Мне просто нужно было почаще вспоминать об этом.
— Рида? — крикнул я, оказавшись в темном холле. Вдалеке виднелись лишь языки электрического пламени, танцующие на журнальном столике в зале. — Рида, милая? Я дома.
Но меня встречала только тишина...
Странно на самом деле. Было всего шесть вечера. Обычно она ложилась поздно. Может...
Страх пронзил мои внутренности.
Может, что-то не так с ребенком? Но она бы мне позвонила, верно?
Бросив на пол бумажные пакеты, я с особой любовью переложил на банкетку коробку с распашонкой – не мог удержаться и купил ее сыну ко Дню Рождения. Шелковая, с теснением серебряной нити высшей пробы она должна была понравиться ему.
Это единственный подарок, который я выбирал с замиранием сердца.
Все остальные было искусственным. А сюда я без остатка вложил свою душу.
— Эрида? — снова позвал я, двинувшись к лобби. — Любимая, ты опять обиделась на меня? Прости, что не ответил на твой звонок и перезвонил через целые десять минут, — мой голос был пропитан сарказмом. Она наорала на меня, ведь я не пропустил совещание, не бросил все свои дела и вовремя не перевел ей денег на карту. — Или за то, что доставка твоих часов поздно пришла. Или за...
Я завел руку за голову и почесал затылок.
Что еще я там сделал не так?
Даже будучи в командировке, за тысячи миль от нее я каким-то волшебным образом выводил Эриду из себя. Перед моим отлетом она не ответила на звонок, а вчера вечером не вышла на связь. Поэтому я и сорвался так рано.
Мой самолет был назначен на эти выходные – через три дня – но я заказал чартер и вылетел уже сегодня.
Что-то гложило изнутри. Какое-то беспокойство...
Возможно, я просто накручивал себя.
Мои шаги сопровождались громким эхом в непривычной, монотонной тишине квартиры. Я прошел в зал, обогнув высокие вазы, доверху заполненные огромными цветами лилий, и свернул в коридор к спальне.
Ее не было на кухне.
Значит, либо в спальне, либо тренируется в спортзале.
Я не надеялся встретить ее в детской, ведь Эрида и не притрагивалась к ремонту. Ей журналы были интересней выбора краски в детскую. Даже кроватку покупал я сам.
Все делал я сам.
Миновав тренажерную – за прозрачным, закаленным стеклом не горел свет – я приблизился к спальне и без задней мысли распахнул дверь. Она открылась в темноту. Как только я вошел внутрь, свет автоматически вспыхнул под потолком, озаряя каждый укромный уголок нашей с ней комнаты.
Но лучше бы ему было и не включаться вовсе.
Первым, что я заметил, была бутылка из-под вина. Пустая она валялась на ковре, рядом с женскими трусиками и клочком шелковой юбки. Дальше тянулась вереница одежды – каблуки, блузка, лифчик... Все, что я покупал ей. Как по следам преступления, мой взгляд скользнул с двух пустых бокалов на постель, и я застал ее там.
Обнаженная Эрида спала на животе. Ее всколоченные волосы разметались по спине, правая рука и нога свисали на пол. Она лежала одна среди наших белоснежных простыней, однако я не был идиотом.
Не так-то и трудно сложить дважды два.
Вино.
Одежда.
Два бокала...
Мое сердце забилось в два раза быстрее. Горло стиснуло от переизбытка чувств. Ноги без малого не подогнулись. Я пошатнулся и оперся одной рукой в комод, пытаясь устоять. Меня словно бульдозером снесло.
Господи.
Что за...
Потная ладонь съехала по дереву, и под рукой что-то зашуршало. Я перевел туманный взгляд на тумбочку, замечая на ней кипу документов, шариковые ручки, использованные черновики... Ничего примечательного, однако мой взгляд, без сомнения, наткнулся на собственную подпись.
Моя подпись. На документах.
ДА Я ВИДЕЛ ИХ ВПЕРВЫЕ, МАТЬ ТВОЮ!
Трясущимися руками я взял сначала «доверенность», потом «дарственную» и принялся вчитываться в черный напечатанный текст. Мои глаза соскальзывали со строки на строку... В ступоре я просто не мог понять, что читал, ведь написанное там никак не могло быть правдой.
Как такое возможно?
Мой личный счет в Швейцарском банке – теперь ее счет.
Мой дом во Франции близ провинции Лиона – ее дом.
Двадцать процентов семейных акций – большая доля отца, которую он переписал на меня... Теперь все принадлежало ей.
На документах стояли мои росписи.
Документы просочились сквозь деревянные пальцы и уплыли вниз. Я взял один из черновиков и всмотрелся в десятки, сотни, тысячи моих росписей.
Моих и в тоже время чужих.
Она...
Внутри что-то вспыхнуло. Грудь пронзил прицельный выстрел арбалета, настолько мощный, что и ребра задело. Я не мог вздохнуть. Я просто не мог поверить во все это...
Со стороны постели донесся шорох, а затем сдавленный, пьяный стон. Ошарашенный, я пару раз сморгнул и посмотрел обратно на Эриду. Девушка кое-как приподнялась на руках, перевернулась на спину и, заметив меня, подтянула простынь к обнаженной груди.
Я видел ее такой миллионы раз, но сейчас ничего не екнуло. Больше ничего. Я как будто видел перед собой совершенно другого человека. Маски сброшены. Души оголились. И брюнетка в моей постели стала совершенно другой, незнакомой мне женщиной.
Она подделала мою подпись.
Переоформила на себя все мое состояние.
Она изменила мне в нашей же постели, в моем же доме...
— Что это? — прохрипел я, смотря на нее. — Что это такое, Эрида?
— Майкл? — она прищурилась, а потом испуганно побледнела. Рида мигом забилась на постели, прижалась к изголовью и подтянула ноги к груди. — Ты... т-ты что тут делаешь, Майкл? Ты же должен был...
Я отшвырнул от себя гребанные черновики. Вспышка неконтролируемого гнева ослепила мое сознание. Одним резким движением я скинул на пол все содержимое комода – флакончики ее духов и торшер со звоном разлетелись в стороны – и заорал.
— Кто здесь был? Я спрашиваю тебя, кто здесь был?!
Горло надорвалось из-за крика, но эта боль – малость по сравнению с тем, что творилось с моим сердцем. Я верил ей. Я доверял. Я любил... Я все делал ради нее последние два года. Я из кожи вон лез... Я эти четыре месяца даже в сторону других не смотрел, а она...
Сука.
Гребанная лживая сука!
— ЭРИДА?! — окликнул я, когда она и не шелохнулась.
— Прекрати орать на меня! — наконец, показала свое лицо фурия. — НЕ СМЕЙ ОРАТЬ НА МЕНЯ, МАЙКЛ! Как будто ты сам не видишь того, что здесь произошло! Не будь идиотом, а? Меня уже тошнит от твоей инфантильности!
Боже, я убить ее хотел в эту минуту. Мои пальцы сжали воздух, но я с таким упоением начал представлять ее горло. Все, что копилось во мне эти месяцы, достигло точки кипения и злость изверглась наружу.
Я бы ни за что не навредил ей. Но будь здесь тот ублюдок, с которым она трахалась, я бы растерзал его. Голыми руками разорвал бы на куски...
— Ты выпила? — мой голос надломился. Я посмотрел на бутылку вина и два бокала – на одном из низ краснел отпечаток губ. — Сколько ты выпила?
Она же беремена.
Девушка смотрела на меня презрительными, холодными глазами, какие я еще никогда не видел у нее. Казалось, их затянуло ледяной коркой. Я не чувствовал ничего, кроме удушающей боли.
Горло будто веревкой сдавило.
— Эрида? — просипел я. — Ты выпила? Как ты могла выпить?
Она не отвечала.
МакАлистер только фыркнула и вальяжно развалилась на кровати. Так, будто это я был пойман с поличным, а она пришла сюда, чтобы доказать мою вину. Наглая, лживая – несмотря на всю свою внешнюю красоту, она стала мне просто отвратительна.
Неожиданно пронзила страшная догадка. Я сосредоточил взгляд на ее животе под простыней, и не заметил прежней выпуклости. Не заметил очертаний малыша...
— Что с ребенком? — озноб мурашек хлынул по моей спине. Я был готов рухнуть на колени, настолько тяжкий груз неизвестности свалился на плечи. — Эрида?
Мои глаза бегали по ее безэмоциональному лицу.
Пожалуйста, скажи хоть что-то...
Я был готов умолять ее. Однако этого не потребовалось. Она покачала головой так, словно я был назойливой мухой, и безразлично пожала плечами:
— Я избавилась от него. Срок был достаточно большой, поэтому мне пришлось терпеть роды этого мерзкого комка, — она обнажила зубы в оскале. — Представляешь, он плакал. Пожил пару минут и закрыл свои крохотные зеленые глазки. Твой сын был похож на тебя, кстати, — она усмехнулась, слизав с губ остатки красной помады. — Как хорошо, что я избавилась от него, иначе бы мне всю жизнь пришлось терпеть этот груз.
Что...
Что она сделала?
Адская боль пронзила виски, и меня затошнило. Ноздри защекотал запах крови, вперемешку с гнилью и грязью.
Она убила его? Господи, что она сотворила?
Она убила моего сына.
ОНА УБИЛА ЕГО!
И в это мгновение я сломался. Ноги подкосились. Я привалился спиной на стену и медленно съехал по ней на пол. В глазах побелело. Практически теряя сознание, я обхватил двумя руками голову и уставился на носки своих ботинок.
Двадцать шесть недель. Шесть месяцев.
У него билось сердце. Он дышал... Он плакал...
Он жил...
Я дышать не мог, Боже.
Как она могла позволить достать его из нее, будто какую-то раковую опухоль? Если она не любила меня, в чем был виноват малыш? Я бы все ей отдал за его рождение. Эту гребанную виллу, счета, акции... Только бы его не постигла эта участь.
Мой маленький мальчик.
Я с силой сжал волосы и безмолвно закричал.
ОНА УБИЛА ЕГО.
Услышав, как Эрида встала с постели, я обессиленно вскинул подбородок. Закутанная в простыню, она подбирала и быстро натягивала свою одежду. Бюстгалтер, трусики, затем юбка... Все хладнокровно, будто она и не уничтожила маленькую жизнь.
— Зачем? — в глазах щапало от слез. — Зачем?
— Всю жизнь я сама всего добивалась, — стиснула она челюсть, застегивая жемчужные пуговицы на блузке. — Всю жизнь начиная с детского дома я зубами выгрызала себе путь! Я всегда была одна! Всегда! Недоедала! Носила обноски! Терпела издевательства! Я больше никогда не буду вещью! Моя жизнь принадлежит мне, — впервые, она выдала хоть какую-то эмоцию. — Мне никто не нужен! Не ребенок! Ни ты! Я устала помыкаться за тобой! Два года! Если бы ты тогда не увидел тест, я бы сделала аборт! Но нет же...
Эрида присела на постель и обвила вокруг лодыжки ремешки туфель. Ее черные волосы свалилась на лицо, и я возненавидел их цвет. Возненавидел ее голубые глаза. Ее фигуру.
Я возненавидел всех на свете.
— Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться на твое предложение! Но я не могу так... Шесть месяцев словно в Аду! — закончив одеваться, девушка вскочила на ноги и стрельнула в меня злобными глазами. — Я никогда тебя не любила. Не секунды! Не любила тебя и твоего ребенка.
Но он был и твоим тоже...
Каждое сказанное слово – выстрел. Сердце, испещренное пулями, больше не билось. Как и у моего сына... Она убила двух человек. Нашего сына. И меня самого.
Проходя мимо, Эрида наступила каблуком шпильки на одну из поделанных ею доверенностей. Я бесцветно ухмыльнулся и, провожая ее взглядом, покачал головой:
— Со мной ты могла получить гораздо больше. Я дал бы тебе все...
— Ты дарил мне клетку, — прошептала она в дверях. — А я просто хотела жить.
Затем Эрида вышла в коридор. Цокот ее дизайнерских туфель в последний раз рассеялся по квартире.