токсичный

Лишь два раза в жизни у меня был секс на одну ночь. Однако сейчас я чувствую себя гораздо хуже, чем после него. Грэйсин словно олицетворяет собой запретный и опасный плод удовольствие, которое он мне дарит, схоже с эффектом от запрещенного напитка: восторг при употреблении и разочарование, когда действие заканчивается. Так же и этот человек: он одновременно вызывает ужас и привыкание.

Неправильность того, что мы совершили, кажется мне чем-то сродни сильному удару в солнечное сплетение, однако даже он был бы лучше. Насилие, которое проявляет по отношению ко мне Вик, ничтожно в сравнении с тем, что происходит сейчас.

Из-за влажности между ног мое нижнее белье прилипает к телу, и это вызывает неприятное осознание того, как сильно я ошиблась. Когда Грэйсин слегка отстраняется и мои ноги вновь касаются пола, мои щеки заливает румянец. Чувствуя себя совершенно опустошенной, я переминаюсь с ноги на ногу и пытаюсь понять, что мне следует делать дальше. И вздрагиваю от боли, вызванной тем, как широко он раздвинул мои бедра, чтобы я могла принять его.

Я не могу найти слов, потому что моя нерешительность меня словно парализует.

Что же, черт возьми, мне теперь делать после такого грандиозного провала?

Тупая пульсирующая боль внутри меня все еще требует удовлетворения, несмотря на стыд, который готов поставить меня на колени. Мне не было так плохо даже когда Вик избил меня в первый раз. Когда шок проходит, дрожь в моих пальцах усиливается, а за ней приходит ужас. Грэйсин приподнимает мое лицо, и место на шее, где всего несколько секунд назад была его рука, начинает пульсировать от прилива крови. Раньше Вик уже много раз проделывал со мной подобное, но я никому об этом не рассказывала, потому что сама ему это позволяла. Осознание того, что я так открыто проявляю свою слабость, причиняет мне глубокую боль. Мне хочется убежать, глаза наполняются слезами, которые я изо всех сил стараюсь сдержать.

«С тобой все будет хорошо, как только ты уйдешь отсюда», - повторяю я про себя снова и снова.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но что я могу сказать? Я сама на него набросилась, и какими бы ни были последствия произошедшего, винить в них я могу только себя. Не найдя нужных слов, я подхожу к Грэйсину и незаметно поправляю одежду. Неприятное чувство унижения охватывает меня словно теплое одеяло, хотя внутри все леденеет.

- Тесса, - начинает он, и я вздрагиваю.

- Не стоит, - отвечаю я, и мой голос звучит спокойно, ведь я уже погружаюсь в знакомое оцепенение.

Поскольку я использовала почти все бинты на него, я собираю те немногие, что остались, стоя к нему спиной. Почему-то я
уверена, что сейчас он не будет давить на меня. Каким-то образом я понимаю, что он хочет от меня чего-то большего, чем моя боль. Хотя, пожалуй, это еще хуже. Я знаю, как справляться с болью, но это... Он не должен вызывать у меня таких чувств, это гораздо опаснее.
Когда я оборачиваюсь, он уже ждет меня в коридоре, ведущем в лазарет. Его поза обманчиво расслаблена, а руки, которые недавно обнимали меня, скрещены на груди. Я не могу дождаться, когда смогу рассмотреть каждую черточку на его руках, несмотря на сожаление, которое, словно яд, разливается по моим венам.

Я прекрасно осознаю, что Грэйсин - это иллюзия, окутанная тайной. Но мое тело все равно жаждет обладать им.

- Это больше не должно повторится, - говорю я, избегая его взгляда и цепляясь за его обещания, как утопающая за соломинку.

Его слова - мой единственный спасательный круг. Единственный способ разобраться в этой ошибке.

- Ты больше не будешь пытаться меня поцеловать и не будешь искать со мной встречи, - решительно говорю я. - Я сделала то, чего ты хотел, и теперь все кончено.

Он кивает, но я вижу, что он не дает однозначного ответа на вопрос, будет ли он искать встречи со мной.

- Поступай как знаешь, - говорит он, - но мы еще не закончили.

Я не хочу с ним спорить, опасаясь повторения ситуации, поэтому просто собираю свои вещи в сумку и, как маленький мышонок, которым он меня считает, стремглав бросаюсь к шкафу.

Весь оставшийся день я чувствую его пристальный взгляд на своей спине. Я трачу больше времени, чем нужно, на уборку и перестановку медикаментов, хотя они и так идеально разложены. Все лекарства и бинты аккуратно лежат ровными рядами, и я завидую их порядку, потому что сама нахожусь в полном хаосе. Периодически я ловлю себя на мысли, что не знаю, что происходит и где мое место. Мне нужно подумать о следующем шаге и подготовиться к тому, что будет дальше. Но мой разум слишком занят попытками осознать случившееся.

В любом случае, это не имеет смысла, поскольку невозможно упорядочить хаос.

Это очень точное определение, ведь Грэйсин и есть Хаос.

Спустя несколько часов у меня наконец-то появляется несколько свободных минут, которые я сразу же решаю использовать на то, чтобы найти имя Грэйсина в списке заключенных. Для обеспечения безопасности в файле, который я получила для заполнения его медицинской карты, указан только его номер, однако в его официальном досье гораздо больше информации. Его фотография, сделанная при поступлении в Блэкторн, должна была быть некрасивой. Но кому может пойти тот голубой комбинезон, в который одевают всех заключенных? Ну конечно же, ему. На фотографии его волосы длиннее, потому что позже их побрили. Он стоит лицом к камере, его подбородок гордо поднят, а взгляд, который я так хорошо изучила, суров. Яркое освещение делает тени под его скулами еще более выразительными, подчеркивая все углы и резкие черты лица.

Мне кажется, он такой же, как и я.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь убедить себя не делать то, что собираюсь. Но это не помогает. Вместо того чтобы закрыть папку, я отвожу взгляд от его фотографии и начинаю читать записи в личном деле.

Пока я читаю, сердце глухо стучит в груди. Я прикусываю ноготь на одной руке, в то время как пальцами другой постукиваю по бумагам.

Грэйсин Кингсли, Грэйсин Кингсли.

Даже от одного упоминания его имени я чувствую, как закипает моя кровь. Та часть меня, которая наслаждалась нашей порочной связью, реагирует с нехарактерной для меня злобой и жаждой узнать больше.

Бросив быстрый взгляд на дверь кабинета, я снова сосредоточиваюсь на тексте. Согласно дате рождения, указанной в анкете, Грэйсину тридцать пять лет. Он родился и вырос в Мейконе, штат Джорджия, как и утверждал во время нашей первой встречи. У Грэйсина было не самое счастливое детство, полное трудностей и лишений, а после того, как его родители умерли, он был передан под опеку государства. Когда я перелистываю страницы его медицинской карты, у меня сжимается сердце. Он не преувеличивал, когда говорил, что страдал от жестокого обращения со стороны своего отца. В его личном деле представлен обширный перечень отчетов, составленных различными официальными лицами и медицинскими работниками. В этих отчетах упоминаются десятки травм, среди которых сотрясения мозга, ожоги и переломы костей. И это лишь некоторые из них. Когда я представляю его маленьким мальчиком в руках такого человека, как Вик, мое сердце разрывается от боли.

Его обширная криминальная история одновременно вызывает у меня страх и восхищение. Хотя в его личном деле не указано, почему он оказался в тюрьме на этот раз, можно предположить, что он совершил нечто ужасное, раз его поместили в Блэкторн.

Я не уверена, хочу ли знать об этом, потому что за стенами тюрьмы наши отношения, как бы это сказать, станут словно маленький мыльный пузырь. Я знаю, что в какой-то степени нахожусь в безопасности, потому что он не может выбраться отсюда. Если не считать нашего краткого общения в течение рабочего дня, мне не обязательно видеться с ним, если я этого не хочу. Я также знаю, что в случае необходимости мне достаточно будет сделать один звонок, чтобы получить помощь.

Когда я углубляюсь в его прошлое, все происходящее становится более реальным и определенным. Я закрываю файл и выхожу из программы, попутно удаляя все свои шаги из истории браузера.

Я осознаю, что просмотр файлов с ограниченным доступом сопряжен с высоким риском. Однако я была обязана получить больше информации. Боюсь только, что я узнала слишком много, и в то же время - недостаточно.

Когда я прихожу домой с опозданием на час, в доме царит тишина, но я уже чувствую, как напряжение разливается в воздухе. Я не вижу Вика, но ощущаю его присутствие, словно жертва, знающая, что хищник рядом, наблюдает за ней и выжидает удобного момента, чтобы нанести удар. Но впервые с тех пор, как он начал меня избивать, я не чувствую страха, а лишь злость. Я знаю, что причина этому - Грэйсин. Он заставляет меня желать того, чего у меня не может быть в этой жизни. Пробуждает во мне желание дать отпор.

Эта надежда, которую он посеял во мне, слишком рискованна и немного безумна. Как может мужчина, подобный ему, заставить меня желать стать сильнее? Ирония ситуации просто смешна.

Я ловлю себя на том, что стою на пороге и
смеюсь. Вик, должно быть, удивляется, что случилось с его глупой женушкой, что она так весело хохочет. Но в этот раз мне все равно. Меня не беспокоит, что скоро он может применить силу. И я не переживаю из-за того, что целовалась с другим мужчиной. Мне кажется, я достигла какой-то критической точки, когда поняла, что способна на ужасный поступок. Возможно, это стало результатом изменений в моем сознании или того, что годы страданий от Вика наконец-то меня сломили. Та девушка, которой я была раньше, никогда бы не позволила такому мужчине, как Грэйсин, проникнуть под ее защиту. Ей бы и в голову не пришло нарушать правила, не говоря уже о законах. Но, с другой стороны, она, вероятно, никогда бы не подумала, что позволит своему мужу использовать ее в качестве боксерской груши.
«Что еще ты можешь сделать? Как далеко ты готова зайти?» - в моей голове раздается шепот, очень похожий на голос Грэйсина. Как же так получается, что один человек, который должен следовать закону, способен меня сломить, а другой, который, как многие думают, является отбросом общества, может меня возвысить?

Я с волнением ступаю в дом, где провела последние несколько лет. За это время он стал источником ночных кошмаров, которые, как мне казалось, никогда не кончатся. Но сейчас я впервые не испытываю страха. На самом деле, именно отсутствие страха вызывает у меня наибольшее беспокойство. Это состояние придает мне уверенность в том, что я могу достичь всего, чего, без сомнения, и добивался Грэйсин. Направляясь на кухню, я осматриваю гостиную и замечаю портфель, лежащий у кресла, а также бокал бренди на приставном столике. Значит, Вик дома. Меня охватывает темное и сильное предвкушение, которое можно сравнить с тем желанием, что побудило меня притянуть Грэйсина к своему лицу и продлить поцелуй, ставший моим поражением.

Наверное, Вик сейчас в спальне, и при мысли о нем и постели в одном предложении мне становится нехорошо. Я могу с уверенностью сказать, что больше никогда не буду спать с ним, и никогда не позволю ему прикоснуться ко мне или причинить мне боль. Я лучше умру.

Я открываю холодильник скорее по привычке, чем по какой-то иной причине, и достаю свиные отбивные, которые собиралась приготовить на ужин. Эта рутина поможет мне успокоиться, усмирить бурю эмоций, которая зреет во мне, и избежать необдуманных поступков. Если только Вик не совершит какую-нибудь глупость.

Я разогреваю масло во фритюрнице на плите, а затем достаю морковь, картофель и другие необходимые ингредиенты для приготовления гарнира. Раскладывая продукты на кухонном столе, я слышу, как в спальне скрипит кровать. В животе зарождается тревожное чувство ожидания, а от звука его шагов в коридоре, когда под ними скрипит дерево, у меня перехватывает дыхание.

- Куда ты пропала? - спрашивает он с наигранной беззаботностью.

Именно так начинаются все наши «дискуссии». Он находит любой повод, чтобы придраться, а затем начинает возмущаться и, конечно, в конце концов, применяет физическую силу.

Я много читала о подобных циклах в литературе и наблюдала их в кино, поэтому мне было трудно поверить, что такая ситуация может произойти и со мной. Однако это произошло: он ударил меня, и после этого подобные инциденты стали повторяться снова и снова.

С меня хватит!

Опасаясь, что меня охватит гнев, я с особой тщательностью промываю овощи. Однако мое зрение начинает затуманиваться, словно я смотрю сквозь пелену. Выложив вымытые морковь и картофель на кухонный стол, я тру глаза, подозревая, что, возможно, переутомилась и слышу разочарованный стон Вика.

- Я с тобой разговариваю, - говорит он голосом, который раньше заставлял меня дрожать и съеживаться от страха, но теперь вызывает лишь раздражение.

Почему я так долго позволяла ему мучить меня?

Вместо ответа Вику я беру с разделочной доски нож и начинаю нарезать морковь тонкими ломтиками. Я представляю, как разрезаю оковы, которые он на меня наложил. Они так долго сковывали меня, что стали словно второй кожей.

Не проходит много времени, как эти цепи в моем сознании трансформируются в образ самого Вика. Я зажмуриваю глаза, пытаясь избавиться от этой картины, и начинаю нарезать морковь еще более яростно. Должно быть, Вик чувствует мое настроение и с его стороны очень мудро хранить молчание до тех пор, пока я не кладу нож на стол и не заменяю его овощечисткой.

Я чищу картофель, не поднимая глаз на мужа. Мне кажется, я опасаюсь что после этого все изменится, и какая-то важная часть меня уже никогда не станет прежней.

- Ты собираешься мне ответить? - спрашивает он, повышая голос, словно не может поверить, что я осмелилась его игнорировать.

Его послушная маленькая жена, с которой он прощался до вечера сегодня утром, исчезла. И он не знает, как с этим справиться. Должно быть, это его сильно расстраивает, однако силы, переполняющие меня, не поддаются измерению.

- Нет, - отвечаю я, ставя на плиту кастрюлю с водой, в которой буду варить картофель.

- Нет? - переспрашивает он неестественно высоким голосом.

Я ставлю на плиту еще одну кастрюлю с небольшим количеством воды для моркови и, прежде чем включить духовку, украдкой бросаю взгляд на Вика.

- Я не собираюсь отвечать на твой вопрос. Ты прекрасно знаешь, где я была.

- Что ты сказала? - он обходит стол и становится за моей спиной, угрожающе нависая. Я все еще держу в руках противень, который собираюсь поставить в духовку, и, подняв глаза, едва сдерживаю смех, увидев выражение лица Вика.

Его лицо покраснело, на висках выступили капельки пота, а нижняя губа слегка задрожала. Если бы я попыталась угадать его мысли, то предположила бы, что он испытывает удовольствие от зарождающегося конфликта. При одной мысли об этом у меня сжимается сердце.

Рука Вика судорожно сжимает кухонную столешницу, и я замечаю, как побелели костяшки его пальцев. Кожа на них уже неоднократно трескалась и заживала. Эти руки часто являются мне в ночных кошмарах, ведь раньше все, что ему нужно было сделать - это поднять их, пусть даже на чуть-чуть, и я бы немедленно подчинилась любому его приказу. Я бы в страхе отпрянула, словно робкий мышонок, которым меня часто называет Грэйсин. На протяжении последних лет страх был моим постоянным, хоть и нежеланным спутником. Но сегодня, даже когда его руки угрожающе сжимаются, я не чувствую страха. Мои эмоции словно обернули в вату и положили в стеклянную витрину. Если бы я была честна с собой, то должна была бы признать, что это было ожидаемо уже давно. Эмоциональное и физическое насилие со стороны

Вика было слишком сильным, а ощущение изоляции и одиночества - слишком глубоким. Один человек может вынести не так много подобных эмоций, и сегодняшнее утро стало последней каплей.
Сейчас это происходит не из-за Грэйсина, а является симптомом более серьезной проблемы. Возможно, я сама спровоцировала это противостояние, чтобы положить конец ужасу, в который превратилась моя жизнь.

Грэйсин - моя погибель, но, чтобы найти выход, мне пришлось достичь самого дна.

Внезапно я замечаю, как в желтом свете кухонного светильника над моей головой блестит нож. Я поднимаю взгляд на Вика, который наблюдает за мной своими змеиными глазами-бусинками и понимаю, что мы оба знаем, что сейчас произойдет...