Глава 9. «Эмо пидор в голове»
С утра Даня проснулся с мутной головой и злым лицом. На часах было чуть за восемь. Школа начиналась через двадцать минут.
Он чертыхнулся, выплюнул зубную пасту, натянул худи с надписью «ВОСТОК», закинул рюкзак и вывалился из квартиры, махнув бабке, которая напоминала:
— Только не дерись опять, Данилка!
У подъезда уже ждали его пацаны.
Кузьма жевал чипсы «с крабом» и ржал:
— Слышь, Нил, чё ты помятый такой? Опять всю ночь в Доту рубился?
— Он не в Доту играл, он в этого пидора влюбился, — вставил Юлик и откинул свои роскошные волосы назад.
— Та иди нах, — фыркнул Даня, но усмешка на секунду мелькнула в уголке рта.
Хованский подтянул капюшон на уши и зашепелявил:
— Бля, как он вообще этих скинни ходит? Там всё жмёт, как в тюрячке.
— Ты и так выглядишь, как будто из сизо не вылезал, — хмыкнул Гридин.
Они заржали, как всегда, громко и по-свински. У подъезда бабка перекрестилась, глядя им в спины.
***
Школа встретила их кислой завучшей и свежевымытым полом в коридоре. Парни растянулись вдоль шкафчиков, обсуждая, кто кому в лицо бы дал, если б не жалко руки марать.
Даня повернул голову и застыл на черном пятне по имени Руслан. О шел по коридору в чёрной футболке с каким-то скандинавским шрифтом. В тех же обтягивающих джинсах, с дырками на коленях.
С пирсингом в носу и фиолетовым шнурком на одном ботинке.
Кашин залип. Чисто на секунду.
Глаза у Руслана были хмурые. Но как у щенка, который притворяется, что не хочет играть. А Даня понял, что у него внутри, ебать твой рот, что-то дрогнуло.
— Э, братан, ты чё? — Кузьма ткнул его в бок. — Хули на пидора засмотрелся
— Да заткнись, — буркнул Даня. — Я просто думаю, как бы ему ебальник не сломать, если он опять начнёт своей рожей хмурой светить.
— Не пизди, — пропел Хован, подпевая воображаемому баяну. — Ты, брат, конкретно залетел. Я это жопой чую. У тебя рожа при нём мягче, чем у кота на солнышке.
Урок опять совпал на биологии их с Русланом посадили рядом — по списку. Учительница была старая, глухая и злая.
Руслан сел тихо. Не смотрел. Даня будто тоже не обращал внимания. Но пальцы его стучали по столу чаще, чем обычно. И раз в минуту он косил взглядом на его локоть. Потом — на шею. Потом — на кольцо в носу.
В какой-то момент Руслан наклонился и прошептал:
— Прекрати смотреть. Странно это.
— Чё? — Даня повернулся к нему с полуухмылкой. — Пиздец въебать тебе хочу, заебал уже чернота ебанная
Руслан только выдохнул. Но уголок губ дрогнул.
После уроков в школе устроили внезапную интеллектуальную викторину — видимо, чтобы окончательно унизить старшеклассников.
Классный пацанов настоял, чтобы «авторитеты» хотя бы посидели в зале, а то, мол, весь вид портили. Даня сидел с Юликом, жевал семечки и делал вид, что вникает. Пока на сцену не вышел Руслан — читать вопрос про культуру Древней Греции.
Он держался уверенно. Голос был спокойным, почти академическим. И Даня снова поймал себя на том, что смотрит. Слушает. И ловит каждое слово.
— Брат, ты просто заколебал уже, — прошипел Юлик. — Я тебя сватаю, или ты сам?
— Сначала сам в зеркало сватайся, — буркнул Даня, но губы у него снова предательски дёрнулись.
Вечером он шёл домой один. Под ногами хрустел асфальт, в руке — сплющенная пачка «Винстона». В голове — снова Руслан. Его голос.
Его коленки. Глаза. Жопа.
«Да ёпт...» — выругался Даня и стукнул кулаком по перилу подъезда.
Это уже перебор. Он не просто бесится. Он думает. А гопники не думают. Они живут. По понятиям блять, за такое пацаны с района пощады не дадут.
И всё же... в груди что-то свернулось. Противное, тёплое и, чтоб тебя, родное.
***
После уроков, Даня сидел на крыше гаража. Было уже почти девять вечера. Летали комары, вдалеке кто-то гонял на старом мопеде, пахло пылью, горячим асфальтом и сушёной травой.
Он курил. Не быстро, не с понтами. Просто смотрел, как дым уносится в небо, и молчал.
Под ногами шуршала гофра железа. Внизу — родной двор. Где он вырос, где впервые подрался, впервые поцеловался с девчонкой на скамейке, впервые дал кому-то в бубен "просто потому что".
А теперь он сидел тут, будто снова мелкий. Не знал, что делать.
И кого теперь из себя лепить.
Руслан не выходил из головы. Образ будто врезался, эти худющие скинни, в которых он выглядел не по-мужски, а красиво, до злости. Глаза, как у побитой собаки, но с вызовом — мол, попробуй подойди. Его чёрные ногти, кольцо на пальце, цепочка на шее...
И голос. Тихий, хриплый.
Когда он говорил, у Дани будто сердце в живот падало.
Он сжал кулак и врезал по краю крыши. Металл звякнул, кожа треснула.
Такого не должно быть.
"Это ж не по понятиям."
Он вспомнил, как Кузьма на перемене толкнул его в бок и сказал, указывая на Руслана:
— Этот пидорас, ну... срамота, брат. Не дай бог с ним кто шуршит — лютый позор.
Юлик добавил, тихо, но с нажимом:
— У нас на районе за такое зубы выносят. Без базара.
Даня промолчал тогда. Только глянул на Руслана — тот проходил мимо, не оглядываясь.
И его передёрнуло. От злости. От страха. От желания. Внутри всё рвало.
Он с детства знал, что пацаны не ноют. Что если влюбился — то в жопу и сиськи. Что слёзы — для слабых. Что пацаны — это стая. А в стае свои законы.
Но он не мог выбросить Руслана из головы. Каждый взгляд. Каждый жест. Даже когда тот, надменно вскидывая бровь, проходил мимо, делая вид, что не замечает —Кашин замечал всё.
И внутри у него все горело.
Он знал, что нельзя. Он знал, что если кто-то узнает — хана.
Никаких «просто дружим», никаких «да это он сам подошёл». Гопники не прощают «такого». Им не надо даже доказательств.
Но Даня... Даня хотел.
Не сиюминутной разрядки. Он хотел взгляда. Признания. Что он — тоже у Руслана в голове.
Он спрыгнул с гаража, тяжело выдохнув. Подошёл к лавке, сел. Посмотрел на телефон.
Сообщений нет.
Пальцы дрожали. Он нарыл в школьной группе контакт Руслан. Секунду подумал. Написал:
Dk:
Ты где щас?
И стёр.
Потом снова набрал:
Дк:
Может встретимся?
И снова стёр.
Он посмотрел в небо. Там зажглись первые звёзды.
"Вот бы не быть Даней Кашиным", — подумал Рыжеволосый. "Вот бы просто подойти и сказать, что ты, блять, самый красивый человек, которого я видел. И у меня от тебя крыша едет."
Но он не мог. Это не по-пацански.
Не по понятиям.
И он остался сидеть. Молчать. Сжимать телевон, как нож. С болью внутри — такой, которую не вылечить ни бабой, ни водкой, ни сигаретами.
***
На район наступила полная тьма. Небо было глубоким, как тушь, фонари лениво моргали. Дым от сигареты вязко тянулся вбок, пропитывая воздух горечью.
Даня курил в четвёртую сигарету за час. Он не знал, чего ждёт. В руке — старая зажигалка с облупленным черепом. Щёлкал её снова и снова.
Было мерзко. Холодно. Пусто. Тихо, слишком тихо. Даже для его двора.
Он резко встал. Колени хрустнули, будто предательски.
— Пошло оно всё нахуй... — пробормотал он и поплёлся домой, шаркая стоптанными кроссовками.
Дверь квартиры скрипнула, как в плохом сне. Бабушка уже спала. На кухне темно, только от лампы в прихожей длинная тень протянулась до холодильника.
Он открыл холодильник — достал начатую бутылку «Зелёной марки».
Прямо из горла. Без закуски.
Первый глоток — в животе будто вспыхнул огонь. Второй — резанул по печени. Третий — отрезал остатки разума.
Даня опёрся на стол, тяжело дыша. В голове гудело.
Потом достал из пакета дешёвое пиво. Запил. Посидел. Посмотрел в телефон. Фотки. Школьный чат. Имя: Руслан. Зеленый кружочек — в сети.
Он знал, что пойдет к нему. Уже знал.
Но не сразу. Он ещё немного попьёт. Ещё немного посидит в одиночестве. Потом встанет. Пошатается в прихожей. Натянет худи и уйдёт. Прямо к нему.
Потому что больше — невозможно
Через минут пятнадцать Даня встал со стола. Накинул худак и еле стоя на ногах вышел из квартиры.
Сигарета в зубах, глаза красные.
Пахло перегаром.
В голове — каша. В груди — печёт.
Он не может больше.
Идти к Руслану — как прыгать в пропасть. Но Даня уже слишком пьян, чтобы думать. Слишком на грани, чтобы бояться.
Он шёл, шаркая подошвами, зажав телефон в кулаке. На экране — адрес. Квартира, где живёт Руслан.
Он узнал его давно, но не смел подходить. До сегодня.
Он позвонил в домофон.
Тишина. Потом — второй раз.
И снова.
Голос с динамика — усталый:
— Это кто?
— Пусти, это Нил. Надо... отдать. Надо отдать кое что.
Тишина, потом щелк.
Руслан открыл дверь в футболке и в коротких шортах. Волосы растрёпаны. Глаза сонные, но настороженные. Он посмотрел на Даню как на придурка.
— Чё надо?.. — начал он, но Даня не дал ему договорить.
Он просто вошёл внутрь, закрыл дверь, прижал лбом к косяку и тяжело дышал.
— Ты пьян? — тихо сказал Руслан.
Даня развернулся. Глаза мутные, но не злые. В них была какая-то... смертельная растерянность.
— Я не могу, понял?.. — прохрипел он. — Я, блять, не могу уже, Руслан.
Шатен напрягся.
— О чём ты?
Даня качнулся к нему, чуть не упал. Ухватился за его плечо.
— Ты мне, сука, в бошку залез. Я сплю — ты там. Я на уроках, на районе, с телкой в постели — и всё равно ты.
— Даня...
— Не перебивай. Не щас.
Если я не скажу — я тебе въебу.
Я, походу, втюрился, в тебя сука — он всхлипнул, но быстро подавил. — Ну а как иначе? Эти твои блядские коленки!
Он посмотрел в лицо Руслану.
— Ты мне нравишься, слышишь?
Ты такой весь красивый, как баба, хоть и с хуем в штанах.
Руслан молчал. Он смотрел на него, будто первый раз видел. Словно не мог поверить, что вот этот — с опухшими глазами, в грязной худи, покачивающийся на пороге, — и есть тот самый Даня Кашин. Авторитет. Тот, кто бил его за гаражами. Кто прижимал к стенке и потом исчезал, будто ничего не было.
Он сжал пальцы в тонких запястьях, почти незаметно. Внутри всё зашлось. Он хотел сказать что-то колкое, отстранённое, уколоть, как раньше. Но слова застряли комом в горле.
А Даня стоял. Он лишь пошатывался, глазами бегал по лицу, по губам, по кольцу в носу.
Потом вдруг медленно шагнул вперёд, почти как во сне, и выдохнул:
— Я, походу, ебанулся.
Он провёл рукой по рыжим волосам, будто хотел привести себя в порядок, но пальцы дрожали.
А Руслан всё ещё молчал. В груди что-то колотилось — паника? или злость? Но он не ушёл. Он стоял и смотрел. И в этом взгляде было всё: недоверие, страх... и капля жалости.
— А чего ты от меня хочешь, Даня? Взаимности? — тихо спросил он наконец. Голос дрогнул, но не сломался.
Тот поднял глаза снизу.
И там — не было ни наглости, ни ухмылки. Только пустота.
— Не ебу, — ответил он честно. — Просто... сдохну, если не скажу. Не могу больше притворяться.