Глава 32
Майкл Эллиот Сэндлер
Дыхание паром вырывалось изо рта.
Я упирался локтями в колени и, не поднимая головы, смотрел на залитые светом окна хосписа «Martlet». За плотной стеной бурана они казались нарисованными тусклыми звездами. Крупные хлопья снега пронизывали их мерцание, растворяя его в дымке утренней темноты. Время перевалило за девять часов, однако на улице из-за низких туч до сих пор было сумрачно.
Сжав в кулаке брелок от своей Бугатти, я накрыл его другой ладонью и опустил глаза. На ресницы тут же свалились снежинки, потом еще и еще... Шквалистый ветер резал щеки и проникал под кожу тысячами ледяных иголок.
Мои нос и губы, застывшие от холода, едва шевелились.
Прошло, наверное, минут сорок с тех пор, как я приехал сюда. Адриану назначили время операции на полдень – родители, наверняка, уже были рядом с ним в палате, а я все никак не мог набраться смелости, чтобы подняться к брату и улыбнуться. Я просто сидел на одной из лавочек у входа, словно мои ботинки примерзли к толще сугробов, и не мог сдвинуться с места.
Каждая его операция давалась мне с трудом.
Наверное, даже тяжелее, чем самому Аду.
Ведь все это нескончаемое время, он находился в состоянии наркоза, а мы нет... За первые двенадцать часов, пока его оперировали в день трагедии, я скурил двадцать пачек Ричмонд, намотал порядка тысячи кругов у больницы и столько же раз, если не больше, упомянул Господа.
Ради брата я был готов поверить хоть в Зубную Фею.
Мне было одиннадцать, когда мама дала подержать этот крошечный орущий сверток с маленькими ручками и ножками и похожими на мои зелеными глазами. Помню, как сейчас: я обнял его, и Адриан перестал плакать; он пригрелся на моей груди и уснул, а я пообещал самому себе, что так будет до конца наших дней.
Возможно, последние восемь лет мы были не так уж и близки, но я любил его...
Их всех.
Из моей груди вырвался гортанный стон. Я уронил лоб на свои руки и судорожно втянул носом колючий, декабрьский воздух. Снег с тихим шорохом заметал мое кашемировое пальто и волосы.
Этот Майкл сейчас – не я. Этот другой, обезумевший от боли и одиночества человек, был обречен провести остаток своих дней в объятиях ошибок и скорби, но я... Я не хотел этого.
На самом деле, такое существование было самым худшим моим кошмаром.
Удивительно, что я понял это только рядом с Даниэллой. Совершенно обычная девушка, которую сначала я принял за призрака своего прошлого, смогла отыскать в моей душе осколки меня самого...
И, находясь рядом с ней, я оттаивал.
Вчера мы не вернулись обратно на матч. Вместо того, чтобы избежать нотаций со стороны матери и поступить, как следовало бы хорошему брату, я просто усадил ее в свою машину и отвез домой. Всю дорогу Дана вела себя тихо, как мышка, но стоило ей уйти, я ощутил тяжесть настоящего... молчания.
Тот робкий огонек, который она укрывала собой от беспощадной бури, угас.
Я вновь начал превращаться в «Гринча, чью душу похитили гремлины».
Рассмеявшись, я протер кожаными перчатками лицо и стиснул двумя пальцами переносицу.
Боже, какая нелепость.
При мысле о Дане мои губы растянулись в улыбке.
Возможно, стоило увести ее в свою квартиру вчера. Жаль, что я подумал об этом, когда уже отъехал от ее дома. Будь у меня возможность перемещаться во времени, я бы вернулся вспять и встретил утро внутри ее киски.
Дана заставляла меня желать таких простых вещей, на самом деле. Будь то объятия или обычная дружеская болтовня. Я так долго кричал в пустоту. Я так долго ходил на поводу у собственной тени, что забыл: каково это быть человеком. Эрида отняла у меня самое ценное: надежду.
Но Даниэлла, каким-то чудесным образом, смогла вернуть ее.
И я пока еще не понял, что это сулило мне. Крах всего сущего или благословение свыше.
Посмотрим, так ли она отличалась от своего воплощения.
От Эриды...
Я провел кончиком языка по внутренней поверхности зубов и потянулся за пачкой сигарет. Замерзшие пальцы одеревенели и едва шевелились – моя ладонь нырнула в тепло бокового кармана пальто.
Выкурю одну и поднимусь к Аду. Не могу же я, в конце концов, просидеть на морозе целый день? Я нужен ему.
А мне нужно перестать быть трусом.
Я сунул коричневую Ричмонд в рот и достал металлическую зажигалку. Каждое движение моих рук сопровождалось скрипом кожаных перчаток. Вокруг ходили люди – из-под их ботинок раздавался хруст снежного одеяла – а на парковку пребывали все новые машины.
Из металлического уздечка вырвался оранжево-красный огонек. Я поднес Зиппо к лицу – горячее дыхание инферно согрело нос – и уже практически подкурил, когда услышал милое:
Фить-фить-фить... Фить-фить...
Убрав палец с затвора, я повернул голову в сторону звука. Малыш в синем комбинезоне со смешными медвежатами оторвался от матери и подбежал к высокому сугробу втрое больше него самого. Крохотными ладошками – клянусь, я мог уместить его ручки целиком в рот – он зачерпнул немного снега, сформировал из него шарик и подбросил...
Белоснежный фейерверк, будто конфетти, рассыпался над его головой. Мальчик восторженно засмеялся; на его красных от мороза щеках появились ямочки.
Я достал сигарету изо рта и раздавил ее в кулаке.
Дым мог полететь в его сторону – незачем детям дышать этой гадостью.
С улыбкой я продолжил следить за ребенком.
Он чертовски сильно напоминал Самюэля – сына кузины Тиффани. Только нашему крохе было уже два, а ему не больше годика. Неожиданно я вспомнил обо всех вечерах, когда избегал его. Когда не брал племянника на руки, хоть он ко мне тянулся, и упускал столько возможностей услышать из его уст забавное «Майл».
Сэм с трудом выговаривал букву «К». Поэтому Кристофер стал «Листафел», а тетя Катрина – «Аиной».
Спазм овладел моими внутренностями. Сердце как будто засунули в блендер и включили на полную мощь.
Малыш продолжал копошиться в снегу и с аукающим криком убегать от матери. Поднявшись со скамейки, я отряхнул свою одежду и направился к дверям больницы. Буря свистела в ушах. Пригибая голову, я быстро пересек передний дворик «Martlet» и, оказавшись под аркой навеса, выбросил в урну смятую сигарету.
Получится ли у меня наверстать упущенное? Я зарекся иметь собственных детей, но что мешало отдать всю свою любовь племянникам? Пока у меня был только Сэмюель – я мог начать с него. Если не отец, то хотя бы замечательный дядя.
Восемь лет достаточный срок, чтобы начать все с нуля.
Мне просто нужно было попытаться...
Я прошел внутрь через автоматические раздвижные двери. Мощный поток теплого воздуха ударил в лицо – мне пришлось зажмуриться из-за рези в глазах. Холл встретил тишиной. Где-то в отдалении проигрывался детский мультик – я не мог по звуку определить какой – и эхом проскальзывал чей-то шепот.
Медсестра за стойкой, едва повернув голову в мою сторону, снова вернулась к своим делам. В фойе из одного коридора в другой пробегали доктора в темно-бордовых комбинезонах, вслед за ними сновали хлопки дверей.
Стянув с рук перчатки и спрятав их в карман, я поднес сложенные ладони ко рту и подул на них, чтобы согреть. Кожу защипало – наконец, я почувствовал кончики собственных пальцев.
Больница «Martlet» открылась много лет назад в честь десятилетия фонда Тессы Блейк. За все время своего существования хоспис спас столько детских жизней, что и не счесть. Его спонсировали многие благотворители, в том числе и наши семьи, поэтому каждый ребенок получал лечение совершенно бесплатно.
Продвигаясь к лифтам, я скользил взглядом по идеальной планировке здания, по роскошной мебели и светло-желтым стенам, с изображением множества застывших в полете ласточек. От помещения к помещению казалось, что птицы следовали за тобой, повисали в воздухе и ни на секунду не замирали – рисунок завораживал.
Я нажал на кнопку «вызова», дождался, пока лифт остановится и зашел внутрь. Когда я выбрал на панели «седьмой этаж», двери сомкнулись, и кабина пришла в движение.
Адриану уже было девятнадцать, однако мама все равно настояла на том, чтобы его оперировали именно в этом медицинском центре. Благодаря реабилитологам «Martlet» брат вообще мог сидеть. В государственных клиниках только пожимали плечами, а перелеты в Израиль или Швейцарию в его состоянии были запрещены.
Как и тогда, сейчас мы все надеялись лишь на чудо.
Лифт остановился с отчетливым «дзынь». Выходя из него, я на ходу расстегнул пальто, а потом снял его и повесил на изгиб локтя. В конце длинного коридора, у автоматов с кофе, виднелась высокая фигура отца в темно-сером костюме.
Я фыркнул и, хмурясь, насупился.
Каждый раз, когда мы сталкивались, происходила какая-то драма.
Ставлю тысячу баксов, что он не упустит возможность отчитать меня из-за опоздания. Они с матерью не знали, что я всегда находился поблизости, просто не всегда мне хватало сил прийти.
— Привет, — обронил я, поравнявшись с отцом.
Папа достал из автомата пластиковый стаканчик с кофе и, помешивая его белой палочкой, посмотрел на меня. Его брови застыли над хмурыми зелеными глазами.
— Мама звонила тебе...
— Да, я знаю, — кивнул я. Телефон несколько раз вибрировал в кармане, пока я сидел на улице. — Я не успевал поднять.
— И не успевал перезвонить, по всей видимости, — пожав плечами, в ответ бросил он и отпил немного кофе. — Хотя бы сегодня ты мог проявить побольше любви, Майкл. Ну, или притвориться.
Притвориться.
Он произнес эти слова настолько печально, что в моей груди сжалось. Не заметно для него я сцепил кулаки и отвел взгляд в сторону. Возможно, я очень редко говорил им о своей любви, но это не значило, что ее и вовсе не было.
Я любил их.
Просто не показывал.
Больше не мог показывать, потому что любое проявлении заботы или нежности принимал за свою слабость. Я не открывался никому все эти восемь лет, да и вряд ли бы сумел это сделать.
— Куда ты вчера ушел с матча? — нарушил молчание отец.
Он отошел к стене и присел на мягкий кожаный диван. Напиток в его стаканчике источал соблазнительную струйку пара. Мои губы внезапно стали горькими, и я облизал их. Черт, мне так и не удалось покурить. А еще я не завтракал и не отказался бы сейчас от огромного бургера или сочного куска стейка.
Наверное, я был единственным холостяком, который так и не научился готовить.
— У меня были важные дела, — отмахнул я, поглядывая в сторону больничной палаты брата.
Полагаю, мама была рядом с ним?
— Настолько важные, что ты не удосужился поздравить Кристофера с победой? — правую сторону щеки обожгло, даже не оборачиваясь, я знал, что он смотрел на меня.
Усмехнувшись, я скрипнул зубами.
Только мой отец каждым своим словом мог завуалированно назвать меня никчемным сыном.
Браво.
Возможно, держи он свой язык за зубами, мы могли хотя бы находиться рядом друг с другом.
— Да, папа, даже у меня могут быть важные дела, — едва подметил я.
— И это девушка? — с улыбкой полюбопытствовал отец.
Какого...
С моего лица сошла краска. Я резко обернулся к нему и злобно сузил глаза. Внутри закипело от ярости. Если бы он не был моим родителем, я бы с удовольствием врезал ему за эти слова!
Девушка.
Значит, в его глазах я до сих пор оставался бесхребетном идиотом? Что бы я не делал, это не могло искупить вину перед ним. Так зачем же, мать его, я тогда вообще старался?
— Одни из тех важных дел, о которых тебе знать необязательно, — мои губы презрительно дрогнули, когда он поднял на меня усталый взгляд, — папа. А сейчас, извини. Выбирая между тобой и братом, я, безусловно, предпочту общество Адриана.
— Майкл, ты не так все понял, — протянул отец, вот только меня уже рядом не было.
Развернувшись, я оставил его за спиной и приблизился к больничной палате Ада. Благодаря круглому окошку в двери, я мог разглядеть все происходящее по ту сторону. Брат – уже переодетый в зеленую сорочку – сидел на постели. Мама располагалась рядом с ним, на краю койки, и что-то бурно рассказывала – судя по их улыбкам, о хорошее. Изредка Адриан хохотал, а мама тянулась к нему и обнимала.
Только мы с братом знали какой по-настоящему ласковой она могла быть. Моя мамочка, которая держала в страхе всю семью, дома корчила смешные рожицы и не упускала возможности потискать нас маленьких. На праздники вместе с нами надевала обручи с оленьими рожками, а в Хэллоуин рядилась Кровавой Мери, не стесняясь кричать соседям «сладость или гадость».
— Доброе утро, — с нежностью протянул я, входя в палату.
Мама тут же повернулась через плечо и стрельнула в меня голубыми глазами. Ад отсалютовал и потянулся за ведерком с ледяной крошкой – перед операцией ему не разрешали пить.
— Наконец-то, твой старший брат, Адриан, выбрался из-под снежных завалов, — с издевкой рассмеялась мама.
Ха-ха, очень смешно.
Я лишь закатил глаза на ее высказывание и присел в одно из кресел недалеко от койки брата. На тумбочке у плазменного телевизора стоял огромный букет ярких подсолнухов – среди серовато-лиловых стен они выглядели лучиками солнца.
Вэлери.
Это точно ее рук дело. Она обожала цветы и все с ними связанное.
— Санта подвез меня, — пошутил я. — Санта и его олени, ага.
— Санта при любом удобном случае сбросил бы тебя в Мичиган, Майкл, — мама выгнула идеальную черную бровь. — Сколько раз за последние восемь лет ты нарядил елку?
— Ноль...
— У меня плохие новости, малыш, ты не получишь подарок в Рождество, — категорично заявила она.
Резво спрыгнув с постели, мама поцеловала меня в щеку и направилась к выходу. Все это время, хохоча, брат похрустывал льдом, зачерпывая ложкой все новую его порцию.
Когда за родительницей захлопнулась дверь, я пересел ближе к Адриану и с особой теплотой и любовью осмотрел его. Вчера на стадионе, среди хаоса и царящей атмосферы драйва он горел, а сейчас лишь отражал остатки дыма от пепелища собственной мечты.
Мне было его так жаль.
Я знал, что такое жить фантомными надеждами.
— Ну привет, Живая Сталь, — вспомнил я его слова Дане на стадионе. — Готов к очередному внедрению металла?
— Всегда готов! — подмигнул брат и бросил беглый взгляд мне за спину, проверяя вышла ли мама.
Затем, передав мне лед, он попытался лечь в постель. С губ Адриана срывались хриплые стоны – кровать едва слышно поскрипывала из-за его манипуляций. Боль в спине была настолько сильной, что он едва мог шевелиться.
Переставив ведерко на столик, я опустил его подушку ниже, а потом взяв за руку, помог занять более-менее нормальное положение.
Тяжело дыша, Ад прикрыл глаза. Его пальцы, сжимающую мою ладонь, побелели.
Только рядом друг с другом мы могли быть настоящими.
— Обезболивающее? — прошептал я.
— Они вводят мне наркотики, Майкл, — упрямо покачал он головой; каждый мускул лица Ада задрожал от сдерживаемых слез. — Гребанные наркотики! Я и так под морфием совершил кучу ошибок!
Совершил под морфием кучу ошибок?
Все еще держа брата, я осторожно присел рядом с ним. До скрежета стискивая челюсть, я беспомощно наблюдал за его страданиями. Год. Целый год. Сколько еще он будет мучиться?
— Уверен, ты совершил ошибок не больше моего, — хохотнул я, чтобы разрядить обстановку. — В моей жизни их достаточно, что оправдать отцовское «непутевый Майкл».
— Он не говорил так, — приоткрыл один глаз Адриан.
— Но думал, — парировал я.
— Ты безнадежен...
Я рассмеялся, жалея, что не мог, даже в шутку, ударить этого мелкого засранца. Он никогда не занимал чью-то сторону в ссоре, но, так же, как и отец, не упускал возможности пожурить меня.
Ему я прощал подобное.
Хоть кто-то же должен быть голосом моей совести?
— Майкл, я... — Адриан еле кивнул на прикроватную тумбочку. — Забери стихи на время операции. У тебя они будут сохраннее и, если что-то...
— Закрой рот, — прошипел я.
Он, серьезно, собирался сказать о смерти?
Черта с два, ясно?
Я старший, значит, умру раньше него – специально, чтобы брат пострадал над моей могилой.
Мелкий придурок.
— Послушай, — он стиснул мои пальцы настолько крепко, насколько мог. — Если что-то пойдет не так, я хочу, чтобы ты вернул ей стихи. Я поступил жестоко с Шеррил. Я... — Адриан поморщился и надавил двумя пальцами на глаза, чтобы остановить собирающиеся слезы. — Я до сих пор вспоминаю ее заплаканное лицо. Я помню каждое ее слово, которое она сказала мне в то утро. Помню запах ее аэрозоля и... Она такая маленькая, Майкл. Я не могу отделать от мысли, что сломал ее.
Шеррил.
Девочка из его школы. Все, что я знал: она была младше него на три года, писала великолепные стихи и... влюбилась в того, кто разбил ей сердце. В Ада, в моего брата. Все произошло год назад, оседая тайнами, будто цианидом, в нашем прошлом.
— Ты не виноват, — бегая взглядом по его лицу, прошептал я. — Ты был сломлен, Адриан. Что бы не произошло тем утром, твоей вины нет.
— Я просто, — по его щеке скатилась прозрачная слеза. — Мне так жаль. Она была моим другом. Она была моим маленьким другом, а я... Я ненавижу себя за это. Я ненавижу себя!
Мне было прекрасно известно, что он чувствовал. Как будто ты рухнул с обрыва, но повис в невесомости, не достигая земли и не в силах подняться обратно. Неизбежность. Скованность. Обреченность. Отчаяние.
Паника...
Я хотел хоть как-то еще поддержать его, но не мог найти правильных слов. Некоторое время мы провели в молчании. Брат перестал плакать; его ледяная, бледная ладонь до сих пор согревалась в моей.
Неожиданно со стороны холла раздались вопли. Все ближе и ближе, больше похожие на скандирование, они настигали палату. Среды всей этой какофонии я уловил лай Кристофера.
— Легенда номер пятнадцать! — кричал хор голосов.
— О, Боже, — сдавленно простонал Адриан, заходясь надсадным хохотом. — Эти звери и сюда добрались.
Я рассмеялся и прежде, чем его футбольная команда успела залететь в комнату, выудил из верхнего ящика тумбы стопку разглаженных листов. Десятки маленьких кусочков разорванной бумаги были склеены скотчем, как пазл какой-то замысловатой картины.
Чтобы собрать этот шифр мне пришлось копаться в мусорке, между прочим – вот насколько хорошим братом я был.
Задержав взгляд на первой строчке одного из стихотворений Шерри, я аккуратно сложил листы и спрятал их во внутренний карман пиджака.
Пепел душ.
Что бы это не значило, оно звучало чертовски красиво.