Глава 22
Майкл Эллиот Сэндлер
Сигарета свисала с моих губ.
Глубже погрузившись в горячую воду, я запрокинул голову на бортик и прикрыл глаза. Мыльная пена щекотала мою грудь и шею, источая аромат морской соли. Мышцы, расслабляясь, покалывали. Стоило только вспомнить вид ее широко расставленных, подтянутых ножек, по спине пробежала рябь мурашек.
Даниэлла больше часа назад покинула мою квартиру, но ее сладкие стоны все еще раздавались среди стен той спальни. Казалось, они застыли там. Будто в гребанной капсуле времени, чтобы каждый день напоминать мне о случившемся и заставлять жаждать продолжения. Уверен, шелковые простыни насквозь пропитались роскошным ароматом розмарина и лемонграсса.
Ее киске шли застывшие следы от воска. Жаль, что такое нельзя было проделывать часто. Пусть я и обожал плети, хотел еще пару раз заставить ее кончить от свечей.
Нащупав на полу бутылку коньяка, я глотнул столетнего Хеннеси, а потом сделал тягу крепкого никотина. Терпкая горечь вперемешку с кофейными смолами обжигала глотку, но даже это не могло вытеснить вкус ее прекрасного тела изо рта.
Одна мысль о черных порванных трусиках, спрятанных среди моих галстуков в комоде, делала член таким твердым. Господи. Погрузив ладонь под воду, я сжал свою пульсирующую плоть и плавно провел вверх-вниз по древку.
Я был уже полностью эрегирован.
Снова.
Из моего носа шумно вырвалась струя дыма.
Дана не взяла денег. И я искренне недоумевал: почему? Похоже, это ее оскорбило. О, точно, оскорбило. Я с улыбкой вспомнил летящие в мое лицо клочки чека. Кровь тут же вскипела и рванула в обратном направление к сердцу. Я застонал, когда на головке выступила капля семени – лишь малая часть того, что рвалось наружу.
Я хотел погнаться за ней. Хотел снять ее узкие джинсы и снова взглянуть на эту гладкую киску. Хотел приковать ее наручниками к постели полностью раздетую и такую соблазнительную. Хотел трахать ее во всех мыслимых позах, пока мой член не перестал бы работать.
Все еще держа глаза закрытыми, я поглаживал свой член и с наслаждением курил.
Мое дыхание ускорилось.
Все остальные с радостью принимали от меня подарки. Я оплачивал любовницам каникулы в шикарных отелях на островах Невис, покупал им побрякушки, дорогие шмотки, машины... Я платил за их время и внимание, а они, в свою очередь, хранили мне верность.
Отношения – сделка. Не важно на чем они были построены – будь то на любви или деньгах – рано или поздно наставал момент, когда приходилось расплачиваться за удовольствие. В прошлом ценой стало мое сердце.
Сейчас же – я предпочитал банковские чеки.
Хрипло застонав, я затушил сигарету в пепельнице и заменил ее бутылкой Хеннесси. Мне хотелось напиться. Точнее я уже напился. Когда алкоголь бурлил в моих венах и мозгу, я не чувствовал боли. Мог спокойно заходить в детскую, словно там не обитало никаких призраков. Разгуливать по этой квартире, не видя повсюду ее силуэт.
Я мог жить в настоящем и не ощущать груз прошлого, утягивающий меня на дно.
Неожиданно грязно ухмыльнувшись, я покачал головой.
А ей всегда было мало.
Будь на месте Даны сегодня Эрида, она бы потребовала от меня большую сумму, чем в десять тысяч. Она бы не приняла двести баксов на трусики, потому что ее нижнее белье стоило дороже моих швейцарских часов.
Гребанная Эрида МакАлистер была воплощением алчности, жадности и лжи.
Раньше я думал, что ее улыбка затмевала отвратительное поведение.
Однако я ошибался.
Во всем...
Наши отношения были Пирровой победой. Такими же бессмысленными, безрассудными и жестокими. Стольких ошибок можно было избежать, осознай я это гораздо раньше.
Тяжело дыша, я зажмурился и продолжил вливать в себя коньяк. Перед глазами плыли черные мушки; давление зашкаливало. Набухшие вены на лбу и шее запульсировали. Несмотря на былой запал, мой член принялся размягчаться. Я сильнее стиснул его в ладони и заскрипел зубами, пытаясь вернуть утихающее желание.
Дана... Ее милый голос. Невинная улыбка. Ее поцелуи, горящие на моей коже, словно растопленный мед.
Однако как бы я не пытался, перед глазами все равно стояла та, любовь к которой однажды превратила меня в черствого, жалкого ублюдка... В монстра, который теперь питался болью окружающих.
Я наполнял вафельницу тестом. Аромат ванили и шоколада кружил по всей кухне и был настолько ярким, что мой рот невольно набирался слюной. На плите закипал чайник; а кофемашина издавала характерный писк, отсчитывая минуты до завершения.
Утреннее, по-январски холодное, солнце проникало сквозь панельные окна. В гостиной уютно трещал камин; рядом с ним, сверкая гирляндами, стояла наряженная, рождественская елка. Пора бы ее убрать, на самом деле, но мне хотелось задержать праздник в стенах дома как можно дольше.
Покончив с вафлями, я оставил их запекаться, а потом пересыпал голубику в тарелку и сполоснул ее под водой. Ягоды были полезны для беременных – витамины и все такое. Я перечитал кучу литературы об уходе за ребенком и будущей мамочкой, поэтому мог потягаться знаниями с лучшими перинатальными докторами.
Мне нужно было контролировать весь процесс. Может, с виду я выглядел совершенно спокойным, но, чем ближе подкрадывался час Х, тем сильнее напрягались мои нервы.
Шесть месяцев.
Это, значит, до родов осталось уже всего три. То есть двенадцать недель, девяносто дней и две тысячи сто шестьдесят часов.
Неожиданно мое сердце вспорхнуло в груди, и на губах расцвела счастливая улыбка.
Конечно, мы с Эридой пока не обсуждали имя, но я бы хотел назвать нашего мальчика Маркусом или, может, Льюисом – в честь моего отца.
Не знаю.
Как она скажет, так мы и поступим. Мне не хотелось расстраивать любимую и ссориться из-за пустяка.
Когда вафли испеклись, я переложил их в красивые тарелки, полил сверху сиропом и украсил голубикой. Что может быть лучше завтрака в постель для любимой невесты? Если это будет завтрак в постель для любимой... жены.
Я хотел заключить брак до рождения малыша, но Эрида, как всегда, решила по-своему. Как будто беременный живот мог помешать ей стоять радом со мной у алтаря. Или свадебное платье станет отвратительным, если она возьмет его на размер больше.
Ох, уж эти женщины.
— Ну, конечно, — пробурчала Эрида за моей спиной. — Кому еще не спится в утро воскресенья? — она прошла к холодильнику, достала из него бутылку минеральной воды и с укоризной подметила: — Ты меня разбудил.
Только я обернулся к ней, мое сердце затрепетало. Ее черные волосы, сексуально небрежные после сна, мило обрамляли красивое лицо. На ее левой щеке остался след от подушки, а на шее – чуть ниже яремной вены – краснел мой засос. Ее шикарное тело прикрывала лишь тонкая шелковая сорочка. При взгляде на твердые горошины сосков у меня перехватило дыхание.
Жар расцвел в груди и хлынул ниже. Тяжело дыша, я на мгновение прикрыл глаза и попытался успокоить сбившийся пульс.
— Я приготовил тебе безглютеновые вафли, — кивнув на симпатичные румяные оладьи, я подвинул тарелку ближе к любимой.
— Звучит отвратительно, — скривилась Рида, даже не посмотрев на них. Она открутила крышку и отпила немного магниевой воды. — Фу, Майкл! Ты что за гадость купил? — невеста метнулась к раковине и выплюнула все содержимое. — Это на вкус, как растворенное железо!
— Доктор сказал, что тебе не хватает витаминов, — терпеливо напомнил я, глядя на нее со снисходительной улыбкой. Я таким же голосом пытался объяснить брату, почему бездомных кошек нельзя таскать домой. — Милая, это же простая вода. Какая разница с чем она?
Эрида зло фыркнула. Она открыла питьевой кран, набрала немного воды в ладонь и прополоскала рот. После чего достала стакан и наполнила его до краев – он тут же запотел из-за конденсата.
— Действительно, в чем разница, — передразнила будущая миссис Сэндлер.
Когда она надулась и скривила свой аккуратный носик, стала похожа на Стервелла Де Виль из мультика про далматинцев. Конечно, более привлекательную ее версию.
Рассмеявшись, я подобрался к ней и обнял. Мои ладони легли на заметно округлившийся, теплый беременный животик. Стало так приятно. Резко все раздражение из-за ее очередного плохого настроения и нашей недавней ссоры отошли на второй план.
Мой мальчик.
Он стоил того, чтобы потерпеть ее рассерженный период беременности. К тому же, Эрида по характеру была похожа на мою мать. И если отец терпел ее вот уже двадцать лет, значит, и я мог всего девять месяцев. Надеюсь, после родов она превратиться в мою прежнюю ласковую девочку.
— Я так сильно тебя люблю, — горячо зашептал я.
Она замерла в моих руках и, кажется, даже перестала дышать. Скользя губами по бархатной шее, я покрывал ее поцелуями. Жар ее плоти просочился сквозь мою кожу, заставляя искрить нервные окончания. Не удержавшись, я тихо застонал и заскользил руками к ее полной груди.
— Эрида... Боже, я так хочу тебя, детка. Сходим в душ? Я намылю тебе спинку, сделаю массаж ног...
Мы не спали вместе последние четыре месяца. Рида не подпускала меня к себе. Да, и я боялся не так прикоснуться к ней и навредить ребенку. Но, черт, когда она разгуливала передо мной в этих коротеньких сорочках, иногда совершенно обнаженная или в нижнем белье, я с ума сходил.
Моя ладонь уже скоро сотрется в кровь от частых походов в душ.
— Майкл, — сдавленно ахнула Рида. Посчитав это за согласие, я нежно опустил бретельку, оголив ее плечо, и спустился лаской ниже. Мой член окреп и уперся в ее задницу. — Майкл, прекрати. Я не в настроении. Он снова пинался всю ночь и не давал мне спать. У меня жутко болит поясница.
Она оттолкнула меня. Я болезненно выдохнул, из-за ноющей боли в паху, и отступил назад.
Господи.
— А еще я сегодня утром взвесилась. Из-за этого, — Эрида уставилась на беременный живот, словно к ней привязали мешок с дерьмом, — я поправилась на одиннадцать фунтов! Я жирная бегемотиха! Твои вафли может съесть только урна, потому что я на диете!
Поправилась?
Я осмотрел ее по-прежнему худое лицо с выступающими скулами, аппетитную фигуру, практически не изменившуюся с нашей первой встречи, и покачал головой.
Кроме животика все осталось на своих местах.
— Рида, ты просто беременна, — нежно упокоил я. — Поверь мне, ты красавица. Самая сексуальная, самая привлекательная, — дразнящей походкой я наступал не нее. Мое сердце бешено колотилось. — Самая любимая, самая-самая.
— Мое платье, в которое я не влезаю, с тобой не согласится, — хмуро заупрямилась она, но все же позволила себя поцеловать.
Жарко прильнув к ней, я обхватил одной рукой за щеку, а вторую спустил ниже и смял ее упругую ягодицу. По моему телу прошелся электрический разряд. Зарычав в сладкие губы, слегка подколотые филлером, я увеличил напор.
Наши языки сплетались воедино.
Несмотря на животную страсть, мне было достаточно и этого. Просто ощущать ее в своих руках.
— Мне плевать, сколько ты весишь. Мне плевать, появятся у тебя растяжки после родов или нет, — зашептал я, вдыхая камфоровый аромат ее кожи. — Мне плевать, какой у тебя цвет волос и на все остальное. Я люблю тебя, Эрида.
— Зато я перестану себя такой любить, — она отстранилась, вытерла губы и прошмыгнула мимо меня. — Этот ребенок в животе делает меня уродиной. Еще три месяца впереди, а мне уже тошно.
Больше не сказав ни слова, невеста развернулась и направилась обратно в сторону лобби. Только проходя рядом с кухонным столом она неожиданно остановилась и с отвращением посмотрела на вазу.
В ней стояли розы Пьер де Ронсар – самый их редкий вид в мире. За девять штук мне пришлось заплатить целое состояние и дожидаться доставки с плантации Валь-де-Марн целый месяц. Я думал, это порадует ее.
Их нежно-розовый оттенок был просто великолепен.
— Выкинь эти цветы. Они мне не нравятся, Майкл. Опять ты не угадал с подарком.
Мой рот заполнился желчью. В сердце будто вонзились сотни острых игл, протыкая его насквозь. Легкие судорожно сжались, не позволяя сделать и вздоха.
Сорвавшись, я подхватил тарелки с вафлями и вышвырнул их в урну. Потом смел вазу вместе с цветами – стоимостью в пентхаус, здесь, в высотке Сент-Реджис – и отправил туда же.
Как же она иногда злила меня...
Однако потом я осекся, ужаснувшись пришедшей на ум мысли. Господи, я был настоящим ублюдком, раз позволял себе думать о таком. Эрида носила моего ребенка под сердцем. Меньшее, что я мог – временно перетерпеть ее настроение.
Я люблю ее. Я люблю ее... Я люблю ее...
Я чертовски сильно любил своего малыша под ее сердцем.
Я сделал очередной глоток Хеннеси. От количества выпитого в моих глазах затуманилось; да я даже дышать мог через раз, мать твою. Кое-как присев в ванной, я потянулся и открыл кран, чтобы прибавить горячей воды.
Ледяной озноб сковал мои внутренности. Холод рождался где-то в сердце и медленно охватывал все тело, будто коркой льда покрывая меня броней. Волоски на теле встали дыбом.
Тот раз стал последним, когда я прикасался к ее животику и чувствовал своего сына.
Последним.
На следующий день отец отправил меня в срочную командировку в Стокгольм, а, когда я вернулся всего спустя неделю...
Из моего горла вырвался грудной рык. Нащупав зажигалку на плитке рядом с ванной, я снова подкурил.
Господи, как же сильно я ее ненавидел.
***
Снова шел гребанный снег. Я устремил взгляд сквозь густую метель – в пределах пары ярдов все расплывалось, напоминая завесу «молочного» водопада. Щетки противно ерзали по стеклу.
Вжык-вжык... вжык-вжык...
Я бы отключил их, если бы не риск оказаться погребенным в салоне собственной машины на восточной-Тейлор-стрит. Сбив пепел с сигареты в подстаканник, я поморщился от острой боли в висках и сдавленно выдохнул. Мой язык словно превратился в наждачную бумагу.
Даже никотин не помогал от гребанного похмелья. Раньше я мог выпить и не ощутить на утро никаких последствий. Однако, раньше мне было двадцать, а сейчас уже тридцать. Наверное, к сорока, прежде чем опрокинуть стакан-другой мне заранее придется вызвать бригаду парамедиков.
Я курил, смотря на возвышающиеся впереди шпили крыши Дома Милосердия. Только они и окна, залитые светом, были различимы в такой буран.
Даниэлла жила рутиной. Университет, приход к больному отцу, дом. Университет... и так по кругу. Не удивительно, что она не имела никакого опыта в постели. С таким графиком, уверен, она забывала дышать, не то, чтобы ходить на вечеринки сестринств и зажиматься с парнями в туалетах.
Она не взяла денег.
Эта мысль терзала меня, когда я засыпал. Не покидала головы, когда я проснулся. Умываясь утром, я нашел от Даниэллы очередное послание, начертанное красной зубной пастой на зеркале.
«О, нет, твою душу похитили гремлины!»
Кто такие гремлины; и почему они должны были похитить меня – она не пояснила.
Чертова девчонка. Ей было уже двадцать, а она вела себя как ребенок! И долго маленькая Спелман будет атаковывать меня такими глупостями? Нужно будет сказать Дане, чтобы перестала. Хотя...
Сам не зная почему, я рассмеялся. В зеркале заднего вида появилось мое веселое отражение.
Пусть пока останется все как есть.
В конце концов, мне не сложно было смывать надписи или выкидывать записки. Оказывается, в Даниэлле жил вандал. Я понимал ее, ведь в последнее время сам любил стоять посреди горящих комнат.
Открыв форточку, я выбросил тлеющий бычок. Мой взгляд внезапно зацепился за два силуэта. Я прищурился, чтобы по лучше их рассмотреть.
В зимнем саду, на территории Дома Милосердия, прогуливались Даниэлла с ее отцом. Мистер Спелман сидел в инвалидном кресле, а Дана бегала вокруг него, смеясь и восклицая, совсем как маленькая. Она формировала для него снежные шарики, а мужчина бросал их в статую выключенного фонтана.
Я смотрел на них, и в моей груди переворачивалось одновременно из-за тепла и грусти.
Отец и дочь.
Наши отношения с папой были совсем ни к черту. Годы шли, он старел, и я понимал, что рано или поздно настанет момент, когда мне придется его отпустить и... Я пожалею о своей холодности. Не смогу простить себя за потерянные восемь лет, как и за то, что давно не говорил ему о любви.
Мой отец был достойнейшим человеком.
Не его вина, что я все испортил.
Я протер лицо и провел рукой по волосам. Мои губы пекли от горечи; сердце словно зажали в тиски.
Тем временем Даниэлла оставила игру в снежки и прокатила отца дальше. Я любовался ее хрупким силуэтом. Тем как среди снежинок, трепались от ветра ее черные волосы. Наверняка, в своей тонкой дубленке она ужасно замерзла, но продолжала гулять с мистером Спелманом, ведь он выглядел счастливым. А оттого и она.
Дана была удивительной. Мне, правда, нравилась эта девочка ее силой духа и стремлением к будущему. Несмотря ни на что она хваталась двумя руками за хлипкую веревку своей жизни. Держалась намертво. Так, что никто, даже испытания судьбы, не могли сбить ее с пути.
Такая юная.
Такая храбрая, раз не испугалась меня.
Такая красивая.
Такая...
Мое дыхание стало неожиданно тяжелым.
Я хотел еще раз. Еще одну сессию. Еще одну ночь. Я хотел еще раз оказаться внутри Даны, чтобы испытать то блаженство. Тот чистый кайф. С Эридой был сумасшедший, страстный секс, но с Даниэллой...
Не знаю, как объяснять это.
Дана отвезла отца на стежку, но неожиданно запнулась. Коляска дрогнула, скорее всего колесиком наткнувшись на что-то, и с коленей мистера Спелмана слетел плед.
Я нахмурился. Ведомый какими-то инстинктами, я выхватил ключи из замка зажигания и вышел на улицу. Снег сыпался на мое лицо. Подняв воротник кашемирового пальто, чтобы прикрыть шею и уши, я спешным шагом пересекал территорию зимнего сада.
Честно сказать, я удивлен, как она вообще везла его. Мама едва справлялась с коляской Адриана, когда нужно было помочь ему, а здесь маленькая, совершенно не спортивная Дана легко прогуливалась со взрослым мужчиной, весившим точно не меньше центнера.
В два счета преодолев заметенную стежку, я стремительно приближался к ним.
— Упс, там, наверное, льдинка застряла, — пыхтела Дана, смеясь. — Вот и первое препятствие! Юху! Помнишь, как ты в детстве, вез меня на санках, наехал на еловую ветку, и я свалилась в сугроб?
— Санках? — растерянно протянул мистер Спелман. Его серый взгляд был расфокусированным. — А что такое санки?
На лице Даниэллы отразилось сожаление, но она постаралась скорее скрыть его за улыбкой. Ее волосы взмокли от вьюги и теперь лежали сосульками на плечах.
Почему она не носила шапку? Дана точно заболеет. На улице минус пятнадцать, а эта девчонка опять с мокрой головой.
У меня появился еще один повод отшлепать ее.
— Санки – это коляска для детей, папочка. Я любила их...
— Добрый вечер, — улыбнулся я, поравнявшись с ними. Предусмотрительно сняв перчатку, я протянул ладонь мистеру Спелману. — Здравствуйте, Маркус. Очень рад вас видеть...
Дана шокировано разинула рот, уставившись на меня. Я про себя прыснул от смеха, но внешне остался таким же серьезным и собранным, как и полагало доминанту.
— Меня зовут...
— Антонио, — перебил мистер Спелман. Он пожал мою ладонь – его хватка была едва ощутимой, как ладонь младенца – и закивал: — Конечно, Антонио. Я рад тебя видеть. Ты всегда был усидчивым на моих лекциях, — отец обернулся к своей дочери и указал в мою сторону. — Он всегда вел мои конспекты, когда я диктовал им тему по естествознанию.
— Папочка, — покачала головой Дана, но я ее перебил.
— Конечно, мистер Спелман, — подыграл я его болезни. Протянув Даниэлле свои перчатки – ее нежные руки покраснели от мороза – я занял ее место за спинкой коляски. С усилием мне удалось вытолкать ее из сугроба. — Вы были лучшим преподавателем в... Джорджтауне?
Я просто ляпнул первое пришедшее на ум.
— Да-да, — подхватил Маркус. — Мне всегда нравился этот университет. Там продавали вкуснейшие пряники в столовой. Вы помните?
— Изумительные. Но мне больше нравились ваши лекции, профессор.
Поймав полный благодарности взгляд Даны, я кивнул ей и продолжил катить ее отца к дверям Дома Милосердия.
Мне не сложно было притвориться. Насколько я знал, Маркус страдал тяжелой формой рассеянного склероза, парализующего его тело, и развившейся на фоне него деменцией.
Жаль, его дочерей.
Совсем скоро им придется хоронить отца.
К сожалению, я хорошо знал, как быстро болезнь отнимала людей. Бабушка Франческа – мать мистера Стэна – ушла за считанные месяцы после того, как у нее обнаружили аневризму. Мои родители остались сиротами, поэтому о нас заботилась эта милая женщина. Наравне с Тиффани и Кристофером, мы с братом были ее горячо любимыми внуками.
О ней у меня остались хорошие воспоминания.
— Спасибо, — поблагодарила Даниэлла, когда мы остановились у черного входа – здесь не было ступенек с крыльцом в отличие от главных дверей. — Спасибо, Майкл.
Не за что.
— Был рад видеть вас снова, профессор Спелман, — я вновь пожал его руку.
— Заходи почаще, Антонио.
— Пап, давай мы тебя отвезем внутрь? — застенчиво покраснела Дана.
Отступив назад, я подпустил девушку к коляске. Когда она прошла мимо меня, носа коснулся жгучий аромат лемонграсса, и я не удержался, мимолетно обняв ее за талию.
— Я буду ждать в машине, — шепнул я. — И это не просьба, Дана. Я. Жду. Тебя. В. Машине.
Даниэлла шумно выдохнула; румянец на ее щеках стал более отчетливым. Уверен, она вспомнила наш вечер. Стоя перед своим отцом, она вновь оказалась в той квартире, с ремнем на шее и моим членом внутри.
Твою мать.
Жар сосредоточился в моем паху.
Отстранившись, я еще раз попрощался с мистером Спелманом и попятился к Бугатти. Укрывшись от снега в салоне, я завел двигатель и включил печку, чтобы к приходу Даниэллы здесь стало еще теплее.
Я прикурил, затем обернулся к задним сиденьям и достал оттуда картонный пакет с лейблом Carine Gilson. Внутри него лежало настоящее сокровище. Кружевное, изысканное, роскошное – достойное прелестного тела моего маленького доктора.
Внутри лежало то, что я планировал сорвать с нее.
Уже этим вечером.