Глава 34
Майкл Элиот Сэндлер
Дана совершенно ошеломленная, с застывшими слезами на глазах отступила от меня, а затем развернулась и нетвердо зашагала вглубь коридора. Они исчезала, словно призрак – ни ее одежда, ни ботинки абсолютно не издавали звуков.
Я стиснул челюсть, да так, что в затылке выстрелило от боли.
...никаких поцелуев! Никаких объятий! Никаких оральных ласок! Никаких нежных слов! Никакого секса вне сессий! Никакой жалости и привязанности...
Глядя ей вслед, я, раз за разом, проигрывал эти фразы в своей голове. Мне хотелось отвернуться, напрочь забыть о ее присутствии, вычеркнуть из своей гребанной жизни, как я требовал того мгновение назад. Мне хотелось избавиться от назойливого сердца, которое стучало рядом с ней.
Мне хотелось избавиться от Даниэллы Спелман, черт бы ее побрал!
Свободный конец ее белого шарфа болтался за спиной, то и дело, задевая черные локоны волос. Она уплывала все дальше, постепенно превращаясь лишь в крохотный силуэт, сотканный из тонких лучей больничных ламп.
Что она делала здесь? Зачем она была такой милой и обходительной? На что рассчитывала в будущем? Будто это ее поведение – пончики и кофе для моих родителей – могло что-то значить?
Она не должна... Я не был готов снова подпустить кого-то настолько близко.
Однажды в святая-святых, в свой родительский дом, я впустил змею. Она ужинала за одним столом с моей матерью, мило беседовала с моим отцом. Она обнимала моего брата и выпускала вместе с ним фрисби на заднем дворе, пока я, очарованный ее беременностью, ничего вокруг не замечал...
После Эриды моя жизнь превратилась в худший кошмар, и только семья оставалась тем единственным невинным уголком, где я мог позволить себе быть уязвимым. Мама, папа, брат – все они по-прежнему оставались моей слабостью.
Я не хотел, чтобы о Дане знали родители, ведь так мне не придется кому-то, что-то объяснять.
На моих губах пек никотин от недавно выкуренной сигареты – как только брата забрали на операцию, я снова вышел на улицу и принялся наматывать круги вокруг хосписа. Думал, мороз отрезвит немного: моя душа оледенеет и будет не так больно.
Не помогло.
Эмоции зашкаливали. Сотни разъяренных торнадо проносились по моим внутренностям. Пошатнувшись, я сцепил кулаки – кожа перчаток заскрипела от силы натиска.
Здесь было так душно... Рефлекторно я потянулся к воротнику рубашки и оттянул тугой узел галстука.
Дышать нечем.
— А чего Дана ушла? — глухо, как из глубоко тоннеля, доверху заполненного водой, послышался голос матери. — Майкл, ты что ей наговорил, а? Если ты обидел такую милую, добрую девочку, я перестану обращать внимание на то, что ты мой сын, и, наконец, устрою тебе хорошую выволочку. Майкл?!
Милую, добрую девочку...
Дана.
Тебе не нужно платить за мое время. Я хочу быть с тобой. Я хочу этого... Мне не нужны украшения. Не нужны деньги. Я не она, Майкла. Кто бы не разбил твое сердце, я так не поступлю.
Мой взгляд метнулся в сторону смыкающихся дверей лифта. Ее хрупкая фигура, до этого едва заметная, сейчас и вовсе испарилась. В руках образовалась пустота. Сердце повисло в груди, так и не завершив очередного стука.
Кажется, мама продолжила что-то говорить. В моей голове царил белый шум.
Сначала я обрадовался, когда увидел ее здесь. А потом меня настиг страх. История повторялась. Вновь соблазнительная брюнетка подкрадывалась к моему сердцу. Вновь я видел ее со своими родителями. Вновь начинал уступать.
Вновь...
— Майкл?! — на этот раз гаркнул отец.
Но я оледенел, стоя и не дыша. Все мое внимание было приковано к синим огонькам лифта вдалеке.
Семь.
Внутренности сотряслись, словно меня перевернули с ног на голову. На душе кошки скребли... А цифры тем временем беспощадно сменяли друг друга.
Шесть.
Она отдалялась. Дана все еще была здесь, но уже так далеко. Я же сам ее прогнал. Я накричал на нее. Я сорвался на ней. Я не хотел видеть ее! Я не хотел! Не хотел, ясно?!
ЯСНО?!
Пять.
Меня разрывало.
Нервы превратились в тросы, опускающие кабину гребанного лифта все ниже и ниже... Надрывно дыша, я прикрыл глаза.
За моей спиной сидели самые дороги на этом свете люди. В операционной вот уже полтора часа оперировали брата. Они моя плоть и кровь. Они моя семья. Они никогда не предавали меня!
Но ни один их них за все эти восемь лет не смог помочь мне.
Никто.
Кроме нее.
— Майкл, да что с тобой, мать твою, происходит?
Не утруждаясь себя ответом матери, я сорвался с места и со всех ног бросился дальше по коридору. Сосуды на шее и лбу пульсировали от притока крови. В панике мои мысли метались одна за другой. Я не особо понимал, что делал. Мной двигала такая адская тоска.
Диодное табло над лифтом показывало надпись четвертого этажа. Не мешкая, я распахнул дверь на лестничную клетку и живо сбежал вниз. Пол под моими ногами вибрировал. Перепрыгивая со ступеньки на ступеньку и держась за перила, я несся с такой скоростью, что перед глазами плыло.
Пролет за пролетом оставался позади. Мое дыхание сбилось где-то уже на четвертом этаже – годы курения и возраст давали о себе знать – однако я лишь прибавил скорость.
На спине и лбу выступил бисер пота.
Черт! Черт! Черт!
Мне казалось, я упускал драгоценные мгновения. Сейчас Дана выйдет из больницы и растворится в снежной дымке Чикаго. А я больше никогда ее не увижу. Больше никогда.
Наконец, над очередной дверью показалась табличка с надписью «выход». Перепрыгнув оставшиеся две ступеньки, я на ходу распахнул дверь, вывалился в холл и осмотрел залитое светом фойе больницы «Martlet» в поисках Даниэллы.
В лифт уже заходили новые люди, значит, мы разминулись на каких-то несколько секунд...
Лавируя в толпе, я спешно пересек огромное помещение приемного отделения и выбежал на улицу. В белом свете дня вихрились крупные снежинки. Людей была уйма – они сновали по лужайке, выходили из машин, приезжали с парамедиками – но никто из них не был похож на Дану. Даже на самую малость. Нигде не было ее черных шелковых волос. Ее коричневой дубленки, белого шарфика...
Мою грудь пронзило разрядом тока; волоски на руках встали дыбом.
Всего гребанная секунда.
Пятясь от входа, я безнадежно провожал глазами молодых девушек, вглядывался в их лица, пытался хоть кого-то узнать... На мои плечи камнем легло отчаяние. Как будто весь этот гребанный мир треснул по швам и небеса рухнули именно на мою голову.
Наощупь присев на пустую скамейку, я наклонился, зачерпнул горсть чистого снега и протер лицо. Острые льдинки оцарапали щеки. Холод пробрал до мурашек, однако это едва ли помогло.
Спустя столько лет запасы моих внутренних сил исчерпали себя... И я больше не мог в одиночку нести этот груз. Я чувствовал, как ломался. Чувствовал, что медленно сходил с ума.
Уперевшись руками в колени, я измученно прикрыл глаза. Голова раскалывалась; сердце ныло из-за чувства вины.
Мне не стоило срываться на Даниэлле. Не стоило вообще ввязывать ее в дерьмо своей жизни. Она была невинной. Милой и доброй, как сказала мама.
Вместо того, чтобы накричать, я должен был сказать «спасибо»...
Снег заметал за воротник и таял на обнаженной коже шеи. Поежившись, я потянулся за шарфом, чтобы затянуть его, но ничего, кроме кашемировой ткани пальто не нащупал.
Прекрасно.
Я раздраженно фыркнул. Похоже, я где-то по дороге обронил свой шарф.
Просто замечательно.
Со стоном повернув голову в бок, я неожиданно в упор столкнулся с серой шелковой тканью – она свисала прямо у моего носа и слегка трепалась на ветру. Отодвинув шарф в сторону, я вскинул тяжелый взгляд на... Дану.
— Ты обронил на крыльце, — сухо прошептала она, упрямо смотря куда угодно, но только не на меня.
Даниэлла.
Но она же ушла.
Я не мог поверить собственным глазам. Глядя снизу вверх, я наслаждался сиянием ее алебастровой кожи, чернильными ресницами и этими небесными глазами, которые, клянусь, своей красотой затмевали все, что я видел прежде. Дана обиженно сопела и хмурилась – между ее бровями залегла упрямая складка, а на подбородке виднелось пару хрустальных слезинок.
Такая прекрасная.
— Мог бы поблагодарить, — когда я ничего не ответил, раздраженно выдохнула она и швырнула мой шарф на лавочку.
Дана развернулась, чтобы уйти, но я в последний момент успел поймать ее горячую ладонь. От контакта с нежной кожей мои нервные окончания заискрили. Я затрепетал ресницами и, поднеся ее руку к лицу, уткнулся носом в запястье.
Ее пульс бился напротив моих губ. Быстро. Сбито. Скомкано.
Боже, такая мягкая и теплая.
На миг я очутился в детстве. В те моменты, когда я мог беззаботно валяться по утрам в постели, зарываясь головой в подушку, ощущал схожие эмоции.
Умиротворение.
Мне этого не хватало во взрослой жизни.
Даниэлла порывалась вырвался из моей хватки, но, спустя пару безуспешных попыток, замерла. Тяжело выдохнув, я прикрыл глаза и потерся щекой о ее ладонь, моля об этой ласке.
— Пожалуйста, — прошептал я так, словно уже потерял ее. — Дана, прости. Я не должен был... Просто...
Просто я гребанный трус
В горле запершило из-за привкуса желчи. С моих губ сорвался стон. Эмоции обволокли каждый фут моей плоти, и я задрожал. Как будто лавиной накрыло. Моя душа распахнула двери, и все дерьмо, накопившееся там за восемь лет, хлынуло наружу.
— Мне тяжело. Мне очень тяжело.
Я устал.
Устал анализировать. Устал ненавидеть самого себя. Устал от извечного холода. Мне было тошно от того, в кого я превратился. Было мерзко из-за того, что вновь заставил ее плакать.
Противно.
Жутко.
Страшно.
Одиноко.
Боже, так одиноко...
— Тебе, и в правду, не стоит лезть в мою жизнь, — продолжил я, пока Дана, едва дыша, слушала. — Она слишком дерьмовая. Такой, как я, не для тебя. Ты достойна лучшего, Даниэлла. По крайней мере того, кто не будет срываться на тебе.
Сладкая дымка лемонграсса пропитывала мои легкие. Это было лучше никотина. Назревающее желание выкурить сигарету отошло на второй план. Теперь я хотел ее. Не секса. Не уверен, что смог бы сейчас. А вот этого.
Нежности.
Ласки.
Чего-то человеческого.
Я провел кончиком носа вдоль ее ладоней – они настолько вкусно пахли пончиками, что мой желудок заурчал – поцеловал венку на запястье и через силу отстранился. Мигом холод пробрал до костей. Не раскрывая глаз, я еле кивнул головой в сторону – как бы намекая Дане, что она может идти – и напоследок еще раз попросил:
— Прости.
Мне, правда, искренне было жаль.
Жаль, что она встретила меня сломленным. Наверное, тот Майкл понравился бы ей. Может, она бы полюбила его? Тот я мог дарить цветы. Мог делиться своими переживания. Я был романтиком. Свидания, символические подарки, нежные фразы...
Мне уже не верилось, что однажды я был способен на подобное.
Я ожидал, что Даниэлла уйдет – на ее месте я поступил бы точно так же – однако вместо этого с тяжелым вздохом она присела рядом со мной. Мой шарф перекочевал ей на колени; Дана принялась теребить ткань своими изящными пальчиками.
Уронив голову, я обхватил ее двумя руками и слегка сжал волосы.
— В психологии подобное называется сублимацией, — тихо произнесла Даниэлла. — Этот термин, конечно, не совсем подходит твоей ситуации. Ты выплескиваешь свои эмоции не на какой-то социально-полезной цели, а на окружающих. Адриана сейчас оперируют – я попалась под горячую руку. Не в том месте, не в то время...
Ее голос снова и снова наносил удары по моей защитной маске, пытаясь отыскать в ней брешь. И я не сопротивлялся. Сейчас у меня не было на это сил. Сложно объяснить, что я чувствовал. Мои внутренности, включая сердце, как будто нашпиговали взрывчаткой с замедленным механизмом. А я просто сидел и смотрел на индикатор, вместе с ним отсчитывая секунды до взрыва.
Еще немного и...
БАМ!
Всему придет конец.
— Обычно такое происходит, если копить эмоции внутри, — Даниэлла обернулась ко мне – правую сторону щеки запекло от ее взгляда. — У тебя есть друзья? Те, с кем ты делишься своими переживаниями?
Друзья?
Горько усмехнувшись, я покачал головой.
Раньше мы неплохо ладили с Деймоном. Но потом он уехал учиться в Англию, я встал во главе семейного бизнеса, и у нас обоих не хватало времени на общение. Кристофер был моим братом – я любил его всем сердцем – но все равно старался держать на расстоянии от своей боли. Как и Адриана. Мне не хотелось разделять с ними это дерьмо. С кузинами я не особо ладил. Грегс, пожалуй, был единственный, с кем я перекидывался не просто односложными предложения.
Но даже с ним я не мог разговаривать.
— Я не общался ни с кем по душам все эти восемь лет, — мой голос надломился. Я прочистил горло. — С того момента как все рухнуло я больше не мог разговаривать.
— Боже, Майкл, — печально протянула Даниэлла.
Я услышал шорох ее одежды, а затем почувствовал тепло. Дана прижалась ко мне и обняла за руку. Не контролируя реакцию своего тела, я прильнул к ней и положил лоб на плечо. Нас обоих заметал снег, но ни она, ни я не обращали на это внимание.
Вокруг куда-то спешили люди, однако в этом мгновении для меня время остановилось.
Все отошло на второй план.
Наконец, я вздохнул полной грудью.
— Я не доверяю людям, — продолжил я. Слова слетали с губ, не задумываясь. Парадокс в том, что мне хотелось с ней говорить. С девушкой, которую я знал всего ничего. — Я не могу им доверять. Я не могу быть уязвимым, даже перед своими родителями. Они считают меня гребанным ублюдком, которому на все наплевать, а на самом деле... Я готов умереть за каждого из нашей семьи. Мне тяжело... Наверное, даже тяжелее их всех. Потому что...
Я замолчал, стискивая челюсть. Сердце разрывало в клочья. Даниэлла настолько сильно меня обнимала, что вскоре дрожь передалась и ей. Словно раскаленным сиропом, ее губы коснулись сначала моей щеки, потом скулы, шеи... Она целовала так сладко и чувственно, что я застонал.
Дана.
Никогда такого не ощущал. Никто не проявлял ко мне нежность. До Эриды у меня не было отношений. Нет, я спал с девушками, но никогда не встречался с ним. Просто сводить в шикарный ресторан, сказать пару красивых слов, поцеловать, утолить желание – и так по новой с каждый из них.
Потом появилась Эрида МакАлистер, и за сексом с ней я потерял голову. Не знаю, в какой момент я влюбился. Или была ли вообще та любовь. Я пришел в себя только увидев ее тест на беременность и без раздумий сразу же сделал предложение.
Никто и никогда меня не любил. Я не чувствовал себя желанным до этого момента.
Прицельным огнем Даниэлла уничтожала мою душу. В голове царил туман. Я не думал, не контролировал себя, не сдерживал. Меня было больно, но она – маленький ловец для снов – каким-то чудесным образом усыпляла мои кошмары.
Может, Спелман всего лишь пользовалась мной.
Может, я поспешил с откровениями.
Может, не стоило доверять ей...
Все равно.
На кой черт мне эта жизнь, если я проводил ее в агонии?
Мне, мать твою, уже тридцать лет. А я и в помине не знал, что такое счастье.
— Потому что я один, — закончил я с горечью в голосе. — Я один. Один...
— Майкл, — всхлипнула Даниэлла. В следующий раз, когда она поцеловала меня, я ощутил горячие слезы на ее лице. — Не думай так. Твои родители любят тебя. Мистер и миссис Сэндлер всегда в вас с Адрианом души не чаяли. Ты их сын. Ты их наследие...
— Я их разочарование, — не согласился я. Ее мокрые из-за снега и слез волосы липли к моей коже. — Я не оправдал их ожиданий. Стал худшей версией ребенка, которого бы они хотели видеть. Однажды... Был момент...
Я провел рукой по лицу, пытаясь подобрать правильные слова. Размеренное дыхание Даны и сбитый стук ее сердца сводили с ума. Будь мы сейчас дома, я бы раздел ее и обнял всем своим телом, только бы каждым футом плоти осязать ее.
Это необъяснимо.
— Был момент, когда я подвел семью к краху. Загородный дом во Флоренции, мои счета в банке на пять миллионов долларов, доля акций в семейной компании – я потерял все. Мне потребовалось полгода, чтобы восстановить честь перед отцом, но его доверие... — я усмехнулся и кончиком языка слизал с губ пару растаявших снежинок. — Его утраченное доверие я не могу возвратить до сих пор.
Отец был в праве ненавидеть меня. Я совершил ошибку и поплатился за это. Но... Но я был его сыном. От своего я бы никогда не отдалился. Если бы у меня была возможность, я бы каждую секунду говорил своему мальчику о любви.
— Возможно, дело в том, что ты с ним не разговаривал? — предложила Дана. В ответ я лишь пожал плечами. — Если люди молчат, они не знают о чувствах друг друга. Ты не понимаешь его, а он тебя, потому что вы не открываете души, — внезапно она оживилась, бодро вскрикнув. — Я знаю, что тебе может помочь, но мне нужны перчатки.
Перчатки?
Лениво открыв сначала один, потом второй глаз я посмотрел в заплаканное лицо Даниэллы. Вся заметенная снегом с головы до ног она улыбалась. Самой лучезарной и яркой из всех улыбок, которые мне только доводилось видеть.
Белоснежка.
Очень красивая.
Я не мог насмотреться на нее.
— Майкл? — забавно щурясь, Дана щелкнула пальцами у моего носа. — Дай свои перчатки, пожалуйста?
Кивнув, я спешно стянул их и передал ей. Девчонка взвизгнула и, подскочив с места, натянула их на свои маленькие ладони.
Я продолжал сидеть, наблюдая за ней со стороны.
Даниэлла зачерпнула горсть снега, сформировала из него снежок, а потом принялась выкатывать его по сугробам. Ее шар становился все больше и больше. Сформировав первый огромный ком, Дана выкатила его на центр и унеслась лепить следующий.
Склонив голову вбок, я прищурился.
Она снеговика лепит что ли?
Боже, дай мне сил. Я трахаю двадцатилетнюю девчонку, которая лепит снеговиков зимой? А еще я что-то говорил Кристоферу из-за того, что он переспал с семнадцатилетней Лилианной Блейк.
Я был вдвое старше, когда ей исполнилось десять.
О, Господи.
Как хорошо, что я не помнил маленькую Дану.
Вскоре она слепила своего снеговика. Он получился не таким большим – всего в два шара для туловища и головы – но таким же уродливым, как и все снеговики. Спелман воткнула ему камни заместо глаз и вокруг «шеи» повязала мой шарф от Армани за тысячу баксов.
На месте его рук появились две корявые палки.
Довольная своей работой Даниэллы улыбалась в тридцать зуба. Запыхавшаяся и слегка растрепанная, как после секса, она остановилась рядом со своим творением и указала на него двумя руками.
— Это называется ЭОТ. Эмоционально-образная терапия, — пояснила она на мой хмурый взгляд. — Ты не можешь говорить с людьми, но свои эмоции тебе нужно выплескивать. Сегодня я попалась под горячую руку, завтра еще кто-то... так от тебя отвернутся все на свете, и ты действительно останешься один.
Эмоционально-образная терапия?
Вот же маленький мозгоправ.
Я поджал губу и скептически посмотрел на ее уродца с моим шарфом. Ничего, кроме жалости, это чудовище у меня не вызывало. Что я должен был с ним делать? Разговаривать?
Отлично.
Завтра Адам Пресли с чистой совести напишет в своей газете, что я спятил и не без оснований, между прочим.
Я протер двумя пальцами глаза и сжал переносицу.
Господи.
— Майкл, иди сюда, — в приказном тоне, как строгая учительница, возмутилась Даниэлла. — Я же пытаюсь тебе помочь!
Нехотя я поднялся со скамейки и приблизился к ней. Дана кокетливо подмигнула мне так, будто не плакала каких-то пару минут назад, и я не накричал на нее за просто так. Эта девчонка была удивительно доброй.
— Представь на его месте то, что гложет тебя изнутри, — Спелман пожала плечами, переводя взгляд на свое «чудовище». — Что угодно. Главное, чтобы это вызывало у тебя негативные эмоции. Представь, а потом пни хорошенько снеговика. Вместе с ним должна разлететься твоя боль.
Отвернув полы пальто, я засунул руки в карманы и хмуро посмотрел на уродца. Его каменные глаза пронзали меня. Я сверлил его взглядом.
У моей боли не было какого-то определенного образа. Эрида лишь спровоцировала ее, но дальнейшее – результат моих ошибок.
Мне представить самого себя что ли?
— Дана, — начал я, но она перебила.
— Майкл? — мисс Спелман вскинула темную бровь.
— Это глупости...
— Ты же не попробовал, — она сложила руки на груди – ее ладошки все еще прятались в моих теплых перчатках: — Из-за такого настроя ты многое упускаешь в своей жизни. Просто попробуй.
Попробуй.
Что ж... ладно.
Сделав шаг ближе к снеговику, я опустил взгляд на его неровную голову и лоскут своего шарфа, торчащий из-под снега, и затем сузил глаза.
Это я.
Тот самый кретин, рушивший собственную жизнь.
Тот самый ублюдок, который обидел сегодня Дану.
Черствый циник, который, раз за разом, заставлял мать стыдиться.
Это я.
Венец всех зол, потому что моя жизнь принадлежала только мне. А я просрал столько лет. Смыл восемь лет своей молодости в унитаз, пока эта сука кутила на мои деньги где-нибудь в теплой стране и трахалась с теми, кто давал ей много больше.
Это я.
Я слегка пнул уродца. Когда от него отлетела небольшая часть, я выразительно посмотрел на Дану.
— Еще, — с улыбкой подсказала она.
Вообще-то мне было его немного жалко.
Замахнувшись сильнее, я нанес удар по туловищу, потом еще и еще. Я молотил обычную кучу снега, но в этот момент как будто отвешивал себе звонкие пощечины.
На меня находило странное облегчение.
Я настолько вошел во вкус, что топтал его с яростным рыком. Мои глаза вспыхнули. В очередной раз отведя ногу, я случайно поскользнулся и потерял равновесие.
— Твою-ю-ю-ю-ю... — земля ушла из-под ног, и я свалился в сугроб. — Мать!
Гребанный снег!
Плюхнувшись на спину, я уставился в грозовое небо. Кроны голых кедров тянулись к самому верху, оледенелые от ветра и беззащитно обнаженные. А снег продолжил сыпать на мои ресницы и лицо... Было жутко холодно, но так хорошо. Впервые, пустота внутри была блаженной.
Я ничего не чувствовал.
Какой же это кайф.
— Тебя одолел снеговик, — захохотала надо мной Дана. — Боже, Майкл, жаль, что я не сняла на телефон твое эпичное падение.
Засранка!
Ей еще смешно?!
Рывком схватил девчонку за лодыжку, я потянул ее на себя. Даниэлла завизжала, принялась брыкаться, но вскоре потеряла равновесие и упала на меня.
— Так было не честно, — отплевываясь от снега и собственных волос заворчала Дана. — Ты сжульничал!
— Теперь и ты выволоклась в снег, маленький доктор, — передразнил я.
Обняв Даниэллу поперек талии, я прижал ее к себе, чтобы девчонка не сбежала. Вот только она и не пыталась. Спелман положила голову мне на грудь и прикрыла глаза – я ощущал ее размеренное дыхание под своими руками. И в такой позе, прислушиваясь к зимней тишине, заметенные белоснежными хлопьями снега, мы застыли, казалось, на целую вечность.
***
Адриана оперировали около девяти часов.
Хвала Небесам, все прошло без осложнений и теперь ему лишь предстоял долгий период реабилитации. Все заново. Заново учиться сидеть. Заново пытаться встать на ноги. Надеюсь, он сможет это сделать.
В этот раз ему установили транспедикулярную систему «Вертекс». Я ничего не смыслил в медицине и в этих чертовых заумных терминах, но, как объяснил нейрохирург, это уменьшит нагрузку на его спинные диски и, возможно, позволит ходить, за счет динамической стабилизации.
Из-за прошлых штифтов его позвонки начинали сращиваться друг с другом – последнее время Ад сидел с трудом из-за адской боли. С такими переломами – части позвоночника и таза – людей вообще парализовало ниже пояса. Ад же чувствовал абсолютно все.
Что ж, это вселяло надежду.
Я вел Бугатти, держа руль одной рукой, и смотрел через лобовое стекло на проплывающие вдоль проезжей части огни светофоров и фонарей. Фары встречных авто пронзали назревающие сумерки, как будто кто-то выпустил сотни сигнальных ракетниц. К вечеру снегопад утих; небо распогодилось и робкие звезды, нескованные хмурыми тучами, выглянули из-за облаков.
В салоне машины тихо играла Right аt Night в исполнении RXLZQ.
Уперевшись локтем в дверцу, я провел двумя пальцами по своим обветренным губам и краем глаза посмотрел на Дану. Она сидела по правую руку от меня, отвернувшись к боковому стеклу – лишь в его отражении я видел ее трогательную улыбку.
Вернувшись с улицы оба замерзшие и промокшие до нитки, все это время мы провели рядом с родителями. Я заранее попросил Дану не афишировать наши отношения, чем бы они там не были.
Недомастер. Недонижняя.
Я уже сбился со счета, сколько правил клуба нарушил рядом с ней.
Адриана в первые сутки после операции поместили в реанимацию – только матери было разрешено посетить его. Я бы остался в больнице на ночь – на всякий случай, все равно в квартире меня никто не ждал – но Дане нужно было домой. А доверять ее такси я не хотел.
От ее близости моя кожа вибрировала.
Было такое ощущение, словно изнутри выкачали весь кислород; каждый вздох давался с трудом, голова немного шла кругом, но это вызывало только блаженство. В «Shame» я наслушался достаточно историй о наркотиках, чтобы с уверенность сказать: так действовал кокаин. В последнее время мне хотелось все чаще и чаще касаться носом ее лилейной плоти и буквально снюхивать этот аромат.
Господи, я и сейчас изнывал от желания прикоснуться к Даниэлле.
— Такая красивая, — пробормотала Дана. Я сфокусировал на ней взгляд, не понимая, о чем речь. — Когда я была маленькая, папа каждый год фотографировал меня под ней. Где-то в старых коробках сохранилась целая куча таких карточек с полароида.
Даниэлла восторженно прильнула к стеклу, водя по нему пальцами, словно вырисовывая очертания чего-то. Я подумал было сделать ей замечание – останутся же отвратительные пятна, даже малыш Сэмми знал, что нельзя пачкать окна в моей машине – однако, так и не проронил ни слова, просто... наблюдая за ней.
Она смотрела куда-то в сторону Дейли-плаза. Туда, где между высокими, каменными небоскребами виднелась пышная рождественская елка.
На лице Спелман отражались блики огней от всевозможных рождественских гирлянд и вывесок; из-за чего ее глаза превратились в разноцветный диско-шар. Черные волосы роскошным водопадом лежали на плечах, так и маня к ним прикоснуться.
Кончики пальцев запульсировали. Неожиданно я вспомнил, как мы трахались в моей машине после того, как сбежали со стадиона. Как ее убийственное тело потело на моих сиденьях... Как ее тугая плоть обхватывала мой член. Как мы кончали в унисон друг другу.
Дана была единственной девушкой, с которой я занимался сексом без презервативов, несмотря на вазектомию.
Я стиснул обеими руками руль – да так, что костяшки побелели – и сделал глубокий вздох, ощущая разрастающуюся волну энергии по всему телу. В паху болезненно заныло.
— А ты ее наряжаешь? — повернулась ко мне Дана и вскинула идеальную бровь домиком.
— Кого? — переспросил я.
— Елку! — рассмеявшись, девчонка указала большим пальцем себе за спину. — Я все это время тебе о елке говорила, Майкл!
Ах, о елке.
Но я по-прежнему не отворачивался, в упор глядя и любуясь чертами ее лица.
Света от приборной панели было достаточно, чтобы озарить часть ее оголенной шеи, белый, искусственный воротник дубленки и пару крохотных родинок в месте изгиба трахеи. Интересно, летом Дану обсыпает веснушками?
Полагаю, они бы пошли ей.
Ей бы все подошло.
В особенности шелка, дорогие меха, украшения... На миг я представил, как бы смотрелись в ее ушах золотые крупные серьги заместо этих простеньких гвоздиков с едва заметными блеклыми бриллиантами. Как бы изумрудная подвеска спускалась кулоном в ее декольте...
Так соблазнительно.
Дана была достойна гораздо большего, чем позволяла самой себе.
— Майкл? — Спелман помахала рукой у моего лица. — Ты тут?
Я усиленно заморгал.
— Да, — закивал я, наконец, очнувшись. — Что ты там говорила?
Даниэлла растерялась. После некоторого замешательства, она печально улыбнулась, вернулась на свое место, облокотившись спиной о сиденье, и посмотрела прямо перед собой.
— Ты меня не слушал, Майкл...
Она обиделась что ли?
О, Боже.
Запрокинув голову, я залился громким смехом. Позади нас раздавались сигналы машин – по всей видимости, светофор загорелся зеленым – но я и не думал трогаться с места. Отстегнув ремень безопасности, я перегнулся к Дане и, нависнув над ней, склонился к уху.
— Просто ты очень красивая, маленький доктор. Такая красивая, что у меня дыхание замирает, — убрав ее волосы с шеи за спину, я провел кончиком пальца по ушной раковине и грязно усмехнулся: — Знаешь, о чем я фантазировал? Как ты обнаженная лишь в одних ювелирных украшениях скачешь на моем члене. У нас еще не было такой позы...
— У меня еще не было такой позы, — шепотом призналась Даниэлла.
Ее щеки застенчиво покраснели, и девушка прикусила нижнюю губу. Я сощурился, не мигая, смотря в ее невинное и вместе с тем такое хитрое лицо. По моим венам разлился огонь. Боже, она точно знала, каким слово распалить меня и довести до состояния полной готовности.
Мой член затвердел, увеличиваясь в брюках.
— Тогда я просто обязан это исправить, — хрипло произнес я, почти касаясь губами ее волос.
— Майкл, — шумно выдохнула Спелман и провела ладонями вверх-вниз по своим бедрам. — Нам нужно ехать. Машины сигналят и...
Мимо нас с воем проносились автомобили, особенно недовольные сигналили. Мы замерли прямо посреди оживленной дороги на Уэст-Медисон, в самом эпицентре бурного потока чикагских машин – однако это беспокоило меня не больше скачка цен где-нибудь в Африке.
— Как ты говорила, — я покопался в памяти, пытаясь вспомнить один из ее заумных мозгоправских терминов. — Сублимация? Я сублимирую свои негативные эмоции.
На самом деле я понятие не имел, что это означает.
Даниэлла прыснула от смеха и вывернулась ко мне навстречу. Кончики наших носов соприкоснулись; мигом ее жаркое дыхание опалило мое лицо и губы. Я обхватил щеку Даны одной ладонью, а пальцами второй провел вдоль четкого контура ее рта.
В горле пересохло от жажды.
Я сглотнул.
— Это не так работает, — тихо поправила Дана, бегая взглядом от моих губ к глазам. — Т-ты немного...
— Плевать, — отмахнулся я и покачал головой. — Ты поняла, что именно я хотел сказать.
Чего именно я хотел.
Опустившись, я поцеловал ее в горло, потом скользнул губами к шее. Я путешествовал ртом по каждому дюйму ее нежной кожи, как изголодавшийся то царапая зубами, то прикусывая, то посасывая. Этот аромат, сладкий вкус, эти ее робкие постанывания...
Даниэлла обняла меня за плечи, прижимая к себе так сильно, что при всем желании, я бы не смог отстраниться от нее.
Однако я и не хотел.
— Нас сейчас арестуют, мы же перекрываем проезжую часть, — после очередного гудка на улице, пискнула Даниэлла.
Подумаешь...
Мои губы пекли от того, с каким напором и упоением я ее целовал. Не знаю, что происходило со мной. Не знаю, к чему все шло. Не знаю, почему мое сердце трепетало... Не знаю, почему мои внутренности завязываются тысячами узлов при одной мысли, что совсем скоро я высажу ее у дома и вернусь в свою пустую квартиру.
Не знаю! Не знаю! Не знаю!
Сбоку вновь раздался сигнал – на этот раз уже громче предыдущего.
Я болезненно поморщился, последний раз чмокнул ее в шею и отстранился. В груди пылало; под кожей происходило самое настоящее короткое замыкание. Из-за гаммы эмоций, пережитых недавно, я был на взводе.
Не глядя на дорогу, я вдавил педаль газа, резко свернул на развилке и, проехав вдоль дороги, притормозил на одной из парковок. Дана только и успела испуганно упереться руками в приборную панель, чтобы не слететь с сиденья из-за моего резкого виража. Я заглушил мотор и уже был готов наброситься на нее, как вдруг заметил вдалеке сосредоточение свежих, ярких красок.
Мне пришлось напрячь глаза, чтобы получше их рассмотреть.
Цветочная лавка?
Серьезно? Прямо на Дейли-плаза? Зимой? Какой сумасшедший будет торговать растениями в мороз, да еще и под открытым небом?
Я отвернулся, однако спустя пару секунд мой взгляд снова вернулся к ларьку. Сердце забилось быстрее, взмыло в самое горло; затаенный трепет охватил каждый клочок сознания. Нахмурив брови, я уставился на цветы, как на чертову летающую тарелку прямо посреди города.
Дана любит...
Н-е-е-е-е-ет.
Я же не собрался? Или собрался? То есть...
Внизу живота заныло. Я сделал глубоких вздох, чтобы подавить это чувство, но оно только усиливалось. Как будто мои внутренности набили раскаленными углями, и помочь избавиться от этого могла только... ее улыбка.
Я хотел, чтобы Дана улыбнулась.
Искренне. Лучезарно. Счастливо.
Она чувствовала себя счастливой, когда была рядом со мной?
— Что? — спросила Даниэлла, заметив мое пристальное внимание.
Я оторопело покачал головой.
Знал бы я сам.
— Жди меня здесь, — бросил я и, подхватив телефон с приборной панели, выскочил на улицу.
Шквалистый ветер тут же ударил в спину; в ноздри бросились запахи загазованности и близости каких-то забегаловок с фастфудом. Расправив воротник пальто – таким образом, чтобы прикрыть уши – я опустил голову и спешным шагом пересек стоянку, а затем и площадь, двигаясь по направлению цветочной лавки.
Снег под моими ногами приминался и хрустел.
Я понятия не имел, зачем делал это. Те самые розы, восемь лет назад не понравившиеся Эриде, стали последним букетом, который я дарил вообще женщине. Цветы для мамы и кузин были не в счет.
Мастер не имел права оказывать знаки внимания свой Нижней, ведь подобное выходило за рамки отношений БДСМ. Поэтому я даже никогда и мысли не допускал...
Черт.
С открытого катка на Дейли-плаза доносились визги. Остановившись напротив лавки, я посмотрел на несколько видов цветов, кое-где припорошенных редким снегом. Там были розы, гипсофилы, лилии... От их многообразия в глазах зарябило. Заведя руку за голову, я почесал затылок.
И что из этого любила Дана?
Боже, я чувствовал себя идиотом.
Наверняка, она сейчас смотрела на меня и недоумевала.
— Сэр? — обратился торговец. — Что вы будете брать?
— Эм-м-м, — я пробегал глазами от одного вида цветов к другим и все никак не мог остановиться на чем-то конкретном.
Розы?
Не слишком ли это банально? Тем более здесь были только красные, а они не ассоциировались у меня с милой и кроткой Спелман.
Лилии?
У них был весьма специфический аромат, что, если Дане не понравится?
Что бы выбрал тот другой Майкл? Как бы поступил он? Мне хотелось сделать ей приятно...
— Соберите в букет по каждому из имеющихся у вас видов цветов, — неожиданно для самого себя кивнул я. — Всех, кроме гвоздик.
Торговец принялся по очереди складывать друг к другу сначала розовые гипсофилы, потом громадные ромашки, обрамлял это все листами папоротника и в самую сердцевину добавлял оставшиеся растения.
Это единственное, что пришло мне в голову. Дана пробуждала во мне целую гамму чувств и эмоций. Я не мог остановиться на чем-то одном, а потому нашел лучшее решение совместить все это воедино.
Оплатив цветы, я попятился обратно к машине. С каждым шагом мое сердце стучало все быстрее и быстрее. Я робел, как самый настоящий мальчишка, впервые позвавший девчонку на свидание. Еще чуть-чуть и поджилки затрясутся.
Господи, какой позор.
Мне вообще-то уже тридцать лет...
Не глядя на Даниэллу сквозь стекла Бугатти, я обошел капот, распахнул дверцу со стороны водителя и юркнул в теплый салон. От резкой смены температур мои щеки запекли.
Развернувшись, я протянул Спелман огромный букет.
— Цветы? — ахнула девчонка. Глаза Даны распахнулись по пять копеек. — Боже, Майкл...
С особой нежностью она приняла мой подарок. Я проследил за ее взглядом, ласкающим каждый свежий бутон цветка, за ее пальцами, оббегающими каждый влажный лепесток... Умиленно прищурившись, Даниэлла зарылась лицом в бутоны.
— Мне никогда не дарили цветов, — прошептала Спелман. Затем она слегка вскинула подбородок и посмотрела на меня – ее глаза очаровательно блестели: — Спасибо. Это очень красиво.
Не так красиво, как ты.
— Я пока не определился с чувствами к тебе, маленький доктор, — для чего-то пояснил я. Подняв ладонь я коснулся ладонью ее подбородка и стер с него влажную капельку снега. — Они такие же многогранные, как и этот букет. Злость, страсть, похоть, нежность, — говоря, я по очереди указывал на определенный бутон, выражающий эту эмоцию.
Лилии. Розы. Астры. Ромашки...
Подавшись вперед, я мимолетно коснулся губами ее лба и устало прикрыл глаза.
— Проведи эту ночь со мной? — в надежде протянул я. — Просто поспи рядом? Я боюсь возвращаться во мрак своей квартиры. Мне страшно, что утром я проснусь прежним холодным и черствым Мастером.
— Но только если ты продолжишь быть таким же милым, — рассмеялась Дана и бросилась ко мне на грудь – ее разноцветный букет зашуршал между нами.
Когда я дотрагивался до нее, мне казалось – нет ничего неосуществимого.
Даниэлла пробуждала во мне какие-то новые, странные чувства. До нее я думал, что уже знал любовь, привязанность, страсть... Думал, ведь на деле все обстояло иначе.
Или прошлое – вымысел, или настоящее – искусная симуляция.
Возможно, я просто изголодался по человеческому теплу. Возможно, Дана просто подвернулась под руку моей израненной душе. Однако, как бы там ни было, я не мог отрицать, что меня тянуло к ней. Нас обоих отравило прошлое, но вопреки чертовой судьбе, мы нашли друг в друге тот самый антидот...
Подчинение стало нашим лекарством.