Глава 60. Пустой след.
Я смотрел на эту рыдающую незнакомую женщину, крепко удерживающую мою и без того слабую ладонь в своих руках, и не мог понять, чего она от меня хочет. Я вижу её смутно, не замечаю деталей, не чувствую тепла. Передо мной вероятно чужой человек. Человек, который не должен стоять здесь, который плачет над незнакомцем, который судорожно трепает мою руку, от чего моё тело неприятно вибрирует.
В углу белой палаты, стоит мужчина. На его плечах накинут халат, руки убраны за спину, а взгляд — целиком заострённый на мне. Он смотрит на меня так строго, будто я в чём-то провинился. Это немного пугает.
—Матвеюшка, что же это.. Что же.. Ты не помнишь нас? Мы.. Мы же твои родители! Мама с папой, которые любят тебя больше всего на свете! Ты забыл? Ты правда забыл?
Поток вопросов и не правдивой информации выливается на меня, и я тяжело вздыхаю, пытаясь вырвать свою ладонь из её рук. Женщина не в себе, она не понимает что своим мёртвым захватом делает мне больно. Мне и без неё нелегко. Тело словно оторвано от головы. Внутри всё болит, снаружи всё болит, мозг пуст. Из-за этой кромешной пустоты внутри, во мне стремительно развивается тревожность.
Кто эти двое? Почему сумасшедшая женщина, которую я вижу впервые в жизни — называет меня сыном? Почему она произносит чужое, незнакомое имя? Почему этот мужик так пристально и пугающе наблюдает за мной, не говоря ни слова? Почему я лежу в больничной палате, и нюхаю эти стерильные запахи с привкусом хлорки? Почему я лежу под капельницей? Что вообще происходит?
— Да где этих врачей носит?! — крикнул мужчина, и вышел из палаты, громко хлопнув при этом дверью.
Я попытался за ним проследить взглядом, но мир поплыл, отозвавшись в висках тупым, тяжёлым гулом, как будто в голове застрял колокол, в который только что сильно ударили. Я зажмурился.
— Ч-ч-что... п-пр-ро... — язык заплетался, не слушался, будто во рту была огромная, скомканная тряпка. — Что... пр-роизошло? — наконец выдавил я, но мои слова, хриплые и едва слышные, потонули в её рыданиях.
Она не услышала. Или не захотела слышать. Вместо ответа она придвинулась, и её голова, тяжёлая и горячая, упала мне на грудь. Слёзы просачивались сквозь больничную ткань, обжигая кожу холодными пятнами.
— Прости! Прости нас, мальчик мой! В этой страшной трагедии только наша вина... моя... — её слова лились сплошным, прерывистым потоком. — Я же не знала... Если бы знала, ни за что бы не отпустила тебя в ту ночь... Ты бы не... не перевернулся... Три недели, сынок! Три недели ты был там, за этой стеклянной стеной, весь в трубках... Дышать сам не мог. А тот... тот, кто в тебя врезался... Нашли его мертвым за рулём. Пьяный был. Летел в ту ночь, тормоза отказали! А тебя... Тебя чудом вытащили. Операция знаешь сколько длилась? Шесть часов. Шесть, Матвей! Знаешь, как я здесь, в этом коридоре, молилась? Знаешь, как ждала каждый день, когда врач выйдет и скажет хорошую весть? Когда сообщит о твоём выздоровлении! Боже.. Боже мой, сколько же бессонных ночей прошло... Сколько слёз было пролито... Прости нас! Прости, мой милый! Матвей, как я рада что ты жив. Как же рада, ты себе представить не можешь!
Она подняла заплаканное лицо. Её глаза были красными, выжженными страхом. Она искала в моём взгляде отклик, понимание... Хоть кусочек понимания.. Но я смотрел на неё, и видел только чужую, измученную женщину, чьё горе было громким и нестерпимым, а причина — пустой и безмолвной дырой во мне самом.
Мой взгляд скользнул по руке, лежащей на одеяле. Она была бледная, с фиолетово-жёлтыми пятнами от капельниц и синяков. Чужая рука. Я попытался пошевелить пальцами. Они дрогнули, слабо и недружно, будто связанные невидимыми нитями.
—Мария Антоновна!— послышался смутный мужской голос, со стороны двери, и я медленно перевёл туда взгляд. — Пожалуйста, покиньте палату!
—Доктор, мой сын жив! Мой сыночек жив, слышите? Я не могу... Не могу поверить.. — ненормальная схватила меня за лицо обеими руками, заставив мгновенно заскулить от неожиданной, резкой боли.
—Что же вы делаете, то, а? — спохватился врач, бросившись ко мне. Но я больше его не слышал и не видел. Перед глазами всё расплылось, и я понял, что окончательно теряю связь с реальностью. Голоса отдавались в сознании эхом, чьи-то прикосновения к лицу с каждой секундой становились слабее, а мысли и вовсе покинули меня, оставив за собой пустой след. Мои глаза плавно закрылись, а посторонний шум моментально стих.
***
Дни, которые наступили после моего прихода в себя, были не просто «плохими», они были отвратительными. Они были ужасными, наполненные неизвестностью, горечью и слезами. Меня буквально оплакивали со всех сторон, устанавливая различные диагнозы. Кто-то говорил, что у меня тяжёлая амнезия. Кто-то говорил, что не долго мне осталось. Кто-то верил в меня, а кто-то же просто пожимал плечами, отказываясь строить теории.
Я по прежнему не понимал кто все эти люди, зачем они наведываются в палату изо дня в день, и зачем пытаются завязать со мной разговор. Я понятия не имел кто они такие, и если честно, понимать не стремился. Ни к Марие Антоновне, ни к Евгению, ни к кому из них я не чувствовал той самой любви, которая должна быть у «детей» к «родителям». Именно поэтому, мне казалось, что эти люди просто ошибаются. Порой я даже думал, что они видят во мне своего погибшего сына. Что второй соучастник аварии — и был их ребёнком. А сейчас, они просто сходят с ума.
Иначе, как можно объяснить это невменяемое поведение женщины, и странное, презрительное поведение мужчины? Он будто видит во мне не «сына» а соперника. Будто я не «ребёнок» как они меня называют, а отброс общества и обуза. От него я точно не чувствую тепла. Глаза у него злые, наполненные ненавистью, а не сочувствием. Я точно уверен, что его сын умер в аварии, и теперь он готовит план, чтобы от меня избавиться.
О Марие Антоновне я такого сказать не могу. В отличии от этого Евгения, она хотя бы пытается завязать со мной диалог, и когда посещает в больнице, то от меня и отходить не желает. Всё время спрашивает о моём самочувствии, обниматься лезет, наводящие вопросы задаёт, постоянно интересуется моими воспоминаниями...
Но какие к чертям собачьим воспоминания она пытается из меня выпытать? Я уже сто раз сказал — не помню. Не помню, и всё.
Я пытаюсь. Правда. Сжимаю веки, вглядываюсь в темноту под ними, как в пустой колодец, и жду, что вот-вот что-то всплывет. Но там только тишина и легкая, нарастающая боль в висках, будто от неподъемной тяжести. Все попытки — тщетны.
Единственное, что у меня есть — это лицо. Незнакомое, перекошенное ужасом, в мелькании мигалок и теней. Лицо этой женщины надо мной, когда меня, судя по всему, только везли в реанимацию. Я приоткрыл глаза, увидел это пятно страха — и вырубился. На этом всё и заканчивается.
Мне страшно. Очень страшно. Никто себе и представить не может, насколько.
Я засыпаю с огромной надеждой, что проснусь и в голове наконец включится свет. Что мир обретёт свои краски, а не будет этим вечным, белым туманом.
Но я просыпаюсь — и опять это. Тишина. Пустота. И тихий, нарастающий вой паники где-то в районе солнечного сплетения.
Мне страшно думать, что я навсегда останусь этим телом без здравого разума. Пустой оболочкой. Человеком-призраком, который не узнаёт даже отражение в зеркале. Я не знал, где я. Не знал, что произошло. Не знал, сколько времени прошло и в каком городе я нахожусь. Я не помнил ничего. От слова совсем.
Мои пальцы сами находили виски, лихорадочно вдавливались в кожу, будто пытались вскрыть череп и заглянуть внутрь. Шёпот становился молитвой, мантрой, последним заклинанием: «Прошу, вспомни. Вспомни хоть что-нибудь. Хоть одно имя. Хоть один день».
Но в ответ была только гулкая, бездонная тишина. И страх. Всепоглощающий, леденящий страх от того, что твоё «я» можно стереть, как надпись с доски. И не останется даже намёка на то, что там было написано.
Ну и что я по её мнению, должен с этим делать? Что я должен вспомнить? Что я должен ей ответить? Меня уже тошнит от этих бесполезных попыток найти фрагменты прошлого в голове. Тошнит от этого врачебного вопроса: «Ну что, Матвей? Как обстоят дела с памятью? Может хоть сегодня вспомнил что-нибудь?»
Боже. Если бы я имел возможность вспомнить, то уже бы бежал отсюда изо всех ног, счастливый и довольный. Счастливый потому, что помню, а довольный от того, что никто больше ко мне не пристанет.
А сегодняшние слова моего доктора Андрея Ивановича прозвучали ещё неприятнее, чем все предыдущие. «Ну что, боец, готов к отправке домой? Через два дня выписка!»
Боже мой, только не говорите, что..
«—Да, ты совершенно правильно подумал! За тобой будет ухаживать семья.»
Но сколько времени прошло? Разве мне уже можно выписываться? Я не хочу. Не хочу к этим людям. Не хочу к ним домой...
«—Не переживай. Родные стены способны вылечить быстрее, чем больничные. Будучи на просторах своего дома, окружённый знакомыми лицами, ты скорее поправишься!»
Чего...
Нет...
Чего-чего, а к этим людям я совсем не хочу. Меня к ним не тянет, я не чувствую с ними родства. Я не могу, и не поеду. Нет!
«—Ты уже можешь стоять на ногах, и можешь ходить. Это самое главное, Матвей. Теперь, остаётся финальный этап. Восстановление твоей памяти. Я знаю одного очень хорошего психиатра, и выпишу тебе направление к нему. Я уверен, он сможет тебе помочь. Может не сразу, может не всё так быстро как хотелось бы, но как минимум будем пытаться. Сдаваться нельзя, помни об этом.» — произнёс он, и с едва заметной улыбкой, отправился на выход, оставив меня одного.
О Господи... Ну зачем? Ну зачем именно к этим людям? Почему я не могу жить один? Почему я должен садиться им на шею, и становится очередной обузой? Я не хочу. Чёрт...
***
Как доктор и сказал, через два дня, меня всё таки привезли, в так называемые «родные стены». Но от родного, в этом доме было одно лишь название. Я не узнавал это место. Не узнавал эти запахи, эти комнаты, эти улицы. Я ничего не помнил. Я медленно, аккуратно выходил из дому во двор, а затем прогуливался по заснеженным районам деревни, но.. Здесь не было ни одной знакомой точки, за которую я мог бы зацепиться. Люди, проходящие мимо, здоровались со мной, но я.. Я не знал их. Я кивал им из вежливости и с какой-то странной, нагнетающей обязанностью. Я не отвечал на остальные вопросы летящие мне в спину, не вдавался в подробности, и старался молчать как можно больше, не смея заводить разговор с кем-то из них. Я не хотел этого. Здесь мне было тошно. Я будто находился в замкнутой клетке, из которой для меня просто нет выхода. Эти улицы, эти лица, этот дом... Это не моё. Это чужое.
Я не говорил с Марией и Евгением с тех пор, как они привезли меня сюда. Зачастую, отказывался есть с ними за одним столом, и уходил в комнату, которую они мне выделили, чтобы побыть одному. Стены эти не лечили меня, как обещал доктор, они давили на меня сильнее чем больничные. В этих стенах, я чувствовал себя хуже чем где-либо.
И почему? Эти люди ведь ничего плохого мне не сделали. Относятся вроде нормально, не ругаются, голос не повышают... В чём тогда дело? Почему я не могу здесь расслабиться? Почему моё тело напряжено до предела, а в голове закрадываются сомнения? Почему их общество мне настолько неприятно?
Теперь я ещё больше ничего не понимаю. Теперь ещё сильнее беспокоюсь.
Бред какой-то...