Глава 62. Договор.
Автор.
Квартира Стефана, признаться честно, достаточно сильно впечатлила Суворова. Даже слишком сильно, чтобы он смог сразу же принять остаточное решение на этот счёт. Он увидел в этой сырой, промозглой, и главное, почти пустой квартире — нечто безумное. Наткнулся на комнату, в которой хранилась сомнительная информация о каком-то неизвестном парне по имени «Матвей Гущин». В этой комнате были плакаты с его фотографиями, несколько заполненных до последней страницы блокнотов, и парочку характерных писем, спрятанных в последний ящик стола, в квадратной коробочке.
Первая мысль Леона была не из лучших. Он подумал, что этот светлый парень — перешёл дорогу Стефану. Что он сделал что-то страшное, и теперь, Стефан разыскивает его с помощью всей этой информации. На плакатах, он рассмотрел семью этого мальчика, рассмотрел девушку, которая появлялась почти на каждом фото, и естественно, сорвал эту всю дребедень, дабы взглянуть на обратную сторону. Вдруг там тоже что-то таиться? И Суворов не ошибся. На другой стороне огромного плаката — распологалась ещё одна информация об этом Матвее. Правда очень мелким, неразборчивым шрифтом.
И только после того, как мужчина прочёл письма с той самой странной коробки, в которой хранилась ещё и какая-то ватка с красным оттенком — в голове у него сложился пазл.
«Я постоянно о тебе думаю. — гласила первая строчка, двух листового письма. — Я ненавижу тебя, Гущин, ненавижу! Ты не должен был появляться в моей жизни. — а после этого, Суворов нахмурился. Он подумал, мол как можно было сопоставить слова о навязчивых мыслях о ком-то, а в следующем предложении добавить непонятно откуда взявшуюся ненависть. — Ты мне нужен! — Леон снова нахмурился, смешно изогнув бровь. — Пиздец я влип. Я так много думаю о тебе, что не представляю, найду ли вообще из этого выход.. Это не я, Матвей, преследую тебя, это ты, мать твою, преследуешь меня. Ты в моём проклятом разуме зародился. Ты. Ты. Ты. Ты! Сука.. Зачем я пишу это? — Леон опустился на корточки, внимательно вчитываясь в каждое слово. — Я где-то читал, что эта дурацкая хрень с письмом может помочь. Что я должен написать это, и сжечь. Блять. Какой же хернёй я занимаюсь... — Суворов мягко улыбнулся, а затем не дочитывая, швырнул бумагу в сторону, зарываясь пальцами в рыжие волосы.
Он не ожидал подобного исхода. Он в принципе не ожидал, что у Стефана всё настолько запутано в жизни.
Суворов ехал в его квартиру для того, чтобы просто поговорить с глазу на глаз. Он хотел пригласить его на обычный, спокойный разговор, после которого, они бы забрали Иришку, сели в машину, и навсегда уехали бы в Германию. Но теперь, все планы летели к чертям. Леон понимал, что скорее всего, из-за этого парня, Стефан откажется от выезда.
«Нужно его сливать.» — прозвучало холодное решение в рыжей голове.
Нет, Леон не собирался убивать Матвея. Более того, он не собирался кричать и плеваться на Стефана, узнав о таком секрете.. И хотя, в его голове было достаточно много волнующих вопросов на этот счёт, гомофобом он не являлся. Да, естественно было сложно сразу понять, как такое случилось, и почему Аккерман младший пошёл по другой дорожке — но выяснять этого он не желал.
Вообще-то, Леон думал, что в квартире Стефана найдёт нечто иное.. Наркотики, оружие, трупов... Он думал, что Стефан это жестокий, кровавый монстр, в подобии своего отца, с которым так просто не справиться. А на деле оказалось... Он всего лишь помешанный фанат какого-то пацана.
—И что с ним делать? — думал Леон, тщательно рассматривая фотографию жертвы Аккермана. — Убить? Нет. Жестоко и проблематично. Женить на ком-то? Долго и сложно. В тюрьму посадить? Да ну, бред какой-то!
Долгое время, мужчина утопал в своих мыслях, пытаясь всё таки найти адекватное решение. И в итоге, хорошенько пошевелив мозгами, он придумал. Сейчас же конец декабря, правильно? Правильно. Пацан этот, поступил на факультет физической культуры в вуз, расположенном на тридцатом квартале. Леон выяснил как именно он называется, изучил их сайт, и понял, что это идеальный вариант для «слива». Он сию же секунду приказал своим людям напечатать бумаги о том, что Матвей якобы окончил первый семестр с отличными оценками, и теперь, благодаря этому, ему выпадает огромная возможность уехать заграницу, для поступления на второй семестр.
Да, естественно у Леона была возможность забрать всех троих ребят с собой, и обеспечить им лучшую, комфортную жизнь в Берлине, но... Матвей ему не нужен. Объективно, этот мальчишка всего лишь жертва Стефана, которой стоило бы держаться от своего сталкера подальше. Объективно, Леону просто было жаль паренька, за которым Стефан устроил такую масштабную охоту. И забрать его с ними значило бы, навсегда сплести со Стефаном невидимыми нитями.
Зачем портить парню жизнь? Ведь скорее всего, Стаффовские замашки на Матвея — это плод его больного, травмированного воображения. Матвей встречается с девушкой, и вряд-ли между ним и Стефаном произошло бы что-то серьёзное, как хотел бы этот обезумевший сталкер. Матвей на этих кадрах с девушкой выглядит счастливым и милым, пускай значит с ней и своей семьёй выезжают в другом направлении, и создают что-то хорошее и для себя. Сколько можно жить в Тольмезе? Сколько можно терпеть этот вечный беспредел и преследования? Леон почему-то был уверен, что Стефан и сейчас где-то выглядывает из-за кустов, и наблюдает за своей жертвой в каком-то невзрачном парке. А по факту, сколько же ещё информации не знает Суворов? Например когда были написаны эти письма? Когда была создана эта комната с помешательством? Когда были сделаны эти кадры? Ладно предположим по фону сзади, и одежде ребят — это лето. Ну а сейчас зима. Что ещё могло произойти за этот промежуток времени? А может Стефан следит за Матвеем уже не первый год? Хотя, что значит «может»? Вероятно так и есть. Матвей на основном плакате, выглядит ребёнком. Школьником. Подростком.
Леона от его мыслей перетрусило.
Бедный ребёнок.. Если Стефан и в правду одержимый психопат, который следит за этим парнем с его дошкольных времён — то это же как сильно отразилось на его психике... Подумать только... Матвей наверное запуганный до «нельзя»..Теперь у Леона вовсе не остаётся сомнений на его счёт. Надо парня не просто сливать, надо помочь ему избавиться от излишнего внимания Стефана. Навсегда.
В тот же вечер, двадцать седьмого декабря, когда стопка поддельных документов с совсем чужой печатью, никак не относящейся к вузу, и купленной в местном магазине, была готова — Суворов со своей охраной отправился в Тольмезский посёлок.
Леон не знал с чего начать, и как собственно закончить. Родителей Матвея он не видел в лицо, и не знал точного адреса. То, что написал Стефан в своём блокноте — было единственной информацией о семье Гущиных.
Как оказалось позже, Леон зря переживал. Услышав слово «Швейцария» мама Матвея, то бишь Мария Антоновна — от радости пропищала. Она позабыла обо всём, уже мысленно пребывая в роскошном Берне. Она начала нахваливать своего ребёнка за успехи, даже не вдаваясь в подробности. Её ничего не смущало, абсолютно. Разговор с родительницей прошёл гладко и на удивление Леона, даже приятно. Её не пришлось долго уговаривать и пытаться донести какие-то важные детали. Получив небольшую сумму денег на карту, она поклялась всем чем только могла, что Матвей поедет в Швейцарию. Она уверила мужчину, что никаких проблем с ним не будет, и парень стопроцентно согласится.
Когда Матвей со своей семьёй пересёк бы границу и начал жизнь с чистого листа — Леон бы позаботился о них, направив семью к своим старым знакомым, которым давно нужны были рабочие. Глядишь, о вузе никто бы и не вспомнил больше за рабочими моментами. Конечно он не собирался содержать Гущиных до конца их дней, ведь это не входило ни в его обязанности, ни в его желания. Помочь выехать, поможет, направить куда следует, направит, а дальше уже сами. От Стефана Матвей отделается, и это главное. Остальное решаемо.
***
Следующий день проходил относительно хорошо. Суворов уже загрузил чемодан в багажник автомобиля, и мысленно попрощавшись с ужасными условиями Тольмезской гостиницы, был уверен, что уже утром двадцать девятого числа он отправится к себе домой вместе с Ирой и Стефаном.
Он уже строил планы. В его воображении новый год они встречали уже в Берлине, в идеальной, управляемой реальности, среди правильных людей. Всё должно было сложиться: одна встреча, чтобы прояснить всё насчёт Иры, и один ужин — чтобы восстановить связь.. Ну или.. Если говорить точнее, выстроить её с нуля. Леон верил, что их связывает невидимая нить — не кровь, а нечто более прочное: память о Макаре. Долг. Честь. Он был уверен в своём сценарии. Если с тем мальчиком, Матвеем, всё получилось так просто, то с сыном своего «брата», с живым напоминанием о Макаре, и подавно сработает. Стефан должен был чувствовать эту связь. Он просто обязан был.
Но реальность оказалась куда более жестокой и неблагодарной. Долгожданная встреча с младшим Аккерманом обернулась для Леона не триумфом, а унизительным моральным провалом. Он рассчитывал на слёзы, на честный, долгий разговор.. На уязвимость в конце концов... Он приготовил фразу «ты мой племянник» как ключ, который должен был отпереть дверь в двадцать лет молчания. Но вместо этого, ключ сломался в замке.
Этот упрямый парень, вылитый Макар в молодости — та же стойка, тот же взгляд исподлобья, та же ярость в глазах, — не оттаял. Он отверг. Он презрительно отмахнулся от протянутой руки, от самой памяти, которую Леон нёс как знамя. И в этом отказе было не просто непослушание. Было осквернение. Стефан не просто не принял его слова — он публично, на глазах у всей «команды», выставил его старым, наивным дураком, который приехал требовать любви у того, кто даже не знал его имени.
И всё же... НЕТ!
Мысль ударила, как выброс адреналина, заставив сердце колотиться о рёбра. Удержать! Во что бы то ни стало! Он уже проделал этот гигантский путь — и даже не путь, а крестный ход! — через годы, через границы, через весь этот богохульный Тольмез. Он поднял пыль прошлого, чтобы найти эту искру. И теперь, когда она почти в руках, она смеет угрожать погаснуть? Смеет уползти обратно в ту же грязь?
Отпустить? Это слово теперь казалось синонимом предательства. Предательства памяти о Макаре. Предательства самого себя. Разве он мог позволить этому мальчишке — этой живой тени своего лучшего друга — и дальше барахтаться в криминальной трясине, которая рано или поздно засосёт его без остатка? Которая уже, возможно, засосала и Иру?
Нет. Нет. Ни за что.
Разум, отбросивший обиду, начал работать с холодной, лихорадочной скоростью. Срочно. Нужен новый план. Новый рычаг. Нужно найти то, с чем нельзя спорить. Леон стиснул челюсти до хруста. Он не уйдёт отсюда без Стефана. Он просто не уйдёт.
Но Стефан был глух. Глух к словам, к мольбам, к самой памяти, которую Леон судорожно пытался в него вложить. Он развернулся и пошёл прочь — упрямо, сгорбившись, выставив вперёд плечо, будто пробиваясь сквозь невидимую стену. И в этом жесте, в этом негнущемся затылке было что-то... Что-то рвущее душу на части.
И вдруг картинка поплыла.
Стёкла ресторана «Даточка» на миг стали потёртыми стёклами его старого дома в Пинсольске. Блестящий паркет под ногами Стефана превратился в скрипучие доски. А этот уходящий силуэт... Он наложился на другой, из глубины лет.
Макар.
Тот уходил точно так же — той же непоколебимой, дробной походкой человека, принявшего решение, которое тебе не переспорить. Тот же жест — рука, уже тянется к ручке несуществующей здесь двери. Тот же поворот головы, отрицающий даже малейшую возможность диалога.
И он, молодой, и беспомощный, остался стоять в пустом коридоре, чувствуя, как земля уходит из-под ног. А дверь захлопнулась. Навсегда.
Сознание рывком вернулось в настоящее, в пахнущий дорогим паркетом зал. Но ощущение было тем же. Та же сжимающаяся пустота в груди. То же предчувствие непоправимой потери.
Сын повторял путь отца. Уходил. Снова.
«Нет!» — этот крик родился не в горле, а где-то в глубине грудной клетки, вырвавшись хриплым, нечеловеческим звуком. Он уже не мог этого допустить. Не во второй раз. Все расчёты, все уговоры, вся выдержка — испарились. Остался лишь один, выжженный в подкорке инстинкт:
НЕ ОТПУСКАТЬ.
—А Матвей не отказался!— выпалил Леон, надеясь что хотя бы это сработает.
И это... Сработало! Стефан резко развернулся, и прошёл мимо Леона так, словно его здесь не было, к столу, хватая бокал приготовленной лично для него красной жидкости. Он выглушил вино до остатка, а затем, не обращая внимания на непонимающие взгляды охранников и самого Суворова — взял бутылку, стоящую аж на середине стола, и налил себе ещё.
— Стефан? — голос Леона прозвучал уже не как приказ, а как последняя, почти непроизвольная попытка остановить надвигающуюся лавину.
Стекло бокала ударилось о полированную столешницу с резким, одиноким звоном, заглушив на секунду тишину зала. Стефан медленно, будто через силу, обернулся. И его взгляд, которым он накрыл Леона, был не просто суровым. Он был пустым. В нём не было ни ненависти, ни страха — лишь ледяное, полное отторжение. Взгляд на постороннего. На препятствие.
В этом взгляде оказывается не было ничего от Макара. Макар, даже в ярости, хоть и смотрел сквозь него, но видел в нём человека. Стефан же смотрел сквозь него в никуда, словно Леон был просто пятном на стене, которое нужно обойти.
— Повтори, что ты сейчас сказал. — Голос Стефана был ровным, но это была ровность натянутой струны перед разрывом. Кулаки сжались так, что костяшки побелели, а в глазах вспыхнул тот самый, дикий, аккермановский огонь, который Леон видел только у его отца в самые отчаянные моменты.
Леон не спеша обошёл его, давая тому время прочувствовать всю унизительность этого промедления, и плавно уселся на своё место. Он поправил манжет, сознательно выдерживая паузу, превращая стол в сцену, а их диалог — в спектакль, где только он один знал развязку. Ему и правда теперь казалось, что Стефан не уйдёт. Не потому, что его удержат охранники. А потому, что сказанная фраза нависла в воздухе стальным крюком, вцепившимся парню в самое нутро.
— Алло, я с кем разговариваю?! — голос Стефана взорвался, сорвавшись с той самой струны. Он ударил ладонями по столу так, что задребезжала посуда, а пустой бокал Леона свалился на бок, покатившись к краю. Он наклонился вперёд, впиваясь взглядом в невозмутимое лицо напротив, требуя ответа, которого боялся услышать.
—А что такое? Уже не хочешь идти?
—Если я выйду отсюда, то только с твоим трупом, понял меня?— Стефан приходил в такую ярость, что лицо заливалось алым цветом. — Откуда ты знаешь его?! Откуда знаешь Матвея, и причём здесь вообще он?!
—Какой-то ты, не тактичный маньяк, Стефан. Последствий вообще не боишься?
—Что ты несёшь, идиот?
—Прекрати. — холодно отчеканил Леон, наливая вино в свой бокал. — Мне не нравится твой тон.
—Я тебя убью, ты слышишь? Отвечай немедленно!
—А что отвечать?— хмыкнул он, делая первый глоток. — Матвей завтра уедет, и начнёт новую жизнь. Без тебя, и твоих отвратительных, конкретно переходящих границу, преследований. Там на месте, он сам будет решать, что ему делать. Сначала язык выучит, потом или на работу пойдёт, или на учёбу. Пускай сам думает, это меня уже не касается. — мужчина отставил бокал в сторону. — А ты, скажешь мне, где искать Иру!
Стефан резко отпрянул, словно задумавшись о чём-то, а затем, напрочь игнорируя последнее предложение рыжего ублюдка, заявил:
—Так это твоих рук дело?! — от шока, Стефан пошатнулся, и рухнул на стул. — Это был ты? Ты эту всю затею устроил со Швейцарией, и мнимой учёбой?
—Ага. Здорово, правда?
—Да я тебе!— подскочил парень с места, но в этот раз, охранники уже вступились, выдвигаясь вперёд.
—Всё нормально. — Леон поднял руку, убеждая своих людей в том, что ситуация под контролем. — Стефан, прекращай истерику. Скажи мне где Ира, и никто не пострадает.
—Да какая Ира, мать твою?— взвыл Стефан, подскакивая со стула как ошпаренный.
—Сестра твоя, Ирочка. — спокойно ответил Леон, опираясь на локти. — Где она?
—Ты на приколе сейчас?— Парень от такого вопроса покрылся мурашками. Чего-чего, а такого триггера он услышать не ожидал.
—Не испытывай моё терпение, пожалуйста.
— Да умерла она! — крик Стефана сорвался не с голосовых связок, а из самой глотки, хриплый, и разодранный. Он размахивал руками, будто отгоняя призраков, которые сейчас заполняли зал. — Убили её! Давно! Двадцать лет назад, блять! И бабушку, и отца, и сестру! Их всех убили! От семьи ничего не осталось! Ни-че-го!
Он тяжело выдохнул, согнувшись пополам, и упёрся ладонями в стол, будто только это и удерживало его от падения. Потом медленно поднял взгляд. Слёз не было. Была только сухая, выжженная пустыня в глазах. Он смотрел на «дядечку», на котором, казалось, и лица не осталось — только маска из побледневшей кожи да неподвижные, расширенные зрачки.
Суворов не хотел верить. Отказывался. Его мозг, ещё секунду назад строивший берлинские планы, сейчас с трудом перемалывал эти три слова: «Убили. Двадцать лет».
Но верить и не требовалось. Правда была вскрыта, как вена, и била в лицо криком Стефана, его сгорбленной спиной, этим взглядом, в котором не осталось ни одной живой нити к прошлому. Он видел, как тот заметался глазами, ища точку опоры в этом рушащемся мире, как нижняя губа предательски задрожала, прежде чем её закусили до крови. Это была не ложь. Это было последнее, сорванное с петель признание человека, у которого больше нечего отнимать.
—А Зорин? — тихо спросил Леон, чувствуя как дрожат его пальцы.
—Что Зорин?
—Зорин тебя воспитывал?
—Ага, воспитывал, как же. От воспитания — одно название. И вообще, ты откуда его знаешь?!
—Неважно. Я так понимаю, он тоже мёртв?
—Правильно понимаешь.
—Как давно?
—А я откуда знаю? После того, как я перешёл к другому боссу, Зорин остался для меня только плохим опытом и неприятным осадком. Сам выясняй, если так хочется.
—Стефан.. Прости..
—Что?!
—Прости.. — Леон поджал губы, и измученно вздохнул. — Мне так жаль..
—Да чё жалеть? Давно дело было, не помню я ничего уже.
—Помнишь.
—Да... — Стефан запнулся. — Да какая разница? К хренам твои извинения! Ничем ими не поможешь всё равно.
—Мне правда очень жаль.. Стефан, пожалуйста.. Я тебя прошу... Поезжай со мной.. Умоляю, не разрушай свою жизнь. Ты ещё молодой, тебе не нужно это всё дерьмо в котором ты замешан. Я же не говорю, что ты будешь работать обязательно на меня, и не говорю, что будешь жить со мной под одной крышей... Ты просто спасёшься. Спасёшься от всей этой жести, и начнёшь нормальную жизнь. Да, тебе будет сложно, я понимаю. Нужно будет время для адаптации. Но всё получится, слышишь? Всё наладится.
Леон поднялся из-за стола, и двинулся к дрожащему парню.
—Поверь мне, если ты согласишься... Я тебе гарантирую...
—Мне не нужны твои гарантии!— отпрянул Стефан. — Матвея в покое оставь!
—Опять ты о нём! Да забудь уже наконец. Не ломай парню жизнь. С ним всё нормально будет.
—Каким образом я ломаю её? Ты себя слышишь, нет? Матвей мой парень.
—Я понимаю... Что тебе так... Хочется думать...
—В смысле «хочется думать»? — не унимался Аккерман. — Он реально мой парень.
В зале началась тишина. Охранники с противными ухмылками переглядывались между собой, а сотрудники, ходящие туда-сюда, замирали, прислушиваясь к этому напряжённому диалогу.
Но Стефан кажется, не стеснялся называть вещи своими именами.
—Он что, мазохист?
—Ну возмо.. — парень вдруг опомнился с кем ведёт разговор, и смахнул с лица лёгкую улыбку. — Короче. Никуда я не поеду без него.
Леон закатил глаза.
—Начинается.
—Не начинается, а продолжается. — поправил его Аккерман. — Если у меня нет другого выбора, и ты всё равно заберёшь меня в свою грёбанную Германию — я выдвигаю условие. Матвей поедет с нами.
—Стефан!— рявкнул Леон. — С ним всё решено! Пускай едет в Швейцарию, и учится. Пускай за ум пацан берётся. А ты в Германии найдешь себе какую-нибудь красивую девчушку, женишься на ней, и забудешь об этой Тольмезской интрижке.
—Тольмезской интрижке?— хмыкнул Аккерман, приподняв брови. — Я тебе за такие словечки, кабину снесу.
—Давай без угроз.
—Сам провоцируешь.
—Хорошо. Допустим. — Леон вновь обошёл Стефана, и сел на своё место. — Сейчас договор составим.
—Какой?
—Ну ты же хочешь, чтобы Матвей поехал с нами? — лукаво произнёс Суворов, заглядывая в горящие глаза младшего Аккермана.
—Ну?
—Сейчас составим договор, где я выдвину свои условия, а ты свои. По рукам?
—Допустим.
***
Со Стефаном почти всё решилось. Договор составили, подписали, даже поужинали в натянутом, но уже не враждебном молчании. Оставался последний, формальный штрих — завтрашний отъезд. Леон уже ощущал не облегчение, а тяжелую, усталую пустоту победителя, который слишком дорого заплатил за свою победу. Но это был порядок. План работал.
И тогда, поздним вечером, когда в опустевшем ресторане остались лишь они да притихшая охрана, в кармане Леона завибрировал телефон. Не рабочий, а личный. Тот, что знали считанные люди.
Леон поднял трубку, ещё не сбросив с лица маску усталого спокойствия.
— Алло?
В ответ — не речь, а сплошной, захлебывающийся поток звуков. Плач, всхлипы, оборванные слова. Женский голос, искажённый до неузнаваемости паникой. Леон нахмурился, медленно отодвигая от себя бокал, будто громкий звук мог помешать ему расслышать.
— Успокойтесь. Говорите чётко. Какая авария? Где?
Он ловил обрывки: «...сынок... машина... не виноват... врезался...»
Имя «Матвей» прозвучало не сразу. Сначала оно пролетело где-то на заднем плане, вместе со словом «Гущин». А потом... сознание, уже измотанное днём, с задержкой в несколько ударов сердца, выдало наконец чудовищное уравнение.
Мария Антоновна. Её сын. Матвей. Авария.
Тишина, воцарившаяся в зале, вдруг стала физически давящей, и густой. Леон не слышал больше ни слова. Он увидел, как его пальцы медленно разжимаются, и телефон соскользнул на скатерть, глухо стукнувшись о тарелку.
Что делать дальше, Леон и представить себе не мог.
Какая «авария»? Где? Что произошло?
Нужно перезвонить! Срочно нужно перезвонить!
Выйдя из зала, мужчина набрал номер, только что звонивший ему. Но теперь, абонент не только «не отвечал» он был полностью вне зоны доступа.