Глава 2
Майкл Эллиот Сэндлер
Эмоции... То, что делало нас людьми. Только человек мог проливать слезы за счастье и сокрушаться над потерями. Улыбаться на грани эйфории, а в следующий миг сходить с ума от всепоглощающей боли... Кто-то позволял этому управлять собой, брать контроль над разумом и поступками, а кто-то, наоборот, использовал в качестве катализатора для своих самых темных желаний. Так или иначе, испытывая их, мы знали, что были живы.
Но я – нет.
И уже очень давно...
Все началось восемь лет назад. В тот самый день, когда я в последний раз слышал стук своего сердца и чувствовал. Улыбался – по-настоящему улыбался, надеялся и строил планы на будущее. Сейчас прошлое напоминало мне старую пластинку граммофона, пылящуюся в чулане среди прочего мусора. События на ней, герои и сюжет – лишь призраки, ведь ничто из случившегося не превратится в реальность. За исключением одного...
Я сделал это своим будущим.
Его извращенной, обезображенной и пустой копией.
Подделкой.
Из настенных колонок лилась приглушенная Fallen Angel группы Three Days Grace. Заняв столик в вип-ложе, я медленно курил. С каждой затяжкой Ричмонд тлела, а никотин забирался все глубже и глубже, насыщая легкие и проникая в каждый закоулок сознания.
Грегори сидел напротив меня – нас разделял столик, устланный документами – и обговаривал детали сделки. Я механически кивал, слушая его вполуха. В этом не было никакого смысла. Мы подписывали всегда один и тот же контракт, да к тому же, он был моим дядей. Семье я доверял больше, чем самому себе.
В конце концов, они единственные, кто не были причастны к ошибкам моего прошлого.
— Мне нужны человек двадцать, — продолжал дядя. — Пятерых я отправлю в Новый Орлеан, а остальных попридержу здесь. Чтобы ввести их в курс дела и обучить...
Я мельком глянул на него и, очередной раз сбив пепел с уздечки, ускользнул взглядом по всему пространству зала.
До девяти вечера «Shame» всегда пустовал. Одинокий бармен натирал стаканы, расставляя их по стеллажам и готовясь к открытию. Официанты – в черно-белых фраках – разносили салфетки и подставки с солонками и перцем; уборщиков не было видно, но в воздухе пахло хлором, а вымытые столы сверкали в тусклом освещении.
Я обожал это место.
Эти неоновые картины на стенах – мои глаза зацепились за изображение обнаженной девушки – красный бархат повсюду, темноту подвальных помещений и то, что происходило в ней за закрытыми дверьми. Этот клуб был обителью разврата, похоти и страсти. Колыбелью всего порочного и отвратительного. Своеобразным храмом, где вместо икон покланялись Сексу, Доллару и Наркотикам – их здесь продавали прямо из-за барной стойки.
Где бы вы ни были – Чикаго, Лос-Анджелес, Новые Орлеан, Лас-Вегас – всегда оказывались в одном месте. Как будто в чистилище. Все клубы «Shame» были идентичны между собой.
Я сделал глубокий вздох – терпкий кофейный дым обжог слизистую горла.
Две стриптизерши расхаживали на подиуме в джинсах и коротких кожаных топах, что-то бурно обсуждая. Скорее всего, они репетировали или обговаривали детали нового танца. Блондинка и брюнетка. Обе с роскошными фигурами и длинными ногами, но мое внимание привлекла только одна из них...
Темненькая.
Нас разделяло достаточное расстояние – я не мог рассмотреть цвет ее глаз, однако это и не имело значение. Она – лишь сосуд, который сейчас я заполнял воспоминаниями.
Они голубые. Ее волосы будут пахнуть цветами, а кожа наощупь окажется мягче шелковых простыней. Если она рассмеется, на ее щеках заиграют ямочки. А голос...
Боже.
Ее голос – песня сирены, которую я захочу слушать вечность.
Мои гребанные внутренности стянулись в узел. Настолько тугой, что дышать стало труднее. Я не слышал стука собственного сердца, но пульс бился в сосуде на шее. Все чаще и чаще, чаще и чаще...
Девушка передвигалась по сцене, иногда касаясь руками пилона и совершая вымышленные движения. Ее округлый зад выглядел чересчур соблазнительным. Золотистая кожа покрылась бисеринками пота; а на щеках и шее еще и покраснела. Между маечкой и полоской брюк просматривался оголенный пупок с камешком пирсинга.
Я сжал пальцами бархатную обшивку кресла и представил, как прикоснулся бы к этой сережке, чтобы... снять ее.
Ведь у той, в роли кого она выступала в моей голове, такого не было. В реальности они все могли быть кем угодно, но в мире фантазий я называл их лишь одним именем.
Эр...
— Майкл! — я очнулся после щелчка пальцев у моего лица и в упор уставился в светлые глаза Грегса. — Что с тобой происходит в последнее время?
Ничего.
По крайней мере, ничего нового, к чему бы он не привык за все эти восемь лет.
Оставив без ответа его вопрос, я потянулся к столику и плеснул себе порцию выпивки. Поднеся стакан к губам – руки немного дрожали – я на секунду устремил взгляд на танцовщицу, а потом залпом опрокинул виски.
Это не она.
Завтра, потом и всю оставшуюся жизнь, я буду довольствоваться ее темноволосыми копиями, чтобы хоть как-то унять боль.
— Я не должен знать о твоих делах, — выговорил я, затем вернул на место хрусталь и потушил сигарету в пепельнице. Дядя внимательно следил за мной, слегка склонив голову вбок – воротник его рубашки оголил черные узоры татуировок. По Грегсу было сложно сказать, что недавно ему стукнуло за пятьдесят. — Мне все равно для чего тебе охранники «Sword». Не хочу потом лгать в суде, держа руку на библии.
Миллер рассмеялся.
— Эй! Я вообще-то порядочный и уважаемый бизнесмен Чикаго!
Я прыснул и подарил ему весьма красноречивый взгляд.
Порядочные и уважаемые бизнесмены не создают подставных фирм, чтобы отмывать доход. Они не хранят на своих складах столько оружия, что хватит для оснащения гребанной армии! Не торгуют травкой, не устраивают подпольные гонки, не проводят смертельные бои в «Сетке» и кучу остальных не!
Только одному Богу известно, сколько ордеров на арест в своей жизни получал Грегс. Небеса рухнут на наши головы, если Дьявол, наконец, отмоет руки от крови.
— Вот поэтому я и люблю с тобой работать. В отличии от своего отца ты не станешь проверять мою кредитную историю за все двадцать лет, а от Стэна... — дядя с обреченным стоном закатил глаза, — не разрекламируешь, как хорошо натренировал каждого наемника.
Да, дядя Бакстер любил презентации на несколько часов, весь смысл которых можно было передать тремя словами: он лучше всех.
Плеснув себе очередную порцию алкоголя, на этот раз я не осушил его залпом, а стал потягивать небольшими глотками. Односолодовый виски приятно горчил на языке; попадая в желудок, он насыщал градусами кровь и приносил желанное расслабление.
«Sword» была охранной корпорацией, принадлежащей моему отцу и дяде. Когда-то давно после службы в Афганистане два друга решили объединить усилия и в конечном счете создали то, что принесло им не один миллион долларов. Я с самого детства знал, кем стану. Пять лет хорошей учебы в Принстоне – и вот я часть семейного бизнеса.
Испытывал ли я от этого удовлетворение?
Не знаю.
Я имел все.
Деньги.
Любящую семью.
Успех.
То, что в современном мире считали гарантом гребанного счастья, изобиловало в моей жизни. Я мог позволить себе то, о чем многие только мечтали. Будто то собственный остров в Средиземном море или обнаженную мисс Вселенную в одной постели со мной.
Однако, ни то, ни другое не помогло бы мне перестать чувствовать себя призраком. Пока мое тело старело, внутри я был мертв. Болью прогнил до могла костей и забыл уже, каково это чувствовать что-то кроме нее.
Что угодно.
Мне хотелось порадоваться рождению маленького племянника – кузина Тиффани родила его два года назад. Хотелось заплакать из-за трагедии, случившейся с братом, в которой он чудом остался живым. Хотелось выразить сочувствие матери и, наконец, стать достойным уважения моего отца... Восемь лет назад я бы смог осуществить это. Но не теперь.
Как и Ева однажды, я прикоснулся к яблоку ценою своего будущего.
— Они у тебя? — охрипшим голосом спросил я.
Дыхание участилось, будто в моих легких образовался вакуум. Оттянув воротник рубашки от пылающей шеи, я обернулся к дяде. Лицо Грегса исказилось мукой; он сжал губы в одну полоску, запечатывая на них сотни фраз. Пусть он и не произноси их, я знал, что его гложило. Точнее слышал...
Каждый год до этого, ровно в начале декабря, когда приходил за одним и тем же.
Возможно, я просил от него слишком многого. Ему приходилось знать чуть больше, чем остальным, но оставаться таким же беспомощным. Это как смотреть за стороны на самоубийство любимого человека, не в силах ему помешать.
Жестоко.
Но он был единственным, кого я мог попросить об этом.
— Ты же знаешь, как я к этому отношусь? — наконец, выдохнул он. — Вместо того, чтобы постоянно возвращаться к прошлому, ты бы мог посмотреть в будущее. Хоть попытаться...
Слова моей матери.
Закати я сейчас глаза, увидел бы собственный затылок.
— Они у тебя? — с нажимом повторил я.
С пару секунд Грегори смотрел на меня. Когда он понял, что спорить бесполезно, тяжело выдохнул и жестом подозвал к нам одного из своих охранников. Лысый громила в деловом костюме поднес красную папку. Миллер скривился и уставился на нее так, словно она была измазана дерьмом. Он налил себе щедрую порцию виски и потянулся за пачкой моих кофейных Ричмонд.
— Тебе тридцать лет, Майкл, но из них жил, — он сделал акцент на последнем слове, — ты всего двадцать два года.
Я знаю.
Не дожидаясь указаний от своего Боса, секюрити положил документы на стол, развернулся и спешно покинул лаунж-зону – подошвы его ботинок скрипнули на мраморном полу. Фоном продолжала играть какая-то легкая музыка; бармен со звоном переставлял бутылки в хранилище.
Мой взгляд был прикован к папке. Она лежала на стеклянной столешнице, в окружении белых бумаг. Как гребанная сургучная печать на конверте, посланном мне «приветом» из прошлого. Руки горели желанием прикоснуться к ней, раскрыть и прочесть вдоль и поперек. Мой живот, словно набили раскаленными углями.
Я сжал кулак, накрывая его ладонью.
Еще один год.
Облегчение рухнуло на мои плечи. Я закрыл глаза, прислушиваясь лишь к звуку сбитого сердца, и сгорбился под гнетом собственной усталости.
Еще одни год.
— Ты никогда их не читаешь, — голос дяди сел из-за алкоголя. Он подкурил – я услышал щелчок затвора Зиппер – и воскликнул: — В чем смысл, Майкл?
Я сглотнул и, все еще не открывая глаз, протянул ладонь. Грегс, сообразив, что я хотел от него, вложил в нее пачку сигарет и зажигалку.
— Если ты приносишь их мне, значит с ней все хорошо и детективам есть, что рассказать, — эти слова обжигали мои губы. — Это единственное, что меня волнует. Чтобы с ней все было хорошо.
Я не был идиотом.
Восемь лет – огромный срок, и после всего, что она сотворила, ей не было прощения. Я не надеялся однажды вернуть ее, попробовать заново или хотя бы поговорить. Я не хотел видеть ее, знать, как у нее дела, с кем она спит, кто ее друзья, есть ли у нее ребенок... Мне была ненавистна одна мысль, снова посмотреть в ее лживые глаза или ощутить ее прикосновения на себе.
Потому что до сих пор. После всего произошедшего. Она оставалась той, кто был способен... заставить меня испытывать хоть что-то.
Дрожащими пальцами я достал сигарету. Обхватив ее губами, подкурил и сделал щедрый вздох. Горечь обожгла носоглотку, но я едва обратил на это внимание.
— Я не понимаю, — звякнул хрусталь – Грегс, похоже, осушил четвертую порцию выпивки. — Тебе только хуже от этого, Майкл. Что стоит просто взять и забыть? Начать жизнь с чистого листа. Жениться. Завести детей...
Завести детей.
В груди перевернулось. Я напрягся от того с какой силой мои внутренности вывернуло наизнанку. Мощная волна боли всколыхнула каждый волосок на теле. Пока кто-то боялся кары Господней, я каждый день варился в адовом котле.
— У меня больше не будет детей... — сигарета дрогнула у рта. — Я никогда не женюсь, потому что не подпущу к себе ни одну женщину. Я не позволю ей спать в моей постели. Касаться моего тела вне сессий или лезть в душу, — вскинув на него тяжелую голову, я закончил: — Я не открою свое сердце больше ни для кого, потому что оно мертво, Грегори.
Тусклый красный свет от настенных диодов падал ему на лицо. Они все относились к произошедшему так, словно его могла исправить одна волшебная пилюля. Будто существовала машина времени, и в моих силах возможность вернуться в прошлое и перекроить его.
— Что ты испытываешь, возвращаясь домой?
Грегс нахмурился. Он стряхнул пепел сигареты в хрустальную емкость – на ее дне лежало несколько коричневых бычков – и произнес:
— Радость. Обычно Вэл – моя маленькая Принцесса – уже дома. Она встречает меня и обнимает. Кетти вредничает, но, когда дочь не видит, позволяет поцеловать ее так сладко, будто впервые, — искорки счастья украсили его взгляд – если бы я хоть что-то чувствовал, позавидовал бы, наверное. — Не знаю... Любовь. Покой. Умиротворение. К чему ты клонишь, Майкл?
Не мигая и удерживая с ним зрительный контакт, я закончил свою мысль:
— А теперь представь, что в один прекрасный момент, ты перестаешь существовать для них. Незаметным призраком возвращаешься домой к жене и дочери, но они проходят сквозь тебя и не замечают. Они для тебя есть, но ты для них – нет.
Миллера перекосило. Мне не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять его чувства. Я жил с ними все эти восемь лет. С этой обреченностью и бессилием, когда мир вокруг тебя реален, но ты не можешь ощутить его прелести. Солнце продолжает светить, Чикаго заметает снег, все вокруг тебя готовятся к Рождеству и Новому Году, а ты застыл...
Все в той же точке.
Все с теми же чувствами.
Все так же один.
— Представь, что твои девочки счастливы без тебя, — окончательно добил я. — Ты им не нужен. Ты ничто. И только тебе придется жить с этим...
Мои слова пропитали воздух агонией. Он стал таким же плотным и спертым, как на кладбище во время церемонии похорон, когда все вокруг плачут и предаются скорби. Дядя молчал, но больше не смотрел на меня так, будто разбитое сердце – это аномалия.
Я поднялся и застегнул пиджак на две строгие пуговицы. Под прицелами его голубых глаз, я допил свое виски и раздавил сигарету в пепельнице.
— Подпиши контракт, я заберу его, — указал я на бумаги с эмблемой «Sword» в виде двух перекрещенных щитов. — Принцип ты знаешь. Сначала оплата, потом люди...
Грегори достал из внутреннего кармана ручку и поставил свою роспись на каждом документе. Дождавшись, пока он закончит, я собрал все в папку и забрал ее вместе с пачкой Ричмонд. Уже когда я развернулся, чтобы уйти, дядя неожиданно окликнул:
— Ты забываешь, Майкл. В отличие от моих жены и дочери, она никогда не любила тебя, — сердце в груди дрогнуло. Я стиснул челюсть. — Сегодня в восемь будет концерт Евы в «Хрустальном лебеде», не пропусти его.
— Знаю, — я кивнул и вышел из лаундж-зоны, так и оставляя на столе скоросшиватель, принесенный охранником Грегса.
Она никогда не любила тебя.
Это было правой, но все же... Пусть они играла, для меня все было настоящим. Каникулы во Франции, полтора года, проведенные вместе. Каждое утро и ночь, завтрак и ужин. Наши объятия в постели и признания. Она не просто разрушила мою жизнь.
Она подчинила меня.
Стала ударной волной, столкнувшей меня в пропасть собственной извращенности и порока.
Выскочив в коридор и вопреки тому, чтобы двинуться влево – к выходу на служебную парковку – я устремился к лестнице. Игнорируя кивки охранников и заигрывания официанток, я быстро минул нижний зал, вышел в фойе и начал спускаться в подвальные этажи.
В самую пучину Ада.
В преисподнюю своей души. Туда, где сосредотачивалась боль и удовольствие, пронизывающие «Shame». Я обожал это место, потому что оно единственное все восемь лет спасало меня. Вот ирония: я нашел клочок своего Рая, совершив падание с высоты собственного счастья.
Чем дальше я отдалялся вглубь темных коридоров, тем сильнее стучало мое сердце. Сюда не долетала музыка – единственным источником звука служило мое дыхание и стук итальянской подошвы о кафель. Стремительно преодолев оставшееся расстояние, я дождался, когда передо мной распахнут двери – и шагнул вперед.
Как и во всем клубе здесь пока было пустынно. На круглых столах располагались перевернутые ножками вверх стулья, в газовых горелках тлели огоньки, а сотрудники клининга подготавливали помещение к скорому открытию.
— Господин Майкл, — робко отвела взгляд одна из девушек, увидев меня. — С-сэр...
— Нижняя? — холодно спросил я.
— В серой комнате, — прожевала она.
Отлично.
Кровь мгновенно вскипела в моей теле. Сжимая подмышкой папку с документами, я в два шага пересек помещение «ресторана» и двинулся в нужном направлении. Я бы мог здесь ориентироваться с закрытыми глазами. Наощупь, на слух, на обоняние... Как охотник, по пятам, выслеживающий жертву, приблизился бы к своей пище.
Мне не нужен был секс – им я наслаждался во время сессий, а последняя закончилась не так-то и давно. Я хотел... подчинения.
Надавив на ручку двери, я вошел в тускло-освещенное помещение с одним лишь креслом посередине. Оно располагалось напротив панорамной стены, состоящей из двухстороннего зеркала, открывающего вид на... алтарь.
— Мастер?
Молодая темноволосая девушка замерла с тряпкой в руках. Она стояла на четвереньках, оттирая от пола следы засохшей крови. Меня не волновало откуда она взялась. У многих были свои предпочтения и за столько лет здесь, я прекратил чувствовать границы дозволенного.
Для меня все стало нормой.
— Иди ко мне, — прошептал я, смотря в ее большие, почти кукольные, глаза. Из всех Нижних она мне нравилась больше. Всегда покорная и лаковая, как теплый лучик солнца в твоих руках. — Я сказал, подойди ко мне.
Девчонка – мы никогда не разглашали имен – оставила тряпку, сняла резиновые перчатки и... начала подползать. Слегка улыбнувшись, я засмотрелся на ее оттопыренную задницу, прикрытую лишь тонкой тканью белых шортиков.
— Вы не предупреждали меня, Мастер, — брюнетка облизала губы; ее дыхание участилось, а щеки страстно покраснели. — Прошла неделя... Я соскучилась по вам.
Она остановилась у мысов моих туфель. Я сглотнул; мной мигом овладела похоть, а усталость, наконец, отошла на второй план. Опустив руку, я коснулся пальцами ее пушистых волос и прошептал:
— Твое имя? — пульс клокотал в ушах. Я принялся поглаживать ее по макушке. — Кто сейчас у моих ног?
— Эрида, — повторила Нижняя заученную фразу. — Эрида, мой Господин.