Глава 15
Майкл Эллиот Сэндлер
Наколов на вилку стручок спаржевой фасоли, я поднес ее ко рту и без всякого аппетита принялся жевать. Вообще-то я был голоден и, к тому же, мама потрясающе готовила, но даже это не могло увлечь меня и вызвать интерес. Появиться на этом ужине было долгом. Каждое воскресение у нас существовала традиция собираться вместе в родительском доме. И я не хотел ее нарушать. Пусть наши отношения трещали по швам, но мы продолжали оставаться семьей.
И все еще нуждались друг в друге.
Я в очередной раз глянул на свой телефон – его экран до сих пор оставался безмолвным – и недовольно фыркнул. Серьезно? Гребанному доставщику было мало сорока минут? Как будто я отправил его на северный полюс, а не в центр Чикаго!
Выдернув салфетку из-под своей тарелки, я бросил ее на айфон и отодвинул в сторону. Пружина внутри меня затянулась на еще один оборот; ожидание стало болезненным.
Проклятье.
— Милый, добавить тебе картофельного пюре? — обратилась мама к брату.
Адриан с набитым ртом покачал головой и продолжил дальше уминать свое любимое филе-миньон. Не успокоившись, мама на всякий случай подвинула к нему миску. Ад сделал вид, что не заметил этого, как и сотню раз за сегодня, когда она навязывала ему свою помощь.
Они хотели, чтобы он встал на ноги, но сами не давали ему возможности проявить самостоятельность.
Прожевав пищу, я развалился на стуле, взял стакан с содовой и сосредоточил взгляд на родных за столом. Поверх черной шелковой скатерти были установлены тарелки с блюдами; между ними мерцали крохотные ароматические свечки, задекорированные под елочные шишки.
Отец сидел напротив меня – за его спиной в камине разгоралось пламя – и разрезал на маленькие кусочки свой стейк. Он прикладывал столько усилий к этому, будто вкус мяса зависел от толщины слайса. Всегда собранный, аккуратный, придерживающийся правил. В двадцать два он заслонял собой детей и женщин в Афганистане, а в двадцать семь открыл первый филиал «Sword». Настоящий пример для подражания.
Не то, что его старший сын, опорочивший честь всей семьи.
Про себя горько усмехнувшись, я повернулся в сторону брата.
Рядом с Адрианом стоял стакан, наполовину заполненный яблочным соком, а на коленях обязательно лежала белая салфетка. Он так же идеально, как и отец, орудовал ножом и ни разу не ставил локти на стол. Их одинаково светлые волосы в мягком свете люстры имели пшеничный оттенок.
Вот уж кто был его точной копией.
Летом Ад экстерном сдал все выпускные предметы и получил аттестат. Поступил в Брауновский университет Лиги Плюща на бесплатное отделение бизнеса. Ни разу при родителях не сказал «дерьмо» или «твою мать». И всегда разделял отцовское мнение.
Отпив водки с содовой, я посмаковал ее горьковатый вкус и проглотил. С виду в моем стакане была налита обычная газировка – пока кто-то не принюхается, не заметит разницы. Этому трюку я научился у матери. Она частенько добавляла в свой чай коньяк, о чем никогда не догадывался отец.
Он редко обращал внимание на подобные вещи. У моего папы был пунктик на правильность. Только логика и ничего больше, Майкл. Вот поэтому он осуждал меня за то, что однажды я послушал свое сердце. Пошел ва-банк, но ставка оказалась проигрышной.
Не удивительно, что папа считал меня никчемным. По сравнению с ним в свои тридцать я ничего не имел. Работал в компании, принадлежащей ему. Получил образование на его деньги. Не ушел в армию по контракту, как он того хотел. И не выполнил уйму всего остального, чтобы заслужить внимание великого Льюиса Сэндлера.
Мой папа действительно был великим человеком. И до определенного момента я все-таки был достоен его.
— Майкл, как прошла твоя неделя? — мама скрестила столовые приборы на тарелке и подарила мне ласковую улыбку.
— Замечательно.
— Адриан, у тебя тоже все замечательно? — передразнила она мой односложный ответ.
— Да, но не так замечательно, как у Майкла, — Ад указал в мою сторону вилкой – на нее был нанизан кусочек говядины – и подмигнул.
Вот мелкий говнюк.
Я рассмеялся вслед за отцом.
Я обожал своего брата. Когда этот сорванец появился на свет, мне уже было двенадцать. Однако несмотря на большую разницу в возрасте, мы всегда были дружны. Он падал – я поднимал, мне было плохо – он тут же оказывался рядом. Адриан единственный, кто восемь лет назад смог достучаться до меня и не позволил окончательно погрязнуть в тине собственных ошибок.
И даже зарегистрировав меня на том чертовом сайте знакомств он продолжил по-своему заботиться. Не обошлось, конечно, без подачи нашего кузена Кристофера – у кого бы еще хватило ума написать обаятельный-миллионер? Пусть я и поставил им двоим ультиматум больше не лезть в мою жизнь, отчасти понимал для чего они это сделали.
Тяжело наблюдать за страданиями близкого человека.
— Майкл, я серьезно, — спустя некоторое молчание вновь начала мама. Ковыряясь в своем рагу, я мысленно закати глаза. Я не любил разговоры, потому что мне всегда не было, что ответить. — Как дела на работе, например? Мама же скучает по тебе. Ты представить себе не можешь, как я хочу вернуть назад то время, когда ты только научился говорить, и болтал без умолку дни и ночи напролет.
— Правда, все замечательно, — договорив, я украдкой посмотрел на папу. Когда мы пересеклись взглядами, я добавил: — Верно, отец? Если меня не уволили с той должности, с которой я справляюсь в полной мере, значит, все хорошо?
Если не считать нашей ссоры пару дней назад в моем кабинете, то все действительно прошло гладко. Хотя подобное у нас уже вошло в привычку. Мне не верилось, что когда-то я общался с ним ближе, чем с матерью и маленьким в слезах после кошмара первее искал его объятья.
Мы все потеряли. И самое страшное: я не знал, как вернуть утраченное.
Отец резко выдохнул.
— Верно, Майкл, — мы продолжили удерживать зрительный контакт. Я смотрел в его темно-зеленые, слегка поблекшие от возраста и усталости глаза, видя в них свое отражение. Только более постаревшее – отцу уже было пятьдесят два. — Если тебе дали последний шанс, будь достаточно умен, чтобы им воспользоваться.
Последний шанс.
Чтобы не рассмеяться, я скривился и наполнил рот щедрым глотком водки. Рецепторы на языке обожгло, но я даже не поморщился. Он хотел сказать: не будь идиотом, которым ты являешься, Майкл. Вот истинное предназначение этим словам. Отец единственный, кто не упускал возможности упрекнуть меня из-за того, что сделала Эрида.
Эта лживая сука уничтожила не только меня, но и нашу семью. Ведь после ее ухода «как прежде» не было уже ничего.
— Приму твой совет к сведению, спасибо, — когда папа наклонился к остаткам своей еды, я не удержался от едкого комментария: — Но все равно поступлю по-своему.
— Эм-м... — Адриан сложил губы уточкой и сделал вид будто хотел затушить, витающее вокруг нас пламя. Обстановка, и в правду, накалилась. Для того, чтобы все здесь взлетело на воздух, не хватало одной искры. — Как-то стало жарко?
Но мы с отцом проигнорировали Ада; никто из нас даже не шелохнулся.
— И что это значит? — мистер Сэндлер сложил руки на груди и вскинул бровь. Его лицо приобрело суровое выражение. — Что ты хотел этим сказать?
Я поиграл выпивкой в стакане и ехидно ухмыльнулся:
— С чего бы это начать... Ах, точно. Возможно, если бы ты был рядом со мной в детстве, рождественский папа...
— Майкл! — строго оборвала мама. В мою грудь прилетела салфетка; я обратил на нее внимание, только когда она рухнула в мою тарелку. — Не смей говорить об этом! Ты не имеешь никакого права, понял!
Я стиснул челюсть. Сердце забилось чаще, да так, что в груди перехватило от боли.
Мне было четыре. Я помнил достаточно, чтобы знать: он не учил меня ходить, разговаривать или даже как подтирать задницу после горшка. Его не было рядом важную часть моей жизни. И пусть это была вина обоих родителей, я помнил, как мне его не хватало.
— Предоставь мне ненавидеть себя за это, сынок, — надломившимся голосом произнес отец. Мне удалось задеть его. На мгновение я даже обрадовался этому, но затем на смену восторгу пришла грусть. На душе стало паршиво — Спасибо за ужин, Мери. Было очень вкусно. Я буду в кабинете.
Ножки стула заскрипели на паркетном полу. Папа встал, улыбнулся по очереди каждому за столом – даже мне – и развернулся чтобы уйти. Сделав шаг в сторону винтовой лестницы, он неожиданно остановился и, не поворачиваясь, обронил:
— Я люблю тебя, Майкл, — его слова пронзили острыми иглами. — Прошу прощения, за те четыре года, которые ты провел без меня.
— Пап! — окликнул его Адриан. — Эй, давайте доужинаем в спокойствии?
— Ты кретин, Майкл, — едко выплюнула мама. — Невоспитанный, грубый и черствый кретин!
Взметнувшись, она резко задвинула стул и бросилась вслед за отцом. Я услышал только шорох ее одежды и тихий стук подошв домашних тапочек.
Пусть уходят.
Протяжно выдохнув, я залпом осушил всю свою выпивку, затем переложил в сторону мамину салфетку и снова переключил внимание на еду. Адриан без особого аппетита наложил себе еще один стейк и принялся нарезать его. Хвала небесам, он не свалил вместе с ними и не стал читать мне нотации. В такой мертвой тишине, оставшись вдвоем, мы отужинали.
***
Облокотившись плечом в оконную раму, я достал сигарету из пачки и сунул ее в рот. Щелкнув несколько раз зажигалкой – руки все не доходили заправить ее – я прикурил и сделал первую затяжку. Кофейный никотин запек в легких. Выдыхая, я прикрыл глаза.
Боже, как хорошо.
Прежний Майкл никогда бы не подумал, что его волшебной пилюлей станет курение. Ловя Кристофера с сигаретой, я заставлял смывать их в унитаз, а сейчас сам пристрастился к этой зависимости. Возможно, даже больше, чем он. Для Стэна-младшего Мальборо – всего лишь часть образа плохого парня, а для меня единственное успокоительное.
Особенно сейчас, когда половина обитателей этого дома обижена на меня. И нет, я не чувствовал себя виноватым. Не потому, что мне было насрать или я настолько отвратительный кретин, как говорила мама. Просто во мне и так было достаточно боли. Она накапливалась, накапливалась... накапливалась.
И с течением времени становилась единственным, что я ощущал. Человек способен привыкнуть к чему угодно. Даже к жизни без сердца. И пусть физически оно все еще находилось внутри меня, уже долгое время я не был ему хозяином.
Пока я курил в распахнутую форточку, мое лицо обдавало прохладным декабрьским воздухом. Влажные губы обветривались. На улице бушевала вьюга; голые кедры – они росли вдоль забора – подвывали, раскачиваясь из стороны в сторону. Из комнаты брата на первом этаже гремела The death of peace of mind в исполнении Bad Omens.
Было уже около часа ночи.
Убравшись в столовой, я загрузил посудомоечную машину, пожелал Адриану спокойной ночи и поднялся в спальню. Мою детскую спальню. В ней до сих пор на стенах висели географические карты, а книжные стеллажи были уставлены словарями иностранных языков. Я редко оставался ночевать у родителей. Просто сегодня мне не хватило сил снова вернуться в одинокую тишину своей квартиры.
Иногда призраки утомляли. Я уставал от их холода и хотел человеческого тепла. В груди будто образовался вакуум. Я сглотнул, стиснул тремя пальцами Ричмонд и сделал очередную затяжку. Голова раскалывалась; она была настолько тяжелой, что я едва ворочал ею.
Она не снилась мне. Хорошо это или плохо, но за все эти восемь лет я вспоминал ее только на Яву. Сейчас уже ее образ смешался с сотнями других девушек, которых я подчинил себе. Эрида МакАлистер осталась всего лишь брешью в моей броне. Любил ли я ее раньше?
Настолько сильно, что был готов вспороть свою глотку, ради ее счастья.
Любил ли я ее сейчас?
Нет.
Оглядываясь в прошлое, я понимал, насколько был слеп. Сначала жалкой влюбленностью и нашим классным сексом.
Потом – идеей стать отцом.
Я оставался несчастным только из-за скорби по-нашему нерожденному ребенку. Черт, я бы принял этого мальчика даже будь он не от меня. Я бы воспитывал сына, согласный видеть его лживую мамашу каждый день. Я бы женился на ней после всего, что она сотворила... только бы она дала жизнь этому ребенку.
Он не был виноват в том, что рос под ее каменным сердцем. И уж точно не заслуживал такой смерти. Именно поэтому я зарекся иметь детей. Больше ни одна девушка не забеременеет от меня.
Уж об этом пять лет назад я позаботился.
Внезапно что-то мокрое приземлилось на мою ладонь. Распахнув глаза, я уставился на маленькую белую мушку. Снежинка. Неровная, восьмиконечная снежинка медленно таяла на моей руке. Видимо, она прилетела через открытое окно. Я смотрел на нее до тех пор, пока она не поблекла, превратившись в прозрачную слезу.
Я никогда не любил зиму.
Во время нее природа будто впадала в спячку. Эдакая глобальная депрессия, на три месяца охватившая весь мир. Раньше мне было непонятно, как можно ненавидеть свою жизнь? Но теперь я сполна ощутил это на своей шкуре. И полюбил зиму.
Мы с ней не так-то и отличаемся друг от друга. Она и я – ледяные ветра, снующие по всему земному шару в поисках дома. Я был единственным несчастный человек, который отвергал счастье. Своих родителей, брата, всех родственников... Вместо того, чтобы принять их руку помощи, я еще больше замыкался в себе и отталкивал.
Делал все то, что Эрида когда-то со мной.
— Скучаю по тому, как ты произносишь мое имя... — я глотнул дыма, краем уха улавливая строки звучащей песни. — Как ты прогибаешься и как ломаешься.
Как ломаешься...
Мои губы искривились в дьявольской усмешке. Достав из заднего кармана спортивных брюк телефон, я разблокировал его. Яркая подсветка экрана ударила по уставшим глазам. Усиленно заморгав, чтобы избавиться от мелких песчинок в них, я открыл последнее уведомление на почте. Оно пришло пару часов назад.
«Ваша посылка доставлена».
Пульс и дыхание сбились, тело обдало жаром.
Маска.
Целые три дня я ждал от Даны хоть какого-то ответа, а сегодня утром решил действовать сам. Всего лишь напомнить о нашем маленьком развлечении. Подтолкнуть ее к нужному мне решению. Чтобы она хотя бы попробовала. Я не смогу заставить Даниэллу раскрыться мне, если ей не понравиться. Однако могу дать шанс узнать новые грани.
Она должна перестать слушать разум – ту чушь, которую ей привило общество – и, наконец, распознать голос своей души.
Отбросить стыд.
И впустить в себя удовольствие.
Только и всего.
К тому же, если Даниэлла согласиться сможет позволить себе не только Флориду. А пляжи солнечной Доминиканы, где бы она ловила ритмы волн на своей доске для серфинга.
В этот момент мой взгляд зацепился за правую руку – особенно за те два пальца, которые побывали в ней. Я хищно оскалился. Кровь запульсировала и свинцовой тяжестью устремилась в пах. Мой член снова начал твердеть для ее тугой киски.
Я не планировал заходить настолько далеко тем вечером. Однако, когда увидел Дану в том золотистом платье, почуял терпкий запах ее кожи и прижал к своему телу, не смог устоять соблазну и не прикоснуться к ней. Мне понравилось. За последние восемь лет я давно не испытывал таких ощущений.
Она выглядела невинной. Крохотной ланью, которую поймать ничего не стоило, но наблюдать за ее бегством – одно наслаждение. Эрида в ее чертах, сопротивление моей власти и покорность собственному удовольствию – из-за этого я хотел подчинить Дану сильнее остальных.
Просунув руку в форточку, я сбил пепел, а затем продолжил курить.
Жертва, загнанная в ловушку, невообразимо сладкая. Она пахла страхом. Когда адреналин в теле достигал предела, сердце начинало колотиться с такой скоростью, что кровь вскипала – и вот этот миг назывался удовольствием. Боль – всего лишь рычаг давления. Не все понимали разницу между игрой и насилием, но я знал. То, что Дана назвала отвратительным и ужасным, на самом деле являлось тонким искусством.
И она точно хотела его испробовать. Я услышал это в ее стоне, пока она кончала на моей руке и неотрывно смотрела на БДСМ-шоу. Мисс Даниэлла Спелман – маленькая лгунья.
Но все же ее бегство заводило меня.
Ради этих эмоций я был готов оттянуть свою сессию еще на пару дней. А в том, что она даст свое согласие у меня не осталось сомнений. Я знал, чем соблазнить Даниэллу. Знал на какие струны нажать, чтобы ее боль захотела выбраться наружу.
Ее мать умерла во время родов.
Отец слег с деменцией и рассеянным склерозом.
У ее сестры была своя семья и дети, и среди них, наверняка, Дана хоть раз ощущала себя одинокой.
Я прочел это в ее биографии, которую для меня достал Грегс. Мне было важно знать психологию своей Нижней, чтобы доставить ей верную боль. Когда стоит остановиться? Где ударить сильнее? Или какими словами заставить ее кончить? При БДСМ секс в первую очередь происходил в голове. В наших мыслях и фантазиях, а уже потом подключалось тело.
Я позволю ей стать кем угодно.
Она больше не будет страдать из-за прошлого.
Нуждаться в деньгах или в чьем-то одобрении.
Дане просто нужно согласиться...
В темноте зала раздался скрип. Обернувшись в сторону звука, я сузил глаза, чтобы разглядеть хоть что-то. Сигарета огоньком тлела в моей руке. Если это мать, она затушит ее в моей заднице. Поэтому я и спустился на первый этаж, чтобы покурить. На балконе холодно, а моя спальня располагалась слишком близко к родительской; они вполне могли учуять никотин и затеять очередную ссору.
Когда кто-то стал приближаться, я притаился в своем укрытии. Раздавались не шаги, а... странный шорох. Как будто колесики проезжались по ковру.
Инвалидная коляска.
Расслабившись, я сделал последнюю затяжку и, на всякий случай, все же выбросил сигарету на улицу. Губы горчили из-за кофейных смол Ричмонд.
Адриан выехал из коридора и направился в сторону кухни. На нем оставался все тот же серый спортивный костюм, что и днем. Похоже, брат еще не ложился спать и тренировался. Все свое свободное время Ад проводил за лечебной физкультурой и упражнениями. Подтягивался, разминал ноги, пытался встать – и все это игнорируя адскую боль в спине.
Он не принимал обезболивающие. Только я знал, что он смывал их в унитаз. Те, которые не содержали в себе опиаты, не помогали ему, а пить наркотики Адриан отказывался.
Я сам не заметил, как стиснул кулаки, с болью во взгляде наблюдая за ним.
Год.
Когда-то Ад был спортсменом. Его ждала карьера в НФЛ, большое будущее, награды, футбольное поле... Его ждали мечты, но в один день все оборвалось. Ему было всего восемнадцать. Брат был младше меня, когда жизнь вышвырнула его из счастливого вагона.
Эта трагедия произошла год назад. Ближе к шести утра полицейские обнаружили избитого, еле живого парня на окраине Чикаго у дверей гребанной забегаловки. Сломанный позвоночник, раздробленный таз... Он чудом выжил. Его не парализовало, как того боялись врачи. И вопреки их прогнозам, он сел.
Следствие шло до сих пор. У ФБР особо никаких зацепок не было. Как бы Грегс не поднимал на уши весь преступный синдикат, мы так и не смогли докопаться до истины. При этом сам Адриан молчал. Он говорил, что не помнил, но я не особо верил ему.
Сдержав гортанный рык, я до хруста размял затекшую шею.
Я не мог думать о том, что, пока мой брат страдал, ублюдки, сделавшие это с ним, оставались безнаказанными.
Адриан скрылся на кухне. Я услышал, как его коляска остановилась у «островка»; парень потянулся за стаканом воды и графином.
Еще до выписки Ада в доме все переоборудовали. Минимум ковров на полу; вещи находились в доступности вытянутой руки, чтобы он самостоятельно мог воспользоваться нужным. Раньше спальня брата располагалась наверху, но сейчас он был вынужден переехать в бывший отцовский кабинет.
Теперь без посторонней помощи он не мог подняться на второй этаж. И сходить на пробежку, как делал это каждое утро. Или присоединиться к Стэну на корте в роли его ресивера...
И еще много чего другого.
Внезапно раздался звон. Что-то стеклянное рухнуло на плитку и забренчало на французском мраморе. Спустя мгновение по кухне пронесся грохот, а за ним нечеловеческий рык Адриана.
— Черт! Черт!
Я среагировал мгновенно. Оттолкнувшись от стены, в пару шагов пересек лобби и буквально влетел в столовую. Коляска Ада оказалась перевернута; сам он лежал рядом с осколками разбитого стакана. Мокрая лужа воды, разрастающаяся на полу, уже достигла его белой футболки. По всей видимости, брат потянулся за кружкой, и она выскользнула из его рук...
Господи.
Поставив обратно кресло, я потянулся, чтобы взять его за плечи и усадить в него.
— Отвали! — заорал брат. Адриан выставил руку и попытался отползти подальше от меня. — Отвали, Майкл! Не тронь! Не тронь!
— Адриан...
— Свали на хрен из кухни! — он начинал дышать все тяжелее и тяжелее. Я видел, как сотрясались его плечи в назревающей истерике. — Оставь меня, блять, в покое! Я должен был сдохнуть! Тогда я должен был сдохнуть!
Стиснув челюсть, я присел на корточки рядом с ним и посмотрел сверху-вниз. Отросшие волосы Адриана скрывали большую часть его лица, но я и так знал, что увижу там. Безысходность. Отчаяние. Муку. Тоску... Все то, что я наблюдал в своем зеркале восемь лет, теперь жило в глазах моего брата.
— Успокойся, — по спине пробежал ледяной озноб. — Отдышись, и давай я тебя подниму.
— Не тронь меня, Майкл! — всхлипнул Ад. Он уперся лбом в плитку, взвыл и ударил со всей дури кулаком в пол. — Почему вы мне не дали умереть на операционном столе? Что это за жизнь такая... когда я сам не в состоянии даже стакан воды налить? Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!
Адриан все бил и бил. Я вздрагивал с каждым разом, когда костяшки впечатывались в мрамор. Его плач и мое прерывистое дыхание наполняли кухню, уплывая дальше в жуткую темноту дома. Я смотрел на него, мог прикоснуться, что-то сказать, но это ничего, ровным счетом, бы не изменило.
Если бы я мог, жизнь отдал бы моему брату.
Голыми руками вырвал бы свой здоровый позвоночник взамен его.
Если бы я мог...
Было такое чувство, будто с меня кожу заживо сдирали.
Я скрипнул зубами. Попятившись к мини-бару, я на ощупь достал бутылку, вернулся к нему и присел рядом на пол. Адриан до сих пор беспомощно сотрясался от слез.
— Ненавижу! — рычал он. — Ненавижу... Ненавижу себя такого. Гребанный ничтожный инвалид. Калека. Ненавижу...
Стараясь игнорировать его слова, я разорвал этикетку, откупорил крышку и припал губами к горлышку спиртного. Солодовая горечь растеклась по горлу в желудок. Глубоко вздохнув, я на мгновение скривился и посмотрел на пойло в своих руках.
«Джонни Уокер Блю Лейбл».
Что за дерьмо пил отец?
— Ты когда-нибудь пробовал на вкус мочу? — задал я вопрос, как ни в чем не бывало, повернувшись к брату.
Ад замер. Спустя несколько секунд он вытер лицо руками, кое-как перевернулся и, задыхаясь от боли, привалился спиной к шкафчику. Его ноги были вытянуты, мои же подогнуты коленями к груди.
— Пробовал?
— На завтрак, обед и ужин, — съязвил Адриан.
Я усмехнулся.
— То еще дерьмо, скажи? — запрокинув голову я влил в себя двойную порцию виски, а затем протянул ее брату. — Поможет.
— Мне нельзя, — Ад покачал головой, поигрывая желваками. — В понедельник на осмотр к врачу. Анализы должны быть чистыми.
— Один глоток ничего не изменит, приятель, — грубо впихнув ему бутылку, я жестко скомандовал: — Пей.
Адриан неуверенно посмотрел на Джонни Уокер, потом на меня – в его зеленых глазах стояли слезы – и все-таки отпил немного. Я думал, он сделает глоток и передаст мне, но брат вливал в себя алкоголь до тех пор, пока не закашлялся.
Он вытер краем футболки рот и устало прикрыл веки. Я сосредоточил взгляд на его бледном, измученном лице. Синяки, острые худые скулы... Мой подбородок задрожал, и я поспешил отвернуться, только бы он не заметил этого.
Ему не нужна была жалость.
Все – мама, папа, тети и дяди – заносили Аду зад как гребанному инвалиду. Разве они не видели, что убивали его своей заботой, этой постоянной опекой и сочувствием? Адриан падал духом, когда ему день изо дня напоминали, что он был не такой как все.
Я единственный, кто вел себя так, будто ничего не изменилось. Пока все проливали слезы над его больничной койкой, я привез из Израиля лучшего нейрохирурга. Я держал его за руку, когда он впервые пытался встать и был донором крови на каждой его операции. Отец часто обвинял меня в безразличие, но он и не догадывался, как много я сделал за их спиной.
— Жизнь помотала нас, да? — фыркнул я, смотря в темноту гостиной. В камине тлели последние угли. — Братья Сэндлер... У одного разбито сердце, у второго разрушены мечты. Кто знает за чьи грехи мы расплачиваемся?
Я выпил еще виски. Внутренности завязались с тугой узел; зрение немного затуманилось. Однако и этого было мало, чтобы перестать чувствовать липкую горечь на своей коже.
— Я согласился на третью операцию, — проигнорировал мои слова Адриан. Он застонал, перевернувшись на бок. То ли от боли, то ли от спиртного его руки дрожали. — Мне заново установят штифты в спину. Самый нижний сместился и давит на нерв. Доктор говорит только из-за него я не смогу встать.
Еще одну операцию...
Черт. Мне резко стало нечем дышать – я оттянул и так свободный воротник майки.
Эти два раза он прошел через настоящий ад. Бедный мой мальчик. Не знаю, как бы я вел себя на месте Адриана. Мои раны были внутри, а его снаружи. Я сдался, а он продолжал бороться, зубами цепляясь за каждую возможность.
Из нас двоих только он заслуживал счастья.
— Ты уверен?
— Я хочу ходить, Майкл, — надрывно прошептал брат. — Я просто хочу встать с инвалидного кресла, понимаешь? Я знаю... знаю, что все кончено. Я просто...
Ад врезал локтем в тумбочку и вытер слезы, в очередной раз хлынувшие по его щекам. Не в силах наблюдать за его страданиями, я подался вперед, схватил брата за шею и прижал к себе. Мы задрожали как общий комок боли.
— Тогда мы сделаем это! — заверил его я. — Ты и я. Если бы я мог пожертвовать тебе свой позвоночник, с радостью отдал бы его.
В кухне мы просидели до тех пор, пока не осушили всю бутылку. Просто разговаривали, вспоминали детство и настолько громко смеялись, что в конечном счете разбудили родителей. Мама спустилась, покачала головой со словами «и вы в своего непутевого дядю» и отправилась дальше спать. Я отвез Адриана в комнату, забросил его пьяный зад на кровать и отправился к себе.
По пути в спальню мой телефон завибрировал. Достав его из кармана и чуть не уронив, я уставился на яркий дисплей. Перед глазами плыло, поэтому мне пришлось, как можно сильнее, сощурился.
«Одна встреча. Я дам тебе только одну встречу, Майкл».
Я ухмыльнулся, снова и снова вчитываясь в эсемес.
Поверь мне, милая Дана, ты не сможешь остановиться...