36/ ВЫСТРЕЛ
MAGGOT BRAIN — FUNKADELIC
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
Кайден Рэйвенхарт впервые за долгое время спал один.
Он лёг на спину, на ту самую сторону кровати, что всегда была незыблемо его. Простыни пахли только им: холодным одеколоном, сухим инжиром, кедром и кожей. Никакого намёка на её сладковатый нежный аромат, успевший за это время стать для него воздухом, которым он дышал даже во сне. Тишина в спальне была оглушительной. Не та благоговейная, умиротворяющая тишь, что царила здесь до неё, а гнетущая, звенящая пустота, будто из мира вырвали самый главный звук. Больше не было её яростных криков, её внезапных всплесков смеха или же тех тихих стонов, что она вечно сдавливала, пытаясь сохранить остатки гордости. Теперь здесь царила лишь пустота. И он, человек, всегда ценивший контроль и безмолвие, впервые за долгие годы ощущал их как наказание.
Он сомкнул веки, и под ними тут же всплыл образ: Вайолет в полумраке коридора, её плечи мелко дрожали от холода, которого в его идеально климат-контролируемом доме не существовало. Слова «буду спать у Элоизы» прозвучали в памяти с новой обжигающей остротой. Это не была капризная обида. Это был тактический ход — отступление на заранее подготовленные позиции под защиту единственного близкого человека в этих стенах, которому она доверяла. И он, чёрт возьми, не мог не уважать этот выбор даже сквозь ядовитое жало, вонзившееся ему под рёбра. Он должен был отпустить её вниз. Потому что впервые за долгие годы он поступил не просто жёстко или цинично, он поступил неправильно.
Она боится. Но не его и даже не его гнева. Она боится той власти, что он над ней имеет. Боится, что станет всего лишь одной из многих. Боится, что каждое его слово — лишь искусно сплетённая ложь, а каждая нежность — ловушка. Боится, что её раскроют, используют, а потом просто вышвырнут. Предадут. Челюсть Кайдена свело резкой судорогой, будто от физической боли. Он перевернулся на бок, лицом к её пустой половине. В бархатной темноте он почти видел призрачный контур её тела. И подушка... подушка всё ещё хранила едва заметную вмятину от головы.
Ложь. Он никогда не тратил слов попусту. Каждое его обещание было либо угрозой, либо законом. А ей... ей он дал не обещание. Он дал факт. «Ты — моя». Разве это не одно и то же?
Из глубины памяти всплыло другое: её звонкий смех на катке, когда она, раскрасневшаяся, швырнула в него рыхлым снежком. Та самая дерзкая ухмылка, с которой она задирала подбородок и нарочито закатывала глаза, пытаясь вывести его из равновесия. Вспомнилось, как она толкала его в плечо в шутку, как её руки сжимали его шею. В эти мгновения не оставалось ни стратегий, ни холодных расчётов. А потом, уже ночью, накрывая её одеялом, он чувствовал под своими пальцами хрупкость её тела. Тот жар, что исходил от неё во сне. Такой уникально её. И он понимал, что эта хрупкость обладает над ним большей властью, чем любая из его железных уверенностей.
Он резко сел на кровати. Темнота давила на виски. Одиночество, которое было его единственным спутником долгие годы, внезапно стало невыносимым. Оно не было покоем. Оно было поражением.
Кайден поднялся и подошёл к окну. Лондон спал, укутанный ночным саваном из морозного тумана, в котором тонули отблески редких фонарей. Где-то там, в другом крыле этого же дома, под этой же самой крышей, спала Вайолет. Свернувшись калачиком на узкой кровати рядом с болтливой горничной. В безопасности. Вдали от него. Его рука с силой впилась в холодный камень подоконника. «Хорошо», — пронеслось в его сознании снова, — «Побудь одна».
Тишину разорвал оглушительный выстрел. Ни звон, ни хлопок, а именно выстрел, будто сама основа дома дала трещину. Звук выстрела с первого этажа был таким мощным, что стены его спальны отозвались мелкой дрожью. Первый залп ещё эхом раскатывался по коридорам, как за ним последовал второй, такой же безжалостный и чёткий. И потом... потом всё затмил надрывистый крик миссис Пратт. Это был не звук испуга, а вопль абсолютного первобытного ужаса, от которого кровь стынет в жилах.