Глава 14
Даниэлла Вайолетт Спелман
Вывалившись на морозную улицу, я кое-как накинула на плечи дубленку и попятилась дальше от главного входа. Народ все продолжал пребывать; верениц автомобилей такси было так много будто они съезжались сюда со всего Чикаго. Чтобы скрыться от этого хаоса, я свернула в какую-то подворотню и привалилась спиной к кирпичной стене.
Вдох... выдох...
Сверху моросили мелкие снежинки, осыпая мое лицо и волосы. Я просто уставилась перед собой, дрожащими пальцами пытаясь удержать ремешок сумочки, все норовивший выскользнуть из них. Впереди возвышалось чернеющее здание таунхауса, в окнах его второго этажа отражалась яркая иллюминация «Shame».
Не знаю сколько прошло времени с моего прихода в клуб. Не знаю, что сейчас делали Скай и Мегги. Шел ли Майкл следом за мной или, может, отыскал одну из своих рабынь и ставил над ней все те мазохистские опыты, про которые он рассказывал. Не знаю, почему я позволила ему прикоснуться ко мне и...
И не знаю почему мне это понравилось.
О Боже.
Я стыдилась того, как хорошо мне с ним было...
Губы искривились от рыданий: то ли слезы, то ли растаявшие льдинки покатились по щекам. Прикосновения Майкла оставили мучительные ожоги, и теперь вся кожа горела. Между ног я до сих пор ощущала его пальцы, мои коленки подрагивали от оргазма, а тело желало большего.
Я хотела его. Вопреки всему увиденному и услышанному, я не переставала хотеть продолжения.
Почему именно я? Что заставило его играть именно мной?! Майкл не должен был этого делать! Не должен был приглашать меня сюда! Соблазнять. Говорить все те слова и вообще касаться...
Но я сама это позволила.
Каждый его шаг был сделан с моего одобрения – и от этого становилось как-никогда горько.
Вытерев лицо рукавом дубленки, я уронила подбородок и всхлипнула. Было так холодно, что мои ноги и руки окоченели. Снег таял, а порывистый ветер превращал его в пятнышки инея на губах, лице и груди... Волосы потяжелевшими сосульками упали на плечи. Однако это помогало хоть немного прийти в чувства. Постепенно моя голова остывала; алкоголь отступил на вторые позиции.
Я искала материал для своего тезиса в стенах клиники Бахмена и в интернете, но даже и представить не могла, что ответы всегда были на расстоянии вытянутой руки.
Майкл.
Садист.
Теперь его поведение обрело смысл. То, как он приказывал мне, как соблазнял словами о боли и страхе и произошедшее сегодня... Я вспомнила каким азартом полыхали его глаза в стекле экрана. С каким затаенным трепетом он рассказывал об удовольствие, которое я якобы получу от этих извращений.
И что он сделает? Подвесит меня к потолку и выставит на обозрение всему клубу? Будет избивать, как те мужчины бедную девушку, а потом отымеет вместе с другими игроками?
Нет.
Нет, я не позволю ему втянуть меня в это. Я не шлюха. Как он мог предложить мне такое? Разве я все это время вела себя с ним легкомысленно? Майкл понравился мне... Я, правда, верила ему и надеялась, что между нами вспыхнула какая-то искра. А он все это время видел во мне свою игрушку.
Секс-рабыню.
Его Нижнюю, которой он так сладко предлагал мне стать.
Это ужасно.
Мои внутренности перекрутились жгутом вокруг желудка и, чтобы хоть как-то унять эту боль, я согнулась пополам. Все увиденное там до сих пор стояло перед моим взглядом. Все звуки: стоны, шлепки плоти о плоть, рычание Майкла и мои собственные всхлипы, раз за разом, эхом вспыхивали из ниоткуда.
И все же меня завело это.
Господи, даже после измены Эвана я не ощущала себя настолько грязной.
Хватая ледяной воздух маленькими порциями, я измученно прикрыла глаза. Мне нужно домой. Я слишком пьяна; не знаю, насколько еще мне хватит сил. Хотелось уснуть. Завалиться в постель, накрыться одеялом с головой и просто уснуть... Чтобы утром Мериэнн заварила мне порцию какао, а произошедшее здесь оказалось не больше сна.
Какая же я идиотка.
Внезапно где-то совсем рядом хрустнул снег. Сначала я думала, что мне показалось, но потом шаги возобновились. Кто-то стремительно приближался в мою сторону. Наверное, если бы не такое количество выпитого и усталость, я бы испугалась. Но сейчас просто апатично подняла голову и посмотрела на источник звука.
Мистер Миллер без пальто в своем черном костюме пробирался сквозь завесу разыгравшейся метели. На его губах застыла все та же чарующая улыбка, которую он подарил мне, перед тем как отдать на растерзание своему племяннику.
— Мой ответ «нет», — хрипло процедила я, слизывая льдинки с пересохших губ. — Если он подослал вас, так и передайте. Я ни за что в жизни не стану шлюхой.
Грегори подошел прямиком ко мне, спрятался под маленьким козырьков – в качестве него выступал пролет пожарной лестницы клуба – и провел рукой по короткому ежику волос.
— Ладно, — кивнул мужчина, изучая меня сверху-вниз. Я невольно поежилась, обнимая себя за продрогшие плечи. — Но только я здесь не потому, что Майкл меня подослал.
Ох, еще лучше.
Значит ему абсолютно плевать, что со мной случилось и как я выбралась из этого притона?
Я раздраженно сцепила челюсть и мысленно отругала саму себя. Майкл ясно дал понять, что хотел моего тела. Ему было все равно на Даниэллу; он просто хотел райское местечко между ее ног.
Не его вина в том, что я там себе выдумала.
— Сэр, — устало прошептала я; мое сердце превратилось в тяжкий якорь, утягивая куда-то на самое дно. — Чего бы вы там не хотели, оставьте меня в покое? Пожалуйста. Я просто хочу поймать таски и поехать домой.
Мистер Миллер громко выдохнул.
Я застегнула молнию коричневой дубленки, повесила сумочку на плечо и переступила с ноги на ногу. На мне даже колготок не было – растаявший снег залился внутрь открытых туфлей. Крупно повезет, если я не заболею после такого.
— Я здесь как раз и для того, чтобы отправить тебя домой, Даниэлла, — Грегори неожиданно положил руку мне на плечо и мягко подтолкнул вперед. Я споткнулась, вынужденная ухватиться за его руку. — Пойдем. Мой водитель отвезет тебя, куда скажешь. Мы в Чикаго: никто лучше меня не знает, насколько опасен этот город, — затем он перевел на меня взгляд, впервые, осмотрев, как мужчина, с ног до головы, и усмехнулся: — Особенно для такой красивой юной девочки.
Я хотела отказаться. Принять что-то от него, было равносильно согласиться с Майклом. И пусть его здесь не было, я не могла с уверенность сказать: точно ли он не подослал своего дядю. Но потом я вновь осмотрела короткую юбку платья, едва торчащую из-под дубленки, и сомнения отпали сами собой.
Он прав.
По новостям только и рассказывают про убийства, изнасилования и прочие ужасы, которые ежедневно происходят на улицах нашего города.
К черту.
— Спасибо, — не стала спорить я и, больше не сопротивляясь, проследовала за ним.
Миллер вывел меня из подворотни; мы вышли к припаркованному у края обочины Гелендвагену. Открыв заднюю дверь, Грегори помог забраться внутрь. Только я опустилась на кожаные сиденья, тепло печки ударило по ногам. Вслед за волнами жара колкие мурашки забегали по всему телу.
Я невольно закатила глаза.
— Значит, ты все-таки сдалась, Дана, — печально произнес Дьявол. Его мощное тело загораживало весь дверной проем. Мне пришлось вскинуть подбородок, чтобы посмотреть на него. — Стыд одолел тебя, и ты проиграла ему?
Все не так...
Но я не стала спорить. Было бесполезно доказывать что-то человеку, который и создал это место. Может быть, в понятии таких, как он и Майкл, подобное считалось нормой, но я никогда не смогу принять ее. Я не такая. Я не осуждала людей в той комнате, не осуждала ту девушку. Однако оказаться там вместо нее, никогда бы не смогла.
Боль не умножала удовольствие – она извращала его.
— То, что предложил мне Майкл – ужасно, — в горле запершило от горечи. — Я не позволю ему сделать меня секс-рабыней для игроков вашего клуба.
Дьявол рассмеялся. Когда он наклонился к моему уху, свет с улицы просочился в салон, порождая тени на черной обшивке Гелендвагена. Я поежилась, чувствуя себя загнанной в ловушку.
— Думаешь, он бы делился тобой? — горячий шепот обдал мочку уха.
Я резко выдохнула и попыталась отпрянуть от него, но мое тело даже не шелохнулось. Аромат морского бриза закружил в воздухе.
— Майкл с самого детства жадничал свои игрушки, Дана, и ты бы не стала исключением, — Грегори погладил меня по голове, родительски приводя в порядок растрепанные ветром волосы, и добавил: — Ты первая, кого он пригласил сюда. Первая, кому он дал свой пропуск. Подумай над этим, милая.
Твою мать, Даниэлла, ты единственная за все эти восемь лет, кого я хочу настолько сильно.
Проклятье, я почти готов умолять тебя об этом.
Подчинись, Даниэлла...
Полный страсти шепот Майкла вспыхнул огоньком во мраке окружающей пустоты. Нет. Я подавила стон и, прикрыв глаза, про себя покачала головой. Разве так и не поступает Дьявол? Он должен искушать. Сеять в душе сомнения, чтобы со временем они дали плоды, перевешивая тьму над светом.
Это аморально.
Это унизительно.
Это неправильно.
С точки зрения психологии садомазохизм – один из подвидов сексуальных расстройств. Разве я могла по доброй воле стать больной? Это равносильно сознательной инъекции бубонной чумы – я никогда в жизни не могла согласиться на его предложение.
— Пожалуйста, я хочу домой, — взмолила я.
Грегори еще с пару секунд буравил меня взглядом – левую сторону щеки пекло – а потом похлопал по спинке водительского сиденья.
— Обращайся с ней, как с моей дочерью, — Миллер отстранился – я облегченно выдохнула, только сейчас осознавая, что все это время практически не дышала. Уже закрывая дверь, он напоследок подарил мне свою беспечную улыбку. — До скорой встречи, Даниэлла.
Ты можешь сбежать сейчас, но я знаю, что ты вернешься.
Пошли они оба к черту!
Я скрипнула зубами. Двигатель внедорожника подо мной зарычал, и водитель тронулся с места, стремительно унося нас подальше от этого отвратительного места, пропитанного похотью и извращением. Подальше от той пары за смотровым экраном. Подальше от Майкла и искушений его дяди. И как можно дальше от самой себя, ведь с каждой секундой моего пребывания в том подвале, внутри что-то менялось.
Как будто все то темное, таившееся долгие годы в ожидании подходящего часа, наконец, дождалось его...
Лед тронулся.
Терпеливый Дьявол выбрался наружу и теперь только ему известно, когда он решит поглотить мою душу.
***
Весь четверг и пятницу я старалась не думать о Майкле. Мне удавалось не вспоминать его на парах в университете, за конспектами и подготовкой к тестам, за болтовней с Энни и забавами с племянниками, но приходя в тишину своей комнаты и засыпая в ней, я возвращалась мыслями к нему и увиденному в «Shame».
Анализировала. Рассуждала... Когда алкоголь выветрился, на смену огорчению и злости пришел чисто научный интерес.
Почему он пристрастился к этому?
Что заставило его стать Мастером?
Если боль Майкла нашла выход в БДСМ, какую же огромную травму он пережил?
И все равно, сколько бы я не мучила себя размышлениями об этом, мой ответ не изменился.
Я не могла погрязнуть в пучине его похоти.
Забрав в субботу папу из Дома Милосердия, мы съездили в Спринг-Гроув за рождественской елкой. Эта пышная красотка не поместилась в минивэн Бевса, поэтому он арендовал грузовик, чтобы транспортировать ее к нашему дому. Как итог: минус пару сотен баксов, но оно того стоило.
И вообще, разве кто-то экономит на Рождестве?
Взобравшись на стремянку, я привстала на носочки и потянулась к двум большим коробкам. Покрытые пылью они лежали на шкафу, установленном в лондри, за деревянной лестницей. Вдали шумел генератор и раздавался гул работающей стиральной машинки. Сверху, то и дело, доносился топот детских ножек – настолько громкий, что, казалось, стропилы подвала сотрясались от бега племянников.
Наконец, достав до одной из упаковок с рождественскими украшениями, я наклонилась и передала ее сестре. Энни стола внизу лестницы, подстраховывая меня, потому что я жутко боялась высоты и даже падение с трех футов могло лишить меня жизни. И не надо смеяться! Я не виновата, что заимела эту фобию, однажды упав с домика на дереве и сломав себе руку.
Ноздри щекотало от пыли; чихнув, я вытерла нос и потянулась за следующей коробкой.
Мы будем наряжать елку!
С самого утра с моего лица не сходила радостная улыбка. Весь год от декабря до декабря на протяжении всех своих двадцати лет я жила в предвкушении этого события! В детстве этот день становился одним из немногих, когда папа был дома, а сейчас уже стал частью традиции семьи Спелман!
Эгг-ногг, мишура, разноцветные гирлянды и обязательно треск камина – этого было достаточно, чтобы сделать меня счастливой!
Забрав последнюю коробку и прижимая ее к себе одной рукой, я осторожно спустилась со стремянки. Мериэнн сидела на корточках перед раскрытой упаковкой игрушек и перебирала их.
— Может, купим новые? — пробормотала сестра и скривилась, указывая на протертые стекляшки.
Дно коробки было устелено розовой, золотистой и синей мишурой, а сверху всего этого калейдоскопа цветов располагались лошадки, снежинки и прочие шары различной формы.
— Ни в коем случае! — возразила я. — Я не позволю тебе выбросить их!
Испуганно отобрав у нее украшения, я закрыла их крышкой и все водрузила на свои руки. Энни поджала губу, но не стала спорить со мной, ведь прекрасно знала, что не добьется успеха.
Еще чего!
Я не дам ей уничтожить то, чего однажды касались мамины руки!
И пусть игрушкам уже было больше двадцати лет. Пусть какие-то из них разбились, пришли не в самый лучший свой вид, но... Они хранили ее дух. Когда-то мама лазила за ними на этот шкаф, когда-то она украшала елку и касалась их. Ее руки трогали каждого стеклянного зайчика...
Знаю, я не могла отпустить прошлое и смириться с трагедией. Я зацикливалась, и сама удерживала призраков рядом с нами, но мне так было легче. Я ни разу не увидела ее. Я ни разу не услышала ее колыбель и не ощутила поцелуя, а таким образом она была рядом.
Мама встречала со мной каждое Рождество.
Мама наряжала со мной елку.
А по утрам раскрывала подарки под ней.
Я с особым трепетом стерла пыль с протертых коробок и не смогла сдержать одинокую слезинку – она выкатилась из внутреннего уголка глаза и покатилась по щеке.
Мама была рядом.
— Дана, милая, — прошептала сестра. Энни приобняла меня за плечи, но я отвернулась, чтобы скрыть от нее свои эмоции. — Ты ни в чем не виновата. Ни я, ни папа никогда так не считали. Я была маленькая, но помню, как мама, ждала тебя и радовалась беременности.
— Знаю, — в горло вонзились тысячи иголок; подбородок нещадно задрожал. Я сглотнула распирающий ком. — Энни, я знаю, но просто... Чем ближе мое День Рождение, тем... — я наполнила легкие сырым воздухом подвала, — тем сильнее становится тоска.
Я ни разу не праздновала его.
Вместо свечек на торте, вместо веселых поздравлений и хлопушек двадцать второго декабря я всегда шла на кладбище к матери и клала к ее могиле столько же цветов сколько мне исполнилось лет. В этом году их будет двадцать одни, потом на одну больше – и так вновь и вновь, пока земля не поглотит меня.
Разве я могла праздновать день смерти матери. Разве я могла радоваться и улыбаться, если...
Боже.
Порой я так сильно ненавидела себя из-за этого
Мериэнн прижалась ко мне всем телом, и мы обе всхлипнули. Ее сестринское тепло просочилось в сердце, однако это все равно не заполнило его пустоту. Там всегда будет зиять кровоточащая рана, боль от который просто притупится, но никогда не исчезнет до конца.
— Я люблю тебя, Даниэлла, — шепнула Энни. — Милая, я хочу, чтобы ты была счастлива и просто продолжила жить дальше.
Вместо ответа, я положила усталую голову ей на плечо и прикрыла глаза – мокрые ресницы слипались от слез. От Мериэнн, как и в детстве, приятно пахло домом. Где бы мы обе не оказывались, я всегда знала, что она – мой безопасный островок. И мама, и папа, и сестра... Энни значила для меня больше, чем кто-либо на этом белом свете.
Я так сильно любила ее.
— Все обязательно наладиться, Дана, — Энни провела согнутыми пальцами по моим волосам. От ее ласки по спине пробежала дрожь. — Однажды и ты станешь матерью. Поверь мне, ради своих малышей, ты отпустишь эту боль.
Ради своих малышей...
Я улыбнулась сквозь слезы, пытаясь представить голубоглазого карапуза, обязательно с ложкой мороженного в руках! Девочка. Это будет девочка – не знаю почему, но я знала, что она появится у меня. Может, я просто хотела подарить любовь своему внутреннему ребенку. Все равно. Мечты обязаны сбываться, верно?
Когда-то и мне повезет стать счастливой...
Надеюсь, это случится раньше, чем я перестану верить в чудеса.
— Ты у меня такая замечательная, — изогнув шею я чмокнула сестренку в щеку.
Энни фыркнула и стукнула меня своими бедрами; мигом она стала прежней дерзкой девчонкой и от ранимости, в ее глазах остались только всполохи хрустальных слезинок.
Сердце все еще ныло в груди, однако это больше не доставляло такую огромную боль. Я жила с постоянным грузом на плечах. Иногда его ноша становилась непосильной, и я ломалась, как произошло сейчас. Но такие дни бывали редкими.
Очень редкими.
Поэтому я и старалась видеть во всем хорошее, ведь если окрасить этот мир в черные краски – я и сама погрязну в них. На самом деле, внутри меня, где-то глубоко, жила другая Дана. Та, которая рыдала по вечерам в подушку. Та, которая не любила зеркала – взрослеющие вместе с ней портреты матери – и ненавидела каждый новый день, ведь он продлял ее одиночество.
Но я тщательно скрывала эту Даниэллу.
Ее появление уж точно не сделает меня счастливой.
Приведя себя в порядок, мы с Энни поднялись наверх. В гостиной Беверли растапливал камин, а малыши ползали друг за другом вокруг елки под пристальным вниманием дедушки. Папа сидел в кресле и с улыбкой смотрел на Трейя и Диану.
Странно, что единственные, кого, порой, он вспомнил – были они.
— Думаю, эгг-ногг уже пора снять с плиты, — наполнила я Энни.
— Вот же... Черт!
Когда Энни вытаращила на меня свои серые глаза и бросилась в кухню, я рассмеялась. Опустив тяжелые коробки на ковер в лобби, я открыла крышки и бережно принялась сортировать игрушки. Какие-то нужно будет заклеить и покрасить, а некоторые мы повесим уже сегодня.
Задрав голову и устремив взгляд на роскошную елку – она заняла практически половину гостиной, раскидывая свои ветки, как широкие объятия – я вздохнула побольше хвойной терпкости. Мои ресницы затрепетали. Обожаю. Так могло пахнуть только Рождество.
Внезапно раздался звонок в дверь. Сидя на коленках на полу, я повернула голову в сторону двери.
Мы не ждали гостей.
Это вполне могли быть Тиффани и Франклин – только они считались за своих в нашем доме – но уже начало девятого вечера...
— Беверли! — прикрикнула я. — Бевс!
— Дана, открой! — пропыхтел он. — Я разбираюсь с камином. Какого черта здесь куча игрушек Трейя?
Я прыснула от смеха, вспоминая как не один раз заставала этого сорванца в огнище. Он прятал туда свои машинки. Не знаю для чего. Что может быть на уме у трехлетнего ребенка?
Отложив стеклянные игрушки, я поднялась на ноги и быстрым шагом приблизилась к двери. Вытерев пыльные руки о свои домашние джинсы, я натянула улыбку и сняла с двери цепочку. Ледяной воздух тут же коснулся лица, защипав на щеках.
Во дворе мела вьюга маленькими торнадо, донимая Чикаго вот уже всю неделю.
— Здравствуйте, — курьер посмотрел на планшетник в своих руках и прочел с него. — Мне нужна мисс... Даниэлла Спелман.
Ух ты.
Я недоуменно прищурилась, но все же ответила:
— Да, это я.
— Распишитесь, пожалуйста, и можете забирать посылку, — молодой парень протянул мне ручку и указала на свободный квадратик рядом с нашим адресом и моей фамилией.
Ставя черным стержнем свою подпись, я попыталась подавить смутное беспокойство в груди. Кто прислал мне посылку? Никому это не было нужно. До Рождества еще две недели, да и родные всегда вручали мне что-то в руки. По интернету я ни с кем не дружила. Тогда...
Ладно.
Передав курьеру планшетник, я забрала небольшую черную бархатную коробку – в таких обычно хранили колье или комплекты украшений – а затем закрыла дверь и в замешательстве уставилась на свой презент.
Может, ошиблись? Мало ли Даниэлл Спелман в Чикаго?
Согласно, это глупо, ведь этот некто указал именно мой адрес.
Устав ломать себе голову, я раскрыла крышку. Увиденное заставило меня побледнеть. Я перестала дышать. Сердце пыталось вырваться из груди – настолько волнительно оно застучало.
Маска.
Та самая черная маскарадная маска с лиц актеров в подвале «Shame». Не мигая, я рассматривала ее филигранные узоры и зигзаги у прорези глазниц. Руки задрожали – только чудом я не выронила коробку. В голове, как старая запись диктофона, вспыхнули обрывки разговоров тем вечером, а между моих ног образовалась болезненная пустота.
Только один человек мог прислать ее.
Майкл.
Три дня, прошедшие с нашей встречи, он не давал о себе знать. Мне и вовсе начало казаться, что с моим отказом его интерес переключился на кого-то другого, но...
Зачем он прислал ее мне? Зачем Майкл напомнил о том вечере, если я сказала подобное для меня отвратительно?
Я настолько сильно напряглась, что мышцы заныли. Осторожно приподняв маску, я нашла на дне коробки маленькую белую записку. Черной ручкой на ней красиво была выведена фраза:
«Я позволю тебе стать кем угодно».
Что бы это значило? Что Майкл хотел сказать?
Боже.
Мигом мое прежнее спокойствие оказалось лишь хлипким мостиком, натянутым через пропасть. Я нахмурилась, когда в груди потеплело, а низ живота свело от предвкушения.
Нет.
Нет!
Одернув саму себя, я засунула эту гребанную коробку в карман толстовки и стиснула зубы – настолько сильно, что лицо опалило болью. Нет! Нет! Нет! И еще раз нет! Пусть Майкл катится к черту! Как бы не был велик соблазн, я не позволю себе потерять душу.
Развернувшись на пятках, я вернулась к коробкам, подняла их и направились к елке. Сестра принесла из кухни графин с безалкогольным эгг-ноггом и разлила его каждому в бокалы. Хилс уже вычистил камин от игрушек сына и растопил его – уютный треск бревен и метели за окном наполнил гостиную.
— Кто будет помогать мне? — широко улыбнулась я, приманивая племянников.
— Я! — Диана радостно взвизгнула, подлетая ко мне.
— Я тоже! Дай мне машинку! — потребовал Трей.
Глядя на них, Энни с улыбкой покачала головой; подошедший Беверли чмокнул ее в щеку. Опустившись на корточки, я передала племянникам украшения и проследила, чтобы они повесили их на нужные места – в моей голове заранее складывалась определенная картинка. Принцесса Диана вернулась за еще одной игрушкой.
— Роксана? — неожиданно сухим голосом прошептал отец. — Роксана, милая моя, это, правда, ты? Рокси...
Я заледенела.
Несмотря на витающее тепло в доме, моя кожа покрылась леденящим сердце ознобом. Волоски на теле встали дыбом.
— Роксана, я так сильно скучал по тебе, — надломившись, всхлипнул отец. — Я был против, ты же знаешь! Я был против твоих родов! Врачи говорили тебе, Рокси...
— Папа, — судя по шороху, подлетела к нему Мериэнн. — Папа, мамы здесь нет.
— Нет! Нет! Вот она! Вот моя Рокси! — малыши испуганно убежали к Беверли, а я так и не шелохнулась, застыв в прежней позе спиной к отцу. — Нет!
Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать о ком он говорил и на кого смотрел. Мне не нужно было вглядываться в лицо папы, чтобы увидеть в нем всю ту боль и разочарование, которое ему принесло мое рождение. Здоровым он ни разу не позволил себе сказать такого, но, заболев, все чаще и чаще стал видеть во мне маму.
Ведь мы обе были так похожи.
Черные волосы.
Курносый нос со вздернутым кончиком.
Невысокий рост и самое главное...
Синие глаза.
Он говорил, что в них застыла вселенная. Он говорил, что они самые красивые на этом белом свете...
— Роксана, ты не должна была умереть, — заплакал мистер Спелман. — О, моя милая Рокси... Если бы не этот ребенок! Если бы не она!
Нет, я не виновата.
Я всхлипнула и попыталась что-то сказать, но ничего кроме рыдания из моего горла не вырвалось. Меня затрясло. Выровнявшись, я развернулась и устремила взгляд на отца. Посеревший от возраста и болезни, он хрупко сидел в инвалидном кресле и плакал в плечо Мериэнн. В ее глазах тоже стояли слезы.
Если бы вместо нее умерла я, их жизнь сложилась бы иначе.
Мериэнн прожила бы с матерью.
Возможно, болезнь отца не прогрессировала или рядом с любимой ему было бы лучше?
Мамочка бы жила, а красные гвоздики лежали на моей могиле – на могиле мертворожденного ребенка, который не принес бы столько боли, как потеря Роксаны Спелман.
Матери и жены.
— Даниэлла, пойдем на кухню? — ласково обратился ко мне Беверли.
Выставив руки перед собой, я покачала головой, а потом развернулась и бросилась в сторону выдоха. Перед глазами плыло. Меня так сильно мутило, что я прикрыла рот ладонью и стиснула зубы, сдерживая одновременно рвотный позыв и крик.
Отец продолжал говорить и одновременно плакать; вскоре к его голосу добавился еще и Мериэнн – она пыталась его успокоить и напомнить о реальности.
Выскочив на улицу, я спустилась с крыльца, пробежала босиком по оледенелой дорожке и юркнула в гараж. Моя толстовка мигом взмокла от снежной вьюги. Не включая свет, я пробралась к старому Форду Мустангу. Он уже много лет был не на ходу, даже попытки Беверли его починить не увенчались никаким успехом. Отодвинув в сторону накрывавший его серебристый брезент, я залезла на пассажирские сиденья.
Потрескавшаяся от времени темно-коричневая кожа скрипнула под моим весом. Когда мне было плохо, я часто приходила сюда. Особенно после болезни отца, ведь только здесь витал его дух - того мистера Спелмана, который катал меня на плечах и говорил, что его девочки справятся со всеми невзгодами.
Я забилась в уголок, поджала ноги к груди и разрыдалась еще сильнее. Аромат прошлого – моего детства и беззаботности – попытался обнял, но лишь еще больше напомнил об одиночестве. Пока слезы лились по щекам, мое лицо пылало от боли.
Я так хотела умереть в эту минуту.
Обратить время вспять и подарить им то счастье, которое отобрало мое рождение. Почему эта несправедливость случилась именно со мной? Почему вся боль, которая только могла быть, выпала на мою долю? За что я несла такое наказание – быть всего лишь частичкой покойной матери?
Сердце обливалось кровью.
Я уронила голову на колени и рыдала все громче и сильнее – мои плечи сотрясались от дрожи. Голова шла кругом. Исчерпав последние силы, я просто свернулась калачиком на сиденье и прикрыла глаза – через них изредка продолжили выкатываться слезы.
Мне было семь, когда я узнала о случившемся. Девочки в школе сказали, что я убила свою мать, когда та меня рожала. После этого мне потребовалось два года с психологом, чтобы поработать травму и смириться с болью, но...
Не помогло.
Разве может хоть что-то помочь?
Господи, это так невыносимо. Казалось, все мое существование – гребанная шутка! Просто злая усмешка судьбы и проклятие, посланное на невинного ребенка.
Замерзнув, я обняла себя и просунула руки в карман толстовки. Подушечки моих пальцев нащупали пластиковый каркас маски. Я сразу вспоминал про записку Майкла.
«Я позволю тебе стать кем угодно».
Кем угодно...
Так заманчиво. Но я не хотела других ролей или выдуманных жизней. Я просто хотела быть самой собой. Даниэллой Вайолетт Спелман. Желанной дочерью. Ласковой сестрой. Щедрой тетей и...
Я просто хотела почувствовать жизнь.