Глава 64. Адаптация.
Скажу прямо, после приезда в Берлин, я больше не принадлежал себе. Я больше не принадлежал Матвею. Во всяком случае, телом. А душой и сердцем я как и прежде, служил лишь ему.
Это место, в которое меня привезли, считай против моей воли, проглотило меня точно так же, как непослушный ребёнок проглатывает мороженное, в разгар жаркого лета. Эта квартира, расположенная на втором этаже — медленно и мучительно убивала во мне всё живое. Эти дорогие стены, покрытые зелёными обоями давили на глаза. Этот серебристый паркет только с виду был красивым, а на деле скрипучим и мерзким. Эти дурацкие картины с новомодных выставок были повсюду, и мне хотелось как можно скорее сорвать каждую, чтобы выбросить в ведро. Эти фиолетовые простыни ранее аккуратно сложенные в шкаф-купе, теперь успешно валялись где-то за большой кроватью. Просто мне не нравится этот цвет, не нравится эта ткань, не нравится этот вид. В каждой огромной комнате висели большие люстры, с многочисленными висюльками из которых доносился яркий, ослепляющий свет. Вся эта роскошная мебель, вся эта купленная специально для меня одежда, все эти гравированные предметы — это казалось чужим и ненужным. Всё это казалось излишним пафосом. Эта квартира была большой, но мне в ней было тесно. Эта квартира была гигантской, и находилась практически в лучшем районе области — а я чувствовал себя муравьем, отставшим от стаи.
Меня ещё бесило то, что в квартире напротив жил мой личный охранник, которого нанял Леон. Ну вот зачем, спрашивается? Зачем мне этот здоровый лоб за стеной? Чтобы что? Чтобы я не сбежал?
Он от меня и шагу не делает. Куда бы не пошёл, везде он за мной по пятам ходит. В какое бы здание не заскочил, пытаясь избавиться от двух назойливых глаз — он всё равно не отстаёт. С таким непонятным, и пугающим вниманием я реально ощущаю себя не в «спасении», а в плену. Этот мужик, на три головы выше меня — никогда не разговаривает со мной, никогда не выпускает меня из виду, и никогда не улыбается. Я чувствую себя подопытной крысой, над которой ведутся тайные эксперименты.
Хотя эксперименты для меня начались ещё тогда, когда я узнал, что Матвей всё таки не приедет в течении месяца. Его приезд конкретно задержался. Леон не отвечал почему, и постоянно менял тему, а телефон Матвея уже полтора месяца молчал. В нём нет ни гудков, ни жизни, ничего.
С мыслями о нём я засыпаю каждую ночь, и каждую ночь мучаюсь кошмарами. Мне всё время снится какой-то ужас. Будто он уходит от меня, хлопает дверью, и мы расстаёмся. Он исчезает. Он просто растворяется в моём сне, вырывая меня в жуткую реальность. Это пытка. Настоящая пытка.
Мне кажется, я схожу с ума.
Без него я схожу с ума.
Меня ничего не радует, ничего не забавляет, ничего не вызывает эмоций. Эта Берлинская роскошь отравляет меня, но не лечит. Эти немецкие улицы, увешанные разноцветными гирляндами, яркими лентами, и приятными для зрения лампами на домах — не приносили никакого праздничного настроения. Я ходил по всем этим широким проулкам, ни чуть не похожим на родные тольмезские, и пытался найти хоть кусочек спокойствия.
Но никакого спокойствия я не находил.
Немцы проходили мимо меня — чистые, довольные, упакованные в свои размеренные жизни. Они здоровались, кивали головами с той вежливой, дистанционной теплотой, что свойственна только очень сытым людям. Говорили на своём языке, который для меня был просто набором чистых, отполированных звуков, лишённых всякого смысла. Порой перекидывались улыбками. Я ловил эти улыбки и чувствовал, как где-то внутри что-то сжимается в холодный, твёрдый комок.
Я ничего не хотел от них. Абсолютно. Не хотел запоминать их имена, учить их безупречную грамматику, вникать в их благополучные проблемы. Моё «нет» было не ленью, а формой экзистенциальной обороны. Впустить их — значило признать, что эта новая реальность имеет право на существование. А я не признавал.
Я не спешил устраиваться к Леону на работу. Ведь эта «работа» пахла подачкой, и приманкой для дрессировки. Не спешил выходить с ним на связь. Каждый его звонок я игнорировал, наслаждаясь на секунду картинкой в голове: как он, где-то в своём кабинете, смотрит на молчащий телефон и впервые за долгие годы чувствует себя беспомощным.
Я испытывал к нему не просто какую-то неприязнь. Это была тихая, концентрированная ненависть, выдержанная, как хороший яд. Она не кипела, а отравляла изнутри каждую минуту этого вынужденного благополучия. И при любом удобном случае я просто растворялся — уходил в парк, запирался в комнате, или надевал наушники с оглушительной тишиной.
Но за пару месяцев жизни здесь я всё же научился справляться с тревогой. И считаю это небольшим достижением.
В моей галерее есть множество различных видеозаписей с участием Матвея. И с помощью их, я хотя бы на мгновение возвращаюсь туда где мне было хорошо, и могу облегчённо выдохнуть. Конечно после просмотра всего этого материала, мне сносит крышу ещё сильнее, но это всего лишь побочка.
На одном из видео, мы с Матвеем собирались приготовить обед, и в моменте просто начали дурачится. Он здесь запрыгивает мне на спину, и начинает стремительно дышать мне в уши до щекоток, от чего я уворачиваюсь, смеюсь, и делаю вид, будто мне не приятно, хотя по глазам видно намного больше, чем я показываю. Я на этом видео бесконечно счастлив. И он тоже.
Когда звучал его голос — не через динамик, а будто из самого тёмного, живого уголка комнаты, — моё сердце сжималось не метафорически. Оно сжималось физически. С каждым новым просмотром становилось трудно дышать. Глаза слезились против моей воли, предательски, смазывая изображение на экране в мокрое пятно.
Я понимал, что безумно скучаю. Что тоскую и по человеку, и по целой вселенной, которая существовала, когда он был рядом. И порой эта тоска перетекала во что-то острое, грязное, и ржавое — в вину.
Я винил себя. За каждый день, когда я бегал за ним как одержимая собачонка, вынюхивая следы, вместо того, чтобы идти с ним рядом. За то, что потратил драгоценное время на слежку, а не на то, чтобы просто... быть. Я не успел насладиться им. Да, я успел выучить его личность наизусть, успел выучить каждую его эмоцию, каждое сказанное слово, и каждый взгляд. Я помнил запах его кожи, помнил тепло его пальцев, крепко сжимающих мои, помнил его робкие поцелуи на моих губах. Я всё это помнил, и хранил в своей памяти как самое сокровенное. Но этого было мало. Очень мало. Как же мне не хватает его..
***
21.02.23.
Я совсем запутался. Совсем потерялся во времени. Леон уже вторую неделю подряд пытается обучить меня базовому немецкому языку, нанимает каких-то репетиторов, и сверху ещё накидывает на меня информацию насчёт своего магазина.
Голова закипает. Леон отказывается отвечать на вопросы связанные с Матвеем, а значит и я отказываюсь, запоминать всю эту ерунду.
Он злится на меня, срывается, обижается. Он пытается меня прогнуть под себя, но у него не получается, видимо от этого и приходит в ярость.
А мне плевать. На его работу, на его Германию, на его "роскошную жизнь", на его статус в этом проклятом Берлине. На всё мне плевать. Я хочу услышать три слова: «Матвей сейчас придёт» и всё. Меня ничего больше не волнует.
Я уже начинаю видеть его несуществующий силуэт в толпе людей, и проваливаюсь в дереализацию. Всё вокруг кажется мне нереальным. Я начинаю бояться улиц. Начинаю бояться эту новую реальность, и могу часами сидеть в холодной ванне в одежде, поджав под себя ноги, глядя в одну лишь точку.
Просмотры видеоматериалов больше не помогают. Наоборот, изображение искажается, и я теряю связь с реальностью, на полном серьёзе считая, что нахожусь сейчас на тех кадрах, и всего этого кошмара просто нет.
Сумасшествие. Я схожу с ума. Теперь точно. Теперь окончательно.
Почему Леон скрывает Матвея? Почему я ничего о нём не знаю? Почему он ведёт себя так, будто Матвей не живой человек, а мой собственный бред? Почему он выставляет меня полным идиотом, и заставляет верить в то, что Матвея действительно никогда не существовало?
***
12.04.23.
Проснулся я от того, что кто-то долгое время названивал мне по видеозвонку, даже не думая отключаться.
Приоткрыв один глаз, я невесомо коснулся телефона, и заглянул в тёмный экран.
«Маша»
—Ма... — прошептал я, раскрывая второй глаз. — Ша.. Маша? Ничего себе!
Перевернувшись на живот, я ответил на звонок, и не обращая внимания на свое опухшее после двух недельного запоя лицо, посмотрел в камеру.
Маша почти не изменилась. Всё такая же как тогда. Чёрные волосы рассыпались по плечам, взгляд чуть тревожный, а губы поджаты. Вероятно, она не ожидала увидеть меня таким...
—Привет. — прохрипел я, а затем откашлялся.
—Стафф, что с тобой?— обеспокоенно спросила она, опираясь на спинку какого-то кожаного кресла. — Ты заболел?
—Ага. Заболел. — ответил я с сарказмом, и шмыгнул носом. — Чего хотела?
—Звоню потому что соскучилась. Мы два месяца не созванивались! Как ты вообще?
—Плохо.
—Почему?— она не отводила взгляда от камеры.
—Маш, мне сейчас не хочется разговаривать, давай в другой раз созвонимся?
—Но.. — не успела она договорить, как я уже сбросил вызов, и выбросил телефон в другой конец широкой спальни, упираясь лбом в подушку.
С наступлением весны, когда весь этот идиотский Берлин начал цвести и пахнуть надеждой, моё состояние пошло ко дну. И я, будто привязанный гирей, тащился за ним, не в силах даже сделать вид, что борюсь. Сначала пришли кошмары. Не сны, а полноценные сеансы пыток, после которых я просыпался с одеревеневшими мышцами и ощущением, что провёл ночь в мясорубке. Потом пришли плохие мысли — не фоном, а навязчивым, монотонным гулом, как звук больного трансформатора за стеной.
А потом... потом они материализовались. Галлюцинации. Не цветные и не страшные, а самые обидные — реалистичные. Краем глаза видишь чью-то спину в толпе — его спину. Слышишь за дверью смех — его смех. Мозг, лишённый реальной дозы присутствия, начал подделывать суррогат. И это было уже не страшно. Это было унизительно.
Я пытался унять эту фабрику по производству кошмаров — успокоительными. Глотал таблетки, как конфеты, ждал, когда накатит химическая благодать. Но они только приглушали звук, не выключая его. Я всё равно слышал. Всё равно видел.
А потом я нашёл способ проще. Алкоголь. Он ничего не приглушал — он стирал. На несколько тяжёлых, тёплых часов внутренний ад превращался в приятное, ватное ничто. И я, как истинный наркоман, начал ждать этих часов. Считать минуты до того, как можно будет снова не думать.
Мысли о чём-то более серьёзном уже витали в воздухе, как логичное, следующее звено в цепи. Наркота. Чтобы вообще перестать утопать в вечной боли. Не на время, а навсегда. Забить последний гвоздь в крышку этого гроба с сознанием.
Но... пока нет. Пока во мне ещё теплится жалкая, злая искра брезгливости. Пока я ещё могу смотреть на себя в зеркало после пьянки и говорить: «Ты — дерьмо, но ещё не вот это дерьмо». Это хлипкая, ни на чём не основанная граница. Но пока я за неё цепляюсь. Не знаю, зачем.
***
Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Год за годом. Время летело вперёд со слишком быстрой скоростью, но никогда не лечило меня.
Я отошёл от пьянок, от гулянок, от саморазрушения, и всё таки согласился работать на Леона. Возможно этому поспособствовало его регулярное давление, а возможно мои последние отголоски здравого смысла.
Через несколько месяцев после последнего, не состоявшегося диалога с Машей — я снова восстановил с ней контакт. Мы стали созваниваться и списываться чаще. Стали общаться, обмениваться новостями, и делиться друг с другом планами. Вроде бы, моё состояние немного стабилизировалось, но подавленность так никуда и не исчезла.