80/ РАСПЛАТА
DADDY — RAMSEY
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
Подпольный операционный зал, бывший морг в заброшенной больнице. Воздух был густым коктейлем из хлорки, ржавчины и сладковатого, металлического запаха свежей крови. Стердж прикован к хирургическому столу. Не верёвками, а медицинскими ремнями с кожаными манжетами. Ироничная деталь, которую, без сомнения, оценил бы он сам. Мужчина был в полном сознании. Его глаза, лишённые очков, метались по потолку, отражая свет единственной лампы. Как только в дверном проёме возникла фигура Кайдена, пространство погрузилось в новую, более глубокую тьму. Рэйвенхарт был облачён в свою классическую тёмную одежду, но поверх неё — стерильный хирургический халат, руки скрывали тонкие латексные перчатки. Он неспешно приблизился к столу. В его руке был не нож. Это была толстая медицинская карта Стерджа.
— «Доктор», — голос Кайдена звучал тихо, почти участливо. — «Диагноз - непрофессиональное поведение. Нарушение клятвы. Прогноз - крайне неблагоприятный». Он положил папку на инструментальный столик. Рядом уже были разложены инструменты: не грубые орудия пыток, а настоящие, блестящие хирургические инструменты из нержавеющей стали. Но все они, от скальпелей до расширителей, были подобраны с единственной целью: причинять не смертельную, но невыносимую, методичную боль.
— «Мы начнём с анестезии. Вернее, с её отсутствия. Вы же, как практикующий учёный, должны ценить... чистоту экспериментальных данных», — голос Кайдена стал низким, тягучим, заполняющим собой всё пространство морга. Он взял тонкий, острый как бритва, скальпель и одним сильным движением рассёк одежду на грудной клетке Стерджа, обнажив бледную кожу. Первый разрез — неглубокий и чёткий, лёг вдоль рёберной дуги. Тело на столе вздрогнуло, глаза зажмурились, но звука ни одного не последовало. Или же доктор больше не мог их издавать. На блюдце под ослепительным светом лампы всё ещё пульсировал, медленно остывая, свежевырванный язык. Губы доктора были разодраны, залиты багровой кровью.
— «Вы так тщательно изучали её реакции. Теперь я займусь изучением Ваших», — Рэйвенхарт говорил спокойно, игнорируя тёплые брызги на своих перчатках и несколько алых пятен, проступивших на белоснежном халате. Второй разрез пошёл параллельно первому, образуя идеальный, кровоточащий прямоугольник. «Как долго ты будешь хранить молчание, Алан?», — спросил с некой ухмылкой Кайден и процесс начался. Он растянулся на часы. Рэйвенхарт не торопился. Он методично, с хирургической точностью отделял слой за слоем: кожу от подкожной клетчатки, клетчатку от фасций, комментируя каждое действие тем же бесстрастным, наставительным тоном, каким Стердж когда-то вёл свои унизительные сеансы с его женой.
— «Любопытно. При таком уровне стимуляции болевых рецепторов большинство теряют сознание на третьем часу. Ваша выдержка... впечатляет. Но она бесполезна».
Нож в руке Кайдена не наносил повреждений, несовместимых с жизнью. Он методично причинял боль. Чистую, немедикаментозную, выверенную до микрона. Он ломал не тело, а методично дробил дух человека, который вознёс себя над такими примитивными понятиями, как физическое страдание. Финальный, милосердный разрез артерии был выполнен с виртуозной точностью. Это была капля жалости в океане страданий, длившегося бесконечные часы. Кайден стоял и смотрел, как ярко-алая артериальная кровь пульсирующим фонтаном хлещет на кафельный пол, на его халат, заливая безжизненное лицо доктора.
Он не чувствовал триумфа. Не чувствовал даже облегчения. Лишь всепоглощающую, гулкую пустоту, в которой отдавалось эхо только что совершённого. Медленно, почти ритуально, Рэйвенхарт снял окровавленные перчатки и швырнул их в жёлтый контейнер для биологически опасных отходов. Возмездие свершилось. Теперь оставалось дождаться рассвета и поехать к своей дурочке. Вайолет.
Утро было серым и влажным, когда тяжёлое присутствие Рэйвенхарта ощутилось у самых дверей. Серафина открыла немедленно, будто ждала. Кайден замер на пороге, безупречный и строгий в тёмном костюме, но синеватые тени под глазами кричали о прошедшей бессонной ночи. О ночи, проведённой совсем не в постели. Серафина знала. Доктора больше не было. Она знала, что Кайден расправился с ним вчера, сегодня, в эти долгие часы между закатом и рассветом. Она чувствовала это в воздухе, знала по тому, как он стоял, заполняя собой дверной проём. «Она ещё спит», — её голос был тихим, чтобы не нарушить хрупкую тишину апартаментов. — «Врач приходил ночью... сказал, что это глубокий стрессовый сон. Лучше не будить сейчас». Её взгляд метнулся к прикрытой двери спальни, за которой Вайолет крепко спала.
Кайден прошёл в гостиную, но не сел. Он замер у окна в своей привычной, выточенной позе — спина прямая как клинок, руки сцеплены за спиной. Он смотрел на улицу, но видел не её. Он видел холодную землю леса, сырую яму и безжизненное тело Стерджа, которое они с Люцианом закапывали под покровом ночи. Пока не раздался тихий, скрипучий звук. Дверь спальни приоткрылась. Вайолет. Она стояла в проёме бледная, почти прозрачная, укутанная в слишком большой для неё шёлковый халат Серафины. Волосы спутались, глаза казались огромными в исхудавшем лице с синевой под ними, как от старого удара. Доллс смотрела на него, не веря, что он здесь. Кайден медленно повернулся к ней. Его лицо было маской: ни гнева, ни прощения. Голос, когда он заговорил, был тихим, ровным, без единой нотки угрозы, но и без капли тепла: «Ты выспалась?»
Простой, бытовой вопрос, повисший в воздухе. Он не был о прошлом, о боли или предательстве. Он был о сейчас. О её физическом состоянии. И в этой нарочитой нормальности, наступившей после всего, крылось нечто более пугающее, чем любая ярость.
Вайолет не могла ответить. Она лишь медленно, как автомат, кивнула, не отрывая от него взгляда, полного животного страха и немого вопрошания. Но она не смотрела ему в глаза. Ей казалось это верхом наглости. Она не имела права сейчас смотреть на него как равная. Её взгляд упал куда-то в область его подбородка. «Да... а ты?», — вырвалось у неё тихо, почти шёпотом. Фраза, полная неуверенности и стыда, затерялась в тишине комнаты. Но Кайден не ответил на вопрос. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по её опущенной голове, по плечам, сгорбленным под невидимой тяжестью. Он сделал шаг вперёд: «Подними глаза. На меня».
Кайден изучал её лицо, будто вчитывался в новую инструкцию, запоминая каждую трещинку, каждую тень под глазами: «Ты будешь жить со мной. Ребёнок родится в нашем доме», — он не произносил ни слова о прощении. Не говорил, что теперь всё в порядке. Он просто констатировал новый порядок вещей, как издают указ. Как хозяин, возвращающий под свой кров сбежавшую собственность, с которой ещё предстоит провести долгую и строгую инвентаризацию. Но в этой ледяной констатации Вайолет услышала больше надежды, чем в любых клятвах и извинениях. Потому что это значило одно: он не выбросил её. Не отпустил. Он позволил ей остаться.
— «Спасибо», — склонила голову Вайолет, и в этом движении был почти что поклон, готовность коснуться лбом пола. — «Я попрошу миссис Пратт постелить мне в комнате Элоизы. Чтобы не попадаться тебе на глаза». Доллс говорила искренно. Каждое слово было пропитано подобострастием, готовностью раствориться, стать призраком в его же доме. Отчего Кайден замер. На его лице впервые мелькнула не просто эмоция, а короткая вспышка чего-то острого. Не гнева. Скорее... боли. Бесящей боли, как от занозы, которую невозможно вытащить.
— «Хватит».
Кайден сделал резкий шаг вперёд, рука взметнулась вверх, но не для удара. Она с силой, почти грубо, обхватила её подбородок, заставляя поднять лицо и смотреть прямо в глаза: «Ты - моя жена. Не служанка. Не приживалка. Ты будешь жить в наших апартаментах. Спать в нашей постели». Его пальцы впились в её кожу, взгляд стал пристальным, пронизывающим, лишённым всякой холодности: «Твой долг - не прятаться. Твой долг - исправить то, что ты натворила. Каждый день. Каждым своим взглядом. Каждым словом. Поняла меня?», — он отпустил её, отступив на шаг. Его дыхание, обычно такое ровное, было слегка сбито. Эта вспышка была краткой, но она обнажила правду: под толщей льда всё ещё тлеет огонь. Не безразличие.