35/ ЯД
JEZEBELL — SADE
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
Не удостоив бывшую любовницу и взгляда, Кайден одним резким безжалостным движением сорвал её руки с себя. Его внимание было приковано исключительно к Вайолет. К её широко распахнутым глазам, в которых отражалась не боль, а нечто куда более разрушительное — слепая, всесокрушающая вера, превращающаяся в прах. И в его собственном, всегда бесстрастном взгляде впервые за долгие годы мелькнула тень, похожая на панику. Не от того, что его застали, а от осознания, как в её глазах угасает тот самый огонь, ради сохранения которого он был готов перевернуть землю и небо. Его голос, хриплый от сдавленной ярости, был обращен к Серафине: «Убери свои руки». Затем к Вайолет, тоном, в котором клокотала ярость, направленная на себя и на всю эту невыносимую ситуацию: «Не двигайся. Прошу».
Он видел, как гаснет свет в её глазах. Та самая улыбка, которую он с таким трудом вырвал из тьмы, растворилась, оставив после себя лишь ледяную пустоту и безмолвный укор. Её голубые глаза, огромные и застилавшиеся влажной пеленой, были прикованы к тому месту, где секунду назад пальцы Серафины впивались в складки его рубашки. И он почти физически ощутил, как что-то обжигающее и острое вонзается ей в самое сердце. Вайолет не кричала. Не рыдала. Она просто... сдалась. Молча опустила ресницы, поставила чашки с чаем на ближайший стол с оглушительной звенящей тишиной и развернулась, чтобы уйти. И это её молчание, её уход сломали в нём всё.
— «Отойди от меня. Уйди», — голос Кайдена прозвучал не как приказ, а как удар хлыста, от которого треснул воздух. Он не ждал ответа, не видел её лица, а лишь резким движением вцепился в запястье Серафины и вытолкнул её в коридор, где уже стояла охрана. — «Вышвырните её», — бросил он через плечо, не глядя, как та бесцеремонно покидает его территорию. И тут же развернулся к Вайолет. К её уходящей фигуре. Его шаги были быстрыми, резкими, лишёнными привычной изматывающей грации. В них не было холодной уверенности, лишь ярость. Глухая, беспощадная ярость, направленная не на неё, а на себя. На ту идиотку, что посмела разрушить хрупкое равновесие, которое он выстраивал неделями.
Он нагнал её в полумраке коридора, его пальцы сомкнулись на её хрупком плече, останавливая бегство. «Это не было правдой», — его голос стал приглушённым, но от этого ещё более опасным. Каждое слово пробивалось сквозь стиснутые зубы. Он приблизился так близко, что её кожу обожгло его дыхание. — «Ни одно её прикосновение. Поверь». Он развернул её к себе, заставив встретиться взглядом. Его глаза пылали холодным огнём, и в их глубине читалось не просто бешенство, а нечто сломленное, похожее на отчаяние. — «Ты думаешь, после тебя я способен дотронуться до кого-то ещё?», — в его шёпоте звучала горькая усмешка. — «Ты отравила меня. До самого основания».
— «Это уже не имеет значения», — её голос прозвучал с ледяным спокойствием. Вайолет смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде, медленно наполнявшемся слезами, не было упрёка, лишь бездонная усталость. — «Иногда всё рушится. И даже я не в силах это восстановить».
Они слышали, как бьётся его сердце: громко, отчаянно, будто пытаясь вырваться из клетки груди. Её ноги отступали назад, и с каждым шагом в его душе расступалась бездна. Она видела помаду на его губах, это алое клеймо, кричащее о предательстве. И её слова ранили его вернее любого клинка. Ни крик, ни обвинение, а тихий окончательный приговор, произнесённый с безжалостной нежностью. Кайден видел, как её взгляд скользнул по его губам, задержавшись на алой помаде. И в этот миг ярость, всё это время пылавшая внутри, обратилась в чистейшее, всепоглощающее отчаяние.
Рука Кайдена резко рванулась вперёд. Но не к ней, а к собственному лицу. Тыльной стороной ладони он с яростью провёл по своим губам, стирая следы Серафины, пока кожа не запылала болезненным румянцем. Голос Рэйвенхарта, глухой и разорванный, прозвучал сквозь стиснутые зубы: «Молчи. Ты не имеешь права отступать. Не имеешь права рушиться». В одно мгновение он сократил дистанцию между ними. Его пальцы сомкнулись на её плечах, не причиняя боли, но и не оставляя ни малейшего шанса отстраниться. Его взгляд, всегда такой холодный и отстранённый, теперь пылал больной одержимостью.
— «Ты сломала меня. Ты вломилась в мой мир, в мой порядок, в мой покой, и ты думаешь, что у тебя есть привилегия просто...уйти?», — голос мужчины был низким и густым как смола. — «Нет».
Одна его рука скользнула к её затылку, пальцы вплелись в каштановые пряди, нежно, но неумолимо притягивая её лоб к своим губам. Это был не поцелуй. Это была печать. Клятва, выжженная на самой её сути. — «Если ты рухнешь — я соберу тебя заново. Если сбежишь — я найду тебя. Если умрёшь...», — его тон сорвался, когда он прижался к ней крепче, но теперь в его объятиях не было нежности — «...я последую за тобой, чтобы и в аду ты была моей. Ничто не закончилось. Никогда не закончится. Поняла меня?» — Он отстранился ровно настолько, чтобы впиться в неё взглядом, в котором пылала тьма.
— «Зачем ты это сделал?», — голос Вайолет был тихим, будто выдохом, но каждое слово било точно в цель. — «Вы с ней... спите?». Доллс отстранилась, и её руки мягко высвободились из его захвата. Он не сопротивлялся. Его пальцы разжались, застыв в воздухе пустыми и напряжёнными. — «Я же всё видела», — прошептала она, и в её глазах читалась не только боль, но ясное недетское понимание. — «Как она смотрит на тебя» — этот простой вопрос, лишённый истерики, обнажил суть происходящего, разрезав плотную пелену его ярости и одержимости. Он повис в воздухе, требуя ответа, которого у Кайдена не было.
— «Нет». — Его голос был низким, сдавленным, но уже без рычания. Лишь ледяная, режущая правда. — «И последний раз это было до того, как ты переступила порог этого дома. Давно». Он не отводил взгляда, позволяя ей видеть всё: и размазанные следы чужой помады, и абсолютную, не оставляющую сомнений ясность в его глазах. Он не врал. — «Она - воспоминание. Пыль. Она прикоснулась ко мне без моего разрешения». — Его губы искривились в безрадостной усмешке. — «Её руки будут помнить эту ошибку куда дольше, чем губы - мой вкус».
Кайден сделал шаг вперёд. Не для того, чтобы схватить, а чтобы вернуть ту дистанцию, что она создала. Его взгляд пригвоздил её к месту. — «Ты видела, как она пыталась украсть то, что принадлежит тебе. Ты видела её жалкую хватку». — в его голосе зазвучала опасная холодная нота. — «Но видела ли ты, чтобы я ей это позволил? Чтобы я ответил на её поцелуй?». Он приблизился ещё на шаг, и пространство между ними сжалось до предела. — «Я позволил ей существовать в кабинете на пять секунд дольше, чем следовало. И это моя единственная вина. Не в том, что ты видела, а в том, что ты позволила этому заставить тебя усомниться во мне».
— «Сначала пять секунд... потом она появится снова. Задержится на десять. Потом на двадцать...», — голос Вайолет дрогнул, и это предательское колебание передалось рукам, губам, каждому мускулу. — «Пожалуйста, Кайден... просто не надо этой лжи». Эта дрожь, тихий неконтролируемый трепет пронзил его глубже любой истерики. А слово «пожалуйста», впервые сорвавшееся с её губ за долгое время, обожгло больнее, чем откровенное презрение. Оно звучало не как капитуляция, а как мольба о пощаде.
Кайден замер, и в тишине стало слышно, как сжимаются его пальцы. Стук костяшек, побелевших от напряжения, отозвался в воздухе сухим щелчком. Перед ним была не ревность, а чистый детский ужас перед болью, которая повторяется снова и снова. И этот ужас он знал до тошноты. — «Ложь...», — его голос потерял сталь, став низким и горьким, точно пепел. Кайден резко провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть и следы помады, и саму память о только что произошедшем. — «Я не лгу. Никогда не лгал тебе. Недосказывал - да. Держал на расстоянии - да. Но не лгал». Рэйвенхарт сделал последний шаг, окончательно стирая расстояние между ними, но не прикасаясь. Только его дыхание, ровное и тяжёлое, смешалось с её прерывистыми вздохами.
— «Вайолет...», — его голос был тихим, но в нём звенела сталь, прошедшая через горло. — «Никаких пяти секунд. Никаких десяти. Никто. Никогда. Ты слышишь меня?». Он сделал паузу, позволяя тишине впитать каждое слово. — «Ты - мой яд. Тот, что не выветривается. После тебя любая другая женщина вызывает во мне отвращение. Они все...». И тогда его рука поднялась, и пальцы коснулись её щеки с той хрупкой нежностью, на какую только был способен этот человек. Большой палец осторожно провёл по дорожке, оставленной её слезой. — «И это не ложь. Это проклятие. Так что не отступай».
— «Сегодня я хочу побыть одна...», — её голос прозвучал тихо, но с той самой твёрдостью, которую он когда-то в ней взращивал. Доллс мягко отступила, разрывая их зыбкое соприкосновение. Её взгляд на мгновение встретился с его, прежде чем она опустила глаза, будто закрывая ставни в доме, где больше не осталось света. — «Я посплю внизу, в комнате Элоизы». И прежде чем он успел найти слова, которые всегда приходили так легко, Вайолет развернулась и ушла. Не убежала. Ушла. И в этом простом уходе было больше силы, чем во всех её прежних скандалах.