токсичный

Мой следующий день начинается, как обычно: я просыпаюсь и принимаю душ, уделяя особое внимание своему внешнему виду. Даже использую сахарный скраб, который мне подарила одна из медсестер на прошлое Рождество. Завернувшись в одно из больших и роскошных полотенец Вика, я наношу на тело лосьон с ароматом лаванды и накладываю макияж более плотным слоем, чем обычно, чтобы скрыть тени под глазами и впалые щеки.

Я переодеваюсь в медицинскую форму, навожу порядок на кухне и выбросив остатки ужина, готовлю себе смузи на завтрак. Следуя своей утренней рутине, я по привычке беру с крыльца газету и кладу ее на кухонный стол, не задумываясь о том, зачем это делаю. А после хватаю ключи с сумочкой и сажусь в машину.

Вероятно, моя привычка не думать стала способом справляться со всеми проблемами. Однако сейчас ситуация настолько ухудшилась, что я понимаю: чтобы справиться с трудностями, мне нужно взглянуть в лицо тем ужасным решениям, которые я приняла в последнее время. Однако я пока к этому не готова. Поэтому еду на работу и буду стараться вести себя как обычно.

Я пытаюсь убедить себя, что мой брак не был просто формальностью. Что я не разрушила свою жизнь, когда вышла замуж за первого мужчину, с которым я смогла почувствовать себя особенной. И что я не осталась в этом браке исключительно из-за отсутствия альтернатив. На этом мои мысли обрываются, потому что я чуть было не вспоминаю имя человека, который, вероятно, подвел меня даже больше, чем мой неудачник-муж.

Эрни, кажется, не обращает внимания на мое настроение и, как обычно, смотрит на мою грудь, когда я протягиваю ему удостоверение. Он просто мелкая сошка, о которой не стоит беспокоиться. Я даже позволяю себе слегка безумную улыбку в его адрес, от чего он на мгновение замирает. Затем я просто забираю документ и проезжаю через ворота.

На парковке моя машина немного скользит по серой слякоти, и я задеваю бампером сугроб. Не придав этому значения, я продолжаю попытки выехать и, в конечном итоге, мне удается припарковаться. Правда немного заехав задней частью автомобиля на соседнее парковочное место.

Я без происшествий добираюсь до лазарета, где планирую провести следующие восемь часов, полностью посвятив себя бумажной работе и заботе о пациентах. Кроме одного, которому после драки дали выходной, чтобы он отдохнул и пришел в себя.

Один из множества безликих и безымянных пациентов сейчас сидит на больничной койке и старается не морщиться, пока я безуспешно пытаюсь найти вену на его руке, чтобы взять анализ крови. Обычно это дается мне легко, но сегодня мои пальцы словно отказываются мне повиноваться.

- Мне очень жаль, - повторяю я снова и снова. - Давайте попробуем другую руку.

Он что-то недовольно бормочет, когда я подхожу к кровати с другой стороны. Возможно, опасаясь, что мне придется повторить процедуру еще раз пять. Но я стараюсь сохранять приветливое выражение лица и делать вид, что полностью поглощена своей работой.

После двух неудачных попыток у меня наконец получается. Заключенный с облегчением выдыхает, когда я беру у него кровь, записываю данные и говорю, что он может идти. Он бросает на меня гневный взгляд и бормочет, что подаст на тюрьму в суд, и когда он уходит, я возвращаюсь к работе.

Спустя минуту мне кажется, что краем глаза я замечаю размытое очертание синего комбинезона другого заключенного. Хотя я весь день старалась не думать о Грэйсине и о том ужасном поступке, который совершила, мне не удается избавиться от этих мыслей. Чем больше я стараюсь не думать о нем, тем чаще он возникает в моем сознании. Это похоже на зуд в том месте, до которого я не могу дотянуться, но там ужасно нестерпимо чешется.

Я ерзаю на стуле, пытаясь сосредоточиться на бумажной работе, но это бесполезно. Два часа просто кружатся у меня перед глазами, не давая покоя. Я перечитываю одну и ту же строчку по десять раз, но так и не могу понять ее смысл.

Когда другая дежурная медсестра неодобрительно смотрит на меня из-за моих постоянных вздохов, я чувствую себя виноватой. Обычно я тот самый ответственный сотрудник, который не создает проблем коллегам. Я прихожу на работу, выполняю свои обязанности и ухожу домой, как девочка-отличница. Вик хорошо меня обучил.

Во мне бушуют гнев и разочарование, но расправив плечи, я иду к своему шкафчику, чтобы взять обед. При мысли о Вике мне хочется кого-нибудь разорвать на части. Чтобы охладить разгоряченный лоб, мне приходится прислониться к шкафчику.

- Сестра Эмерсон, - неожиданно раздается голос за моей спиной, и я ударяюсь головой о металлический шкаф.

Я прижимаю руку к ушибленному месту и, обернувшись, с недовольством смотрю на офицера, а тот виновато улыбается.

- Прошу прощения за беспокойство, - говорит он. - Мне показалось, что вы слышали, как я вас звал.

- Не переживайте, у меня крепкая голова, - отвечаю я, слегка встряхивая ею. - Чем я могу вам помочь?

Он неторопливо подходит, рассматривая меня с долей любопытства, и протягивает папку.

- У меня есть для вас документы, касающиеся заключенного, с которым вы работали вчера. Но, как вы понимаете, это конфиденциальная информация.

- Документы? - переспрашиваю я, ощущая, как ускоряется биение моего сердца.

Он кивком указывает на папку, которую я, не осознавая, взяла из его рук, и направляется к выходу.

- Вот эти. Берегите себя.

Я догадываюсь, что увижу в этой папке, еще до того, как открываю ее. Возможно, офицер сообщит Вику о том, что он передал мне, но, скорее всего, Грэйсин заплатил ему за молчание.

Сначала я хочу выбросить папку в мусорное ведро, но не могу заставить себя это сделать. А когда смотрю на рисунок, в моих ушах звенит. Он изобразил меня такой, какой я, должно быть, выглядела в тот момент, когда он довел меня до сильнейшего оргазма.

На рисунке мои веки слегка опущены, а губы кажутся мягкими и чуть припухшими. Впервые он изобразил на рисунке и себя - точнее, только руку, которая лежит на моей шее, и большой палец, касающийся подбородка. Для кого-то другого это могло бы показаться незначительным, но только не для меня. Он подписал рисунок своим полным именем, а под ним - три слова: «Иди ко мне».
Сейчас у меня перерыв, но мне совсем не хочется есть. Последнее, о чем я думаю, - это о еде. С каждым шагом нетерпение, раздражение и ярость, которые весь день кипели внутри меня, словно гейзер, вырываются наружу. Я сжимаю папку в руке, словно щит, и не понимаю, хочу ли запустить ею в него, как только увижу. Но темная часть меня, о которой я даже не подозревала, наслаждается его смелостью и вниманием. Я понимаю, что все это время тешила себя мыслью, что такой могущественный и опасный мужчина, как Грэйсин, хочет именно меня. Возможно я его единственный вариант, но это неважно, когда он дарит мне все свое внимание. Я понимаю, что это опасный путь, и он может привести к серьезным последствиям, но не могу заставить себя остановиться.

Когда полицейские, охраняющие вход в корпус, не проявляют ко мне никакого интереса, я понимаю, что Грэйсин смог подкупить и их. Единственный признак того, что они вообще замечают мое присутствие, - это громкий скрип открывающейся двери, сопровождаемый криками.

У входа в тюремный блок меня охватывает леденящий душу страх, словно я вот-вот ступлю на путь, который изменит мою жизнь. Меня переполняет неуверенность, но я все же захожу внутрь, ведомая необъяснимой силой, она заставляет меня принимать столько поспешных решений. Мои темные стороны находят утешение во тьме внутри этого человека. Кажется, мне нравится обнаруживать нечто, что вызывает у меня ассоциации с собой же, и уничтожать это.

Я направляюсь к камере Грэйсина, не обращая внимания на соседние и других заключенных. Я слышу, как они свистят и стучат по решеткам, но это не вызывает у меня тревоги.

На решетках его камеры старая потрескавшаяся краска. Когда я берусь за металл обеими руками, на ладонях остаются серые хлопья.

- Зачем ты меня сюда позвал? - спрашиваю я. - У нас же был уговор.

Мои слова должны означать «нет», но мой голос звучит иначе. С неуверенностью, свойственной юной девственнице, которая желает приятных ощущений, но боится идти до конца.

Когда Грэйсин садится, его пресс напрягается, и я не могу отвести от него взгляд. Я понимаю, что заслуживаю гореть в аду за эти долгие секунды, которые провожу, любуясь его обнаженным животом.

Не замечая или не реагируя на мой взгляд, он встает с койки и подходит к решетке. Его поза обманчиво непринужденна. Грэйсин опирается плечом на решетку и молчит, и мне кажется, что слова, которые он не произносит сейчас, он бережет для другой встречи.

Он протягивает руку через решетку и, с задумчивым выражением лица, перебирает прядь моих волос пальцами, словно играющий с добычей кот.

- Интереснее узнать, миссис Эмерсон, зачем вы сюда пришли?

Внезапно слова застревают у меня в горле, а лицо бледнеет от страха.

- Потому что мы уже перешли эту черту, и ты должен понимать, что мы не можем повторить это снова, - с трудом выговариваю я.

Он убирает волосы с моей щеки и нежно проводит кончиком пальца от подбородка до уха. Я начинаю отступать от решетки, но потом чувствую, что другой рукой он крепко держит мое запястье. Я не смогу уйти, даже если захочу.

Когда он успел схватить меня?

- Ты хочешь сказать, что пришла ко мне, потому что больше не желаешь меня видеть?

Его голос такой мягкий и искренний, что я не могу устоять и наклоняюсь ближе, словно желая ощутить вкус его слов на своих губах. Но вместо этого я чувствую на них прикосновения его пальцев. Землистый аромат его кожи окутывает меня, как афродизиак, и я встряхиваю головой, чтобы избавиться от этого наваждения.

- Перестань искажать мои слова, - я пытаюсь вырвать руку из его захвата, но безуспешно. Его хватка сильнее и надежнее наручников. - Отпусти меня.

Он склоняет голову, словно понимает, как сильно я хочу, чтобы он не прекращал прикасаться ко мне.

- Не думаю, что смогу это сделать. Мы еще не закончили.

- Не закончили с чем?

С тревогой и смущением я осознаю, что между моих ног становится мокро. Сначала эти словесные поединки казались мне забавными и игривыми, но теперь я понимаю, что мне нравится не только риск и опасность, которые они несут, но и ощущение, что все это неправильно. Вероятно, во мне действительно есть что-то порочное. Осколки, на которые Вик разбил меня, склеили, но их неровные края теперь не так идеально прилегают друг к другу.

Меня охватывает горячая паника. Он держит меня не слишком сильно, чтобы причинить боль, но это, каким-то странным образом, лишь усиливает мое притяжение к нему. Я не в силах вырваться из его объятий.

- Мы не закончили наш разговор, - тихо говорит он. - А теперь ответь мне на вопрос.

- Пожалуйста, Грэйсин.

Он глубоко вдыхает через зубы, и от этого звука волосы на моих руках и затылке встают дыбом. Грэйсин прижимается к прутьям решетки, разделяющей нас, и оказывается настолько близко, что я ощущаю его тепло даже сквозь металл. Если бы я только немного подвинулась, наши тела бы соприкоснулись. Меня охватывает искушение, от которого я дрожу. Его выдох заставляет прутья вибрировать, а мою кровь бурлить в ответ.

- Повтори это еще раз, - настаивает он, и я пытаюсь высвободить руку, но он лишь крепче сжимает ее. Я настолько теряю контроль над собой, что уже не могу понять, это было сделано намеренно или нет.

- Прекрати, - говорю я, но мой голос звучит неуверенно.

- Произнеси мое имя еще раз, мышонок, - просит он, прижав лоб к прутьям и закрыв глаза.

- Как только ты меня отпустишь, я сразу же уйду.

- Произнеси мое имя.

Мне хотелось бы перестать дрожать, ведь проявление уязвимости перед ним - приглашение воспользоваться моей слабостью.

- Пожалуйста.

В ответ Грэйсин лишь рычит.

- Я ...

- Скажи это.

- Г-Грэйсин.

- Хорошо, мышонок, а теперь скажи, зачем ты пришла и почему выглядишь так, словно вот-вот потеряешь сознание?

Я осознаю, что молчание - мой единственный шанс сохранить безопасность, и качаю головой. Однако, когда его хватка на моем запястье становится слабее, я чувствую кожей его дыхание.

- Скажи мне, - просит он.

- Ты был прав, - наконец говорю я.

- Хорошая девочка, - он почти стонет от удовольствия, и откровенная сексуальность в его голосе становится почти невыносимой. - И насколько же я был прав?
Мне следовало бы беспокоиться о других офицерах, о работе или о душевном состоянии. Но в этой ситуации нет места ни для чего, кроме нашей с Грэйсином близости.

- Я оказала ему сопротивление, - отвечаю я.

- Твоему мужу? - переспрашивает он, хотя по самодовольному выражению лица становится очевидно, что он прекрасно понимает, о ком я говорю.

Я честно пытаюсь подавить дрожь, которая охватывает все мое тело из-за его присутствия. Но когда он рядом, сосредоточиться становится практически невозможно.

- Он пытался... Он снова пытался причинить мне боль, - говорю я, и усмешка Грэйсина становится такой же острой и смертоносной, как приставленное к горлу лезвие.

- Я уверен, что так и было, - говорит он, и после небольшой паузы спрашивает: - Ты сделала что-то, что причинило ему боль, мышонок?

Последнее слово звучит нежно, почти как мурлыканье.

- Я попыталась, - отвечаю я тихо, но эти слова вызывают у него неподдельный интерес. - Когда он напал на меня я готовила ужин. Я не хотела причинять ему вред, но в моих руках был нож, а он не прекращал...

- Не стоит этого стыдиться, - говорит он, когда я отвожу взгляд. - Это ему должно быть стыдно. Ни один мужчина не имеет права поднимать руку на женщину.

Хотя в его прошлом я не обнаружила подобных проступков, я все равно смотрю на него с недоверием.

- Мышонок, ты пришла ко мне, потому что я никогда не причинил бы тебе вреда.

- Я пришла к тебе, потому что идиотка, - я пытаюсь говорить уверенно, но у меня не выходит. - Чего ты от меня хочешь? В какую игру ты играешь?

- Мы играем в очень опасную игру, мышонок, и ты - мой главный приз. Наша сделка расторгнута, Тесса. Я хочу тебя и намерен получить любым доступным мне способом.

- Нет, - с трудом бормочу я, чувствуя, как мое дыхание замирает, а к горлу подступает ком. - Я не могу снова это сделать.

- Лгунья, - нежно произносит он, проводя пальцами по бледнеющему синяку на моей губе. - Ты расстроена не потому, что тебе не понравилось. Ты злишься, потому что получила удовольствие.

Я уже собираюсь возразить, но вдруг раздается сигнал тревоги. Видимо, кто-то все же сообщил о происходящем.

Мои слова заглушаются пронзительными звуками сирен. Время истекло.

Когда я смотрю на Грэйсина, его улыбка становится зловещей, как у хищника, который почуял запах крови и готовится к нападению.

- Пообещай мне, - он пытается перекричать вой сирены. - Пообещай, что вернешься и расскажешь мне, если он не изменит своего отношения к тебе. Если он снова попытается причинить тебе боль, или в его глазах не появится хоть капля уважения.

- Я этого не сделаю, - отвечаю я, и его ухмылка становится острой, словно бритва.

В его глазах вспыхивают красные огоньки, словно предупреждая меня об опасности. Наконец, в коридор врываются полицейские. Я не слышу их криков из-за охватившей меня паники и бешеного сердцебиения, но они пробегают мимо меня, чтобы отпереть дверь в камеру Грэйсина. Он отпускает меня, отступая назад с поднятыми руками, но это лишь притворство. Хотя он находится за решеткой, каким-то образом вся власть по-прежнему принадлежит только ему. Он пристально смотрит на меня, и я непроизвольно отступаю на шаг назад. Но несмотря на расстояние между нами, я все еще ощущаю его руки на своем теле.

- Мы поговорим с тобой завтра, мышонок. Меня допустили к работе в качестве твоего помощника.