55/ ПРИЗРАК
MY LOVE MINE ALL MINE — MITSKI
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
Глубокая ночь опустилась над апартаментами Вандербильд, и вместе с ней на Вайолет накатила тяжёлая невысказанная тревога. Её отвели в роскошную комнату с огромной кроватью и панорамным окном, за которым застыл в огнях заснеженный Лондон. Но сон всё не шёл. Она сжалась калачиком на шёлковом одеяле, беззвучно плача в бархатную подушку. Слёзы текли сами собой, заливая виски и оставляя тёмные пятна на белоснежной наволочке. Перед глазами снова и снова вставали образы Элоизы — её смех, их совместные катания на коньках, молодая девушка, полная жизни и жажды впечатлений. А теперь — холодная земля, из которой уже ничего не прорастёт. Боль накатывала острой волной, будто это случилось вчера. И тут к горлу снова подкатила тошнота. Вайолет вскочила и бросилась в ванную, падая на колени перед унитазом.
Дверь в ванную бесшумно отворилась, и в проёме застыла фигура Серафины. Ни роскошных бархатов, ни шёлков, струящихся по линиям тела, а лишь простые лосины и мягкая футболка, скрывавшая изысканные формы. Её безупречные волосы, обычно уложенные с совершенством, были небрежно собраны в хвост, высветляя черты лица, на которых читалась сонная усталость. В её руке застыл высокий стакан с кристально чистой водой. Серафина безмолвно выждала, пока спазмы Вайолет не утихли. «Прополощи рот», — прозвучало тихо, и её голос, лишённый привычной твёрдости, обрёл несвойственную мягкость. Серафина протянула стакан, и в этом жесте проявилась непривычная забота.
— «Она... Элоиза... была младше меня. Вечно улыбалась, тайком приносила пироги с кухни», — тихо бормотала Вайолет, прислонившись к прохладной мраморной стене. Её пальцы беспомощно скользили по стакану, пока Серафина оставалась безмолвной тенью рядом. Затем Вандербильд плавно опустилась на корточки, сохраняя дистанцию, но уже не возвышаясь над ней. «В ту ночь... она призналась мне. Сказала, что беременна. В ту самую ночь, когда её не стало. Её... изнасиловали. Где-то в городе, во время увольнительной. Незнакомец в переулке», — прошептала Вайолет, и перед ней всплыли воспоминания: их ссора с Кайденом, побег к Элоизе, тот самый тест на беременность в дрожащих пальцах служанки. И эта улыбка. Разбитая, но всё ещё живая.
Вайолет болезненно зажмурилась, словно пыталась стереть с сетчатки жуткий образ: «Она призналась, что боится... но всё же решила оставить ребёнка. А наутро... её нашли в коридоре. Просто застрелили. Как собаку. В его собственном доме». Доллс медленно подняла взгляд на Серафину, во взгляде всё ещё бушевала гремучая смесь из боли, ярости и полной беспомощности. «Как... как такое возможно? Это должен быть... свой. Кто-то, кого мы видели каждый день. Кто продолжает улыбаться за завтраком, зная, что натворил».
Серафина замерла. Каждое слово: изнасилование, решение оставить ребёнка, выстрел в доме — отзывалось в ней глухой, знакомой болью, заставляя на мгновение онеметь. Её лицо стало неподвижной маской, за которой бушевали тени прошлого. Когда она, наконец, заговорила, её голос вновь приобрёл ту же стальную прямоту, что была свойственна ей: «Самые опасные чудовища не скрываются в темноте. Обычно они подают тебе утренний кофе». Медленно поднявшись с пола, она протянула Вайолет руку, помогая подняться вслед за ней.
Серафина опустила взгляд на растерянную, растрёпанную девушку, которая казалась сейчас совершенно потерянной. Её черты смягчились, а плечи опустились, будто под тяжестью невидимой ноши. Вайолет не была одной из них, не той, что должна замыкать эту бесконечную цепь монстров, тянущуюся через поколения их семей. «Теперь ты понимаешь? Я здесь не потому, что хочу. Я здесь потому, что должна». — голос Серафины звучал с новой горькой решимостью. — «Они продолжают врываться в наши проклятые дома и убивать девочек, осмелившихся стать матерями. И я не позволю, чтобы ты стала следующей». Вандербильд протянула руку и осторожно отодвинула мокрую прядь волос с лица Доллс.
— «Как вы с ним познакомились?», — тихо выдохнула Вайолет, поднимая к Серафине взгляд. Её голубые глаза, обычно такие яркие, сейчас были хрупкими как первый лёд на заре, готовые рассыпаться от одного прикосновения. Серафина медленно опустилась на мраморный бортик ванны, сохраняя между ними деликатную дистанцию. Её взгляд устремился не на собеседницу, а вглубь времени, и впервые за всё время её безупречные черты озарила странная горькая улыбка. Медленная, как тающий снег, печальная, как эхо ушедшей зимы, и такая же хрупкая.
— «На балу в честь восемнадцатилетия Люциана. Я была в платье цвета граната. Все говорили, что я ослепительна. А он... стоял в тени у колонны и смотрел на меня так, будто я была не женщиной, а сложным финансовым отчётом». Она усмехнулась беззвучно и оттого ещё более горько. — «Я сама подошла к нему. Спросила: "Вам требуется дополнительное время для оценки активов?" Он не улыбнулся. Только ответил: "Активы переоценены. Пассивы слишком очевидны". Это были первые слова, которые я услышала от него». Серафина перевела взгляд на Вайолет, и её глаза снова стали глубокими.
— «Мы были птицами одного полёта, Вайолет. Два падших ангела, наивно веривших, что, сцепив крылья, смогут противостоять буре». Она позволила себе горькую усмешку, в которой не было ни капли тепла. «Мы не любили друг друга. Только разбивались друг о друга как волны о скалы. И оба знали, что это не может закончиться хорошо». Серафина поднялась с изящным движением, смахнув с колен невидимую пыль времени. Уже на пороге она обернулась и бросила через плечо: «Не завидуй нашему прошлому. Оно было горьким».
— «Это... ужасно», — прошептала Вайолет, опуская глаза. В её голосе звучала неподдельная жалость, острая и глубокая, к женщине, прошедшей через такую боль. «Это он... оставил тебя?». Слова, тихие и наполненные искренним сочувствием, заставили Серафину замедлить шаг в дверном проёме. Она обернулась. На её лице не было ни гнева, ни обиды. Лишь усталое, безрадостное понимание, отточенное годами. — «Нет. Не он. Это я ушла первая».
Женщина сделала паузу, глядя на Вайолет, словно решая, стоит ли говорить эту правду: «Потому что однажды я поняла, что мы с ним как два ножа. Царапаем друг друга, пока не затупимся окончательно. Не можем дать друг другу ничего, кроме ран. Ни света, ни покоя. А я...» — её голос дрогнул, впервые за весь вечер выдав уязвимость, — «я в какой-то момент захотела просто... тишины». Она покачала головой, и её взгляд стал отстранённым. «А теперь он нашёл себе мягкость. Тепло. Всё то, чего у нас не было и никогда бы не случилось. И да, мне от этого грустно. Но не потому, что я хочу вернуть всё назад». — Она посмотрела прямо на Вайолет, и в её глазах читалась сложная, терпкая правда. — «А потому, что я смотрю на вас и думаю: он выбрал исцеление. А я так и осталась раной».
— «Ты не можешь быть раной», — тихо, но твёрдо произнесла Вайолет, делая неуверенный шаг вперёд. — «Ты позволила мне остаться в твоём доме. Каждый день ты выглядишь... словно мечта. Заботишься о моём ребёнке, как о своём. Такую, как ты, невозможно сломать. Никогда. Это не правда». — Эти слова, наполненные искренней верой и надеждой, повисли в тишине комнаты. Серафина застыла. Её поза выпрямилась под воздействием этой простой, почти детской истины. В её обычно холодных глазах зародилось что-то сложное: удивление, приглушённая боль и зарождающаяся, хрупкая ясность.
Серафина отступила на шаг, её пронзительный взгляд изучал Вайолет с новой интенсивностью, будто она видела её впервые. «Ты... удивительно наивная девочка», — произнесла она. Но в этих словах не было презрения. Было глубочнейшее изумление. Она смотрела на Вайолет, которая ещё недавно сидела в слезах на холодном кафеле в самом отчаянном положении, а теперь... пыталась исцелить её собственные шрамы.
— «Ты видишь доспехи и воображаешь, что под ними цельная личность», — её усмешка прозвучала горько, но на сей раз была обращена внутрь себя. — «Этот дом, эта внешность... всё это не я. Лишь крепость. А что до детей...», — голос её дрогнул, превратившись в почти беззвучный шёпот, — «...это не нежность. Это призрак». Серафина отвернулась, но не покинула комнату. Застыла у стены, и даже сквозь ткань футболки читалось неестественное напряжение в плечах.
— Но...спасибо. За твою...наивность.
И она вышла, оставив за собой приоткрытую дверь.