Глава 28
Майкл Эллиот Сэндлер
По комнате разносился тихий плачь. Тонкий, едва различимый, похожий на мяуканье котенка... Этот вой замолкал всего на пару секунд и потом вновь появлялся.
Так душераздирающе.
Ледяная рука озноба сжала мое сердце; мурашки пробежали по спине.
Холодея от ужаса, я поднялся с постели и осмотрелся по сторонам. Комнату заволокла странная дымка, похожая на рассветный туман. Тусклый свет канделябров едва просачивался сквозь плотную завесу. Я протянул руку перед собой, и она тут же по локоть утонула в воздухе.
Однажды я видел подобное.
Такое же густое, молочное облако ранним утром укрывало лавандовые поля в провинции Люберон. Много лет назад тот другой, счастливый Майкл провел там целое лето рядом с девушкой, которую, как ему казалось, он любил.
Эрида обожала то место. На свадьбу я хотел подарить ей ключи от особняка в этом районе.
Наше французское шале.
Мои внутренности стянулись тугим узлом. Неожиданно легкие словно уменьшились в размере, и я начал задыхаться. Пол уходил из-под ног.
А плачь все продолжался.
Он звучал отовсюду и в то же время нигде: из душевой, коридора, из-под кровати и, даже, из моей собственной груди. Я никак не мог определить его источник. Однако почему-то сразу понял... плакал ребенок.
Адриан звучал похоже, когда был совсем крошечным.
Смутное беспокойство зародилось в груди. Невольно я стиснул кулаки и, одержимый инстинктами, ринулся прямо в таинственное зарево. Густой холод обволок мое тело. Щурясь, чтобы хоть что-то разглядеть, я брел вперед – и с каждым шагом крик становился все громче и печальнее.
Меня выворачивало наизнанку.
Где-то там просил о помощи ребенок, а я не мог его найти. Все метался, метался среди бесконечного пространства и ничего не видел. Уже второй малыш надеялся на меня, но и его я подводил.
И так было со всеми дорогими мне людьми. Сначала я не смог уберечь сына. Потом брата. Потерял доверие отца. Разочаровал мать. Отдалился ото всех, настолько, что двухлетний племянник даже не узнавал меня.
Я стал изгоем по собственной воле. Я бежал, но больше, чем кто бы то ни было нуждался в любви. Я хотел ее. Боже, как же сильно я хотел, чтобы меня любили...
Однако, вместе с тем, и остерегался этого.
Любовь причиняет боль. А я устал хоронить свое сердце.
— У-а! У-а! У-а! — завывал малыш. — У-а!
Волосы на затылке встали дыбом. Стиснув челюсть, я выставил вперед теперь уже две руки и попытался нащупать хоть что-то. Мои пальцы касались воздуха. Я отошел в сторону, снова упрямо ощупал пространство, сделал шаг перед, затем назад...
— У-а! У-а!
Черт!
Я скрипнул зубами и от бессилия схватился за голову. Морозная испарина покрывала мои лоб, шею и спину... Кожа пекла, словно ее сдирали заживо.
Где же он? Почему так сильно плакал? Почему я не мог найти его?
Внезапно впереди промелькнул луч света – небольшим солнечным зайчиком он рассеял мглу и бесследно растворился в пустоте. Не раздумывая, я бросился к нему сквозь бесконечную пропасть. Мои мышцы гудели из-за напряжения. Сердце колотилось как сумасшедшее из-за мощного всплеска адреналина.
— У-а! — все ближе. — У-а!
Теперь ребенок плакал совсем рядом.
Это придало мне сил. Я ускорился, и в этот момент очередная вспышка, озарившая помещение, ослепила. Прикрыв лицо руками и зажмурившись, я не переставал идти. В считанные секунды вакуум вокруг меня сменился... просто тишиной.
Кажется, где-то там, за окном, шумел город: пищали светофоры, машины сигналили друг другу... Ветер протяжно подвывал в трубах вентиляции. Но все это было далеко. За пределами квартиры и уютной детской комнаты.
Я стоял посреди спальни, в своей квартире на Ист-Уэкер-Драйв. Под моими ногами стелилась все та же пыльная строительная клеенка. На стенах кое-где выцветали крохотные фигурки из краски... Только сейчас колыбель не валялась бесполезной грудой на полу, а стояла собранная в центре комнаты.
Ее укрывал красивый синеватый балдахин.
— У-а... — совсем тихо позвал малыш.
Ребенок.
Мое сердце рухнуло куда-то вниз живота. Не веря своим глазам, я завертел головой по сторонам в поисках его родителей или няни... Кто-то же должен был присматривать за маленьким? Однако я так никого и не обнаружил.
В груди заныло из-за адской тоски.
Настороженно я двинулся вперед, приблизился к постельке и коснулся пальцами тонкого ситцевого балдахина. Вдруг в воздухе разлилась звонкая песенка – словно кто-то открыл шкатулку с сюрпризом. Присмотревшись, я заметил под покрывалом движение колыбельки с машинками.
Колыбельная.
— Привет, — улыбнулся я. Мой голос дрожал от эмоций. — Привет, хороший мой.
В ответ кроха зашевелился, издавая радостный аукающий звук. Кроватка затряслась, чуть заскрипев колесиками по полу. Маленький потянул ко мне согнутые кулачки и забарабанил ножками по матрасу.
Его плачь сменился восторженным смехом... рядом со своим отцом.
— Эй, я здесь, — через силу прошептал я. — Папа рядом...
Господи.
И я не выдержал. Крупные, жгучие слезы выкатились из моих глаз, рухнули на щеки и полились по всему лицу. Содрогнувшись, я заплакал, не в силах поверить в свое счастье. Сладкая боль стрелой пронзила мои внутренности.
Все это было сном? Он родился, да? Я встретил его, как и ожидал... Я надел на него ту распашонку...
Невесомо проведя ладонью по шелковой занавеске, я осторожно – чтобы не напугать мальчика – сдернул ее и...
Уставился в пустоту.
Вместо ребенка внутри лежала записка – на ней чернели филигранные буквы.
— Маркус Сэндлер, — прочел я вслух.
Маркус... Сэндлер. Мой сын. Мой мальчик.
Мой мальчик...
Все стены разом обрушились на меня. Не устояв под тяжестью собственной боли, я свалился на колени перед кроваткой, уронил голову на ее манеж и стиснул челюсть. Из моего горла вырвался крик. Затем еще и еще... Громкий, отчаянный, пробирающий до дрожи. Мои плечи сотрясались от агонии.
Я горел без конца все эти восемь лет.
А в комнате так и продолжала играть призрачная колыбель, укачивая лишь пустоту...
Я проснулся с судорожным вздохом. Мои шея и грудь покрывались раскаленным потом. Проведя рукой по заспанному лицу, я стиснул волосы на макушке и открыл усталые глаза. Мышцы в теле как будто отлили из свинца. Тяжелая голова парила в невесомости.
Опять кошмар.
У меня было много времени, чтобы привыкнуть к ним. Первые два года я подумывал над снотворным, но потом смирился и... воспринимал их как должное. Они укрепляли мою броню. Воспоминания, тоска и осознание того, что ничего бы этого не случилось, не встреть я однажды Эриду, превращались в тысячи стальных нитей, оплетающих мое сердце, душу и плоть.
С помощью них я закрылся от всего мира в целом.
По инерции потянувшись за телефоном к прикроватной тумбочке, я нащупал пальцами лишь холодную, кованную ножку торшера. Мои глаза округлились; я начал вспоминать все произошедшее накануне: игру, порку, наш с Даниэллой секс и...
Я позволил ей уснуть рядом со мной.
Эта мысль вколотилась в мой гребанный мозг гвоздем. Сглотнув солоновато-сладкий привкус – такой была ее кожа, когда я скользил по ней ртом – я глубоко вздохнул и перевернулся на бок.
Дана спала, лежа на животе и положив руку на подушку ладонью вниз. Шелковая простыня прикрывала ее попу и часть спины, туго обворачивалась вокруг талии и очерчивала вершинки соблазнительных сосков.
Ее черные, смоляные волосы разметались по хрупким плечам и белому постельному белью. Манящие розовые губки сейчас были прикрыты из-за размеренного дыхания. На ее лице сияла самая счастливая во всем свете улыбка.
В воздухе витал прекрасный аромат женского тела, чистого постельного белья и... нашей страсти. Вопреки всему мой пах снова заныл; я ощутил, как член натянул простыню.
Такая красивая.
Даниэлла была похожа на снежинку среди морозной вьюги, по воле случая упавшую на мою ладонь. На фоне ее лилейной кожи выделялись накрашенные, пушистые ресницы, и губы... Боже, эти наливные губы, сейчас такие мокрые и блестящие.
Мои пальцы заныли от желания прикоснуться к ней. Я приподнялся, уперевшись на локоть, и продолжил смотреть на нее. Дана замерла; только ее вздымающая грудь доказывала, что она была живым человеком, а не восхитительной куколкой.
Я позволил нам уснуть вместе. Я позволил себе заботливо укрыть ее, положить под голову подушку.
Я настолько лишился памяти после нашего охренительного секса, что и на секунду не подумал о том, чтобы встать и уйти. Мне было хорошо. Она единственная женщина, которая настолько утоляла мою страсть. Даниэлла принимала каждое мое предложение. Мало того, она получала от этого удовольствие.
Мне не нужно было осторожничать, сдувать с нее пылинки или долго и изнурительно склонять на свою сторону.
Словно мы с ней были вылеплены из одного теста, и то, чего жаждал я, уже тревожило ее душу.
Клянусь, у нее самая восхитительная попка из всех, в которых я побывал.
Дана.
Я протяжно выдохнул, до сих пор ощущая этот ни с чем несравнимый кайф. Мышцы пресса все еще сокращались; липкое удовольствие покрывало мою кожу.
Так и не дотронувшись до нее, я сбросил простынь и присел на постели. Мои ноги свисали и касались ледяного пола. Тусклый свет отбрасывал тени на мебель, в том числе и на груду разбросанной по комнате одежды.
Мы даже свет не выключили. Как и она, я мигом отключился.
Со стоном я стер пальцами пот со лба и покачал головой.
Это просто алкоголь.
Я выпил больше своей нормы. Не стоило этого делать рядом с ней, тем более в клубе во время игры. Мне чудом удалось выиграть, учитывая, что на карты я посмотрел все пару раз. Я начинал пускать все на самотек и полностью отдаваться влечению.
Снова.
Снова...
Я встал, собрал свою одежду и быстро натянул штаны, спрятав не до конца эрегированный член. Мои движения все еще были замедленными; во рту жутко сушило. Я неустанно тер глаза, пытаясь избавить от алкогольной дымки в них.
Этого больше не повторится.
Я не мог позволить себе терять голову. Мастер. Нижняя. Доминант и его сабмиссив. Мне не нужна была она. Не нужно ее сердце, ее мечты и ее боль. Дана не принадлежала мне, да и я не хотел этого. Еще пару встреч, и она отправится искал свою судьбу, а я так же останусь здесь, среди всего этого дерьма.
Мне не нужна Дана. Только умелая шлюха в ней, которая трахала меня, как механического быка на ярмарке.
Да...
Я продел руку в рукав рубашки и грязно ухмыльнулся.
Ох, она так сладко трахалась. Маленькая похотливая девчонка, которой был нужен только мой член и... деньги. Она ничем не отличалась от них всех. Не взяла в первый раз, значит просто набивала себе цену и готовилась сорвать целый куш. Ей было мало десяти тысяч или ста. Маленькая сучка Спелман хотела всего.
От этих похабных мыслей мой желудок совершил сальто. Я скривился, сглатывая отвратительный привкус желчи. Каждый фут плоти завибрировал, словно на меня вывернули ведро с дерьмом. Я едва сдерживал рвотный позыв.
Я знал, что она не такая.
Невинная – да. Одинокая, смелая, храбрая, но ни в коем случае не меркантильная, лживая дрянь. Однако, мне было проще, если я думал об этом.
Даниэлла – просто очередная шлюха.
Всего лишь тень...
Застегнув жилетку, я накинул на плечи пиджак, пригладил растрепанные волосы и направился к двери. Пока я шел спиной к ней, мне невообразимо сильно хотелось обернуться. Не знаю, просто взглянуть на нее. А еще лучше забраться обратно в постель, расставить ее ножки и снова трахнуть.
Положив ладонь на дверную ручку, я опустил ее до щелчка и прикрыл глаза.
Дана просто номер сорок пять – в ней нет ничего особенного.
И я вышел в коридор.
***
Экран телефона показывал шесть утра. Значит, мы провели практически всю ночь вместе. Заблокировав дисплей, я спрятал его обратно в карман и спешно сбежал вниз по лестнице. Судя по отсутствию голосов и громкой музыки, «Shame» уже спал. Это место оживало с закатом солнца и затихало после четырех утра.
Грегс – гребанный Дракула.
Иронично.
Спустившись в основной зал, я пересек огромный – сейчас пустующий – холл и остановился около барной стойки. Персонал подметал полы и вычищал столики после вечеринки. Уборщицы суетились с огромными тележками всякой химии, а охранники переместились на диваны в лаунж-зоне. На танцполе все еще игриво танцевали пару пьяных стриптизерш.
Я положил руку на мраморную стойку и кивнул бармену:
— Столичной.
Мужчина тут же отошел к стеллажам, подхватывая с полки запечатанную бутылку водки. От похмелья раскалывалась голова. Все, чего я хотел – вернуться домой и поспать хоть еще немного.
Завтра... уже сегодня должна была состояться встреча директоров с гребанными отчетами, но я не собирался приходить на нее. К черту. В этот месяц я принес компании выручку в несколько миллионов долларов. Разве я не мог позволить себе выходной?
Бармен поставил передо мной стакан. Не глядя, я опрокинул порцию выпивки и застонал, когда спирт обжог гортань. Теплая волна разлилась в желудок; по моим рукам пробежали мурашки.
Дана.
Нет, я не хотел возвращаться к ней.
— Доброе утро, красавица, — хмыкнул дядя за моей спиной - его хриплый голос я мог узнать из тысячи походих. — И как тебе не стыдно проводить ночи в номерах отелей? Что бы на это сказал твой отец?
Он бы закатил глаза и сказал, что я поступил не по-христиански.
Как будто мне было дело до Бога и всей этой религиозной ерунды.
Я хмыкнул и проглотил еще одну порцию водки.
— Она настолько хороша?
Грегс остановился напротив меня и облокотился локтем о барную стойку. Его голубые глаза были наполнены озорными искрами. Несмотря на то, что дядя улыбался и, как всегда, подшучивал надо мной, я разглядел следы усталости на его лице.
Видимо, он снова работал с документацией?
Последние лет десять он решил вести легальный бизнес и теперь возился со всеми этими налоговыми декларациями и прочей ерундой, естественно, пропуская мимо них выручку от торговли оружия, наркотиков, шлюх... и чем он там еще занимался.
Грегори не был порядочным американцем. Я не оправдывал его, но и не осуждал. Мне было плевать кем он являлся за стенами нашего дома, ведь в них он был моим дядей.
В наших венах текла одна кровь.
Когда Грегс протянул мне золотистую бабочку – мою золотистую бабочку – я недовольно поджал губу. Значит, я все-таки выронил ее по пути в номер.
Прекрасно.
— Ты чуть не трахнул ее в том зале, Майкл. Сколько раз она кончила за игрой в покер? — Миллер изогнул бровь. — Один? Два?
— Отвали, — огрызнулся я, выдергивая у него из рук свою вещь.
Какая ему вообще разница?
— Ты, похоже, голову потерял, — продолжал доставать дядя. — Если бы я вовремя не подложил тебе пару меченных карт, ты бы проиграл свою девочку и гордость. Ай-ай-ай, — зацокал он, пока я вливал в себя третий стакан Столичной. — Она настолько хороша?
Поставив фужер, я засунул бабочку в карман и обернулся к Грегсу. Он явно издевался надо мной, улыбаясь во все тридцать два зуба. Не знаю почему, но все эти улыбочки жутко раздражали.
— Может, мне стоит рассказать об этом тете Кетти? — поддержал я его лукавый тон. — Сколько раз она треснет тебя по яйцам, когда узнает, что ты употребил слова «кончила» и «хороша» не в отношении нее?
Грегори обиженно сложил руки на груди и посмотрел на меня так, будто я только что помочился посреди зала.
— Она знает, что мой член стоит только на нее. И вообще не приплетай сюда мою принцессу, — дядя скривился; я точно испортил ему веселое настроение. — Иногда у меня возникает желание заказать твое убийство, но потом я вспоминаю, что ты мой племянник.
Спасибо и на этом.
— Какой ты лапочка, — беззлобно огрызнулся я и, взобравшись на барный стул, вымученно прикрыл глаза.
Пульс бился в сосуде на шее. Я чувствовал себя паршивей некуда. Мимо нас проходили работники; раздавался шум ерзающих по полу колесиков тележек. Я стиснул двумя пальцами переносицу и тихо сказал:
— Пусть Дане принесут какую-то одежду. Майку поло и штаны, — я еле повернул к нему воспаленную голову. — Здесь есть что-то?
Грегори кивнул. Он достал из кармана пачку Данхил, щелкнул металлической зажигалкой и подкурил. Глядя на то, как он выпустил облако дыма, я потянулся за своими сигаретами и вложил одну из них в рот.
— И пусть ее отвезут домой, ладно? — я блаженно затянулся и закончил: — Она пока спит. Не нужно будить ее.
— Я оставлю распоряжение своим людям, — согласился дядя. Спустя некоторое молчание он неожиданно ухмыльнулся. — И неужели ты оставишь ее в постели после всего, что между вами произошло? Это какую волю нужно иметь, чтобы вопреки желанию трахнуть девчонку, бросить ее? Обнаженную...
Твою мать.
После его слов мой член набух. Я шумно выдохнул и двумя пальцами стиснул Ричмонд. По крови вновь разлилось возбуждение.
Я до сих пор пах ею с ног до головы.
— Влажную, — продолжал искушать Дьявол. Я прикрыл глаза, слушая его и представляя Дану, трясущуюся от оргазма в моих руках. — Несомненно готовую ко второму раунду и такую красивую. Я бы лучше себе глотку вспорол, чем бросил принцессу в таком состоянии. Даже сейчас мне хочется скулить при мысли о том, что она спит без меня в своих сексуальных шортиках.
О. Боже.
Сбив пепел с сигареты, я залился хохотом.
Нет, я отказываюсь представлять Катрину в сексуальных шортиках. Для меня она была той тетушкой, которая учила плохим словечкам и в тайне от родителей могла купить сигарет – что она и делала иногда для Кристофера.
—Тебе вообще-то уже пятьдесят, — бросил я, вскидывая взгляд на Грегса.
С невозмутимым видом он пожал плечами и поправил ширинку на своем твердом, готовом для сексуальных шортиков члене.
— А принцессе сорок два и, поверь мне, Майкл, — на его лице появилось похотливое выражение. Грегори поднес сигарету ко рту, — в постели устает мою любимая жена, когда я бужу ее своим языком. Вместо романтического завтрака у нас утренний секс.
— Спасибо за экскурс в твою личную жизнь, — закатил я глаза, раздавливая сигарету в пепельнице.
Поднявшись, я поправил пиджак и кивнул дяде в сторону выхода.
— Отвезешь меня домой по пути? Я настолько пьян, что могу только уснуть за рулем, не то, чтобы добраться до квартиры.
Грегори рассмеялся. Поравнявшись со мной, он обнял за плечи и дернул на себя. Причем с такой силой, что я едва устоял на ногах, привалившись к его груди.
— Пойдем, малыш Микки, дядя уложит тебя спатки, — как в детстве, ласково протянул он.
Малыш Микки? Серьезно? Мне было четыре, когда все вокруг так говорили!
Господи.
Я застонал и хмуро поплелся вслед за ним.
С каждым шагом внутри меня натягивалась невидимая струна. Грегс был прав: в какой-то степени я хотел вернуться. Однако, как бы там ни было, я больше не собирался потворствовать самому себе.
Я оставил ее обнаженную и совершенно беззащитную на смятых нашими телами простынях. Дана так заманчиво улыбалась во сне.
Зря.
Пусть она свыкнется с мыслью, что я был тем, кто никогда не подарит ей счастья.