34/ ВАНДЕРБИЛЬД
MEDDLE ABOUT — CHASE ATLANTIC
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
За окном, в подернутом дымкой тумана Лондоне всё ещё царило праздничное волшебство. Город искрился гирляндами и звонким смехом, будто гигантская сияющая безделушка. Только в замке Кайдена мир был выкрашен в иные тона. За его стёклами горизонт медленно растворялся, превращаясь в грустную размытую акварель из оттенков мокрого снега и свинцового неба. Рэйвенхарт стоял у огромного окна, недвижимый, как одна из теней в его кабинете. Взгляд был прикован к влажному снегу, который с упрямым безразличием укутывал идеально вычищенный каток новым рыхлым саваном. В его белой руке замерла изящная фарфоровая чашка. От неё поднимался терпкий дымный аромат эспрессо — единственное, что казалось реальным в этом нарастающем ожидании.
В камине с тихим трепетом потрескивали поленья, отбрасывая на стены беспокойные танцующие тени. Но тепло, которое они дарили комнате, не могло достичь его кожи. Ледяная пустота уже поселилась внутри задолго до того, как секретарь робко просигнализировал о визите. Серафина Вандербильд. Она никогда не умела предупреждать.
Она вошла в его дом, как всегда, без стука и приглашения. Её появление было тщательно поставленным спектаклем, где каждая деталь имела своё значение. Длинное платье цвета спелой вишни обтягивало каждую линию её высокой стройной фигуры, точно вторая кожа. Белокурые локоны должны были бы небрежно колыхаться у плеч, но визажист, у которого она сидела часами, вновь не допустил ни одной ошибки. Каждая прядь лежала с безупречной небрежностью. Ещё до того, как она появилась в дверном проеме, до Кайдена донёсся ровный стук каблуков. И следом, опережая её, в кабинет ворвался аромат.
Сначала — игристое шампанское с его колючей пенкой и взрывными пузырьками, которые словно шипели на языке и лопались, одурманивая приятной эйфорией. За этим искрящимся фасадом скрывалась вторая нота — холодный, почти самовлюбленный аромат мороженого нарцисса, сладкий, но без души. А под ним, как неотвратимое основание, догорали тяжёлые душные ноты пачули. Запах, настоянный на скучающих будуарах, спёртом воздухе закрытых комнат и бессмысленных ночах, которые он давно предпочел выкинуть из головы.
«Она потратила на этот визит больше сил, чем на ежемесячный отчёт своим акционерам», — промелькнуло в его голове с ледяным равнодушием.
— «Кайден», — его имя слетело с её губ, окрашенное приятной томной хрипотцой. Алые пухлые губы медленно растянулись в улыбке, полной скрытых намёков. — «Рождество прошло, а ты даже не поздравил. Я чуть не подумала, что ты совсем забыл старых друзей». Её высокая фигура, напоминающая изящную куклу из венецианского стекла, плавно приблизилась к столу. Кончики пальцев с безупречным нежным маникюром легли на полированную деревянную кромку и повели по ней с преувеличенной, почти ритуальной нежностью. Казалось, она ласкает не поверхность стола, а сами воспоминания. Её карие глаза сверкнули с холодной изящной усмешкой, пока она подступала ближе.
Кайден по-прежнему стоял спиной к ней, его силуэт был неподвижен на фоне заснеженного, идеально стерильного сада. Казалось, он вглядывался в каждую снежинку, находя в их геометрической чистоте больше уюта, чем в её присутствии. «Дружба предполагает взаимность, Серафина. А я...», — его низкий голос прозвучал тихо, растворяясь в воздухе, как дымка от только что выпитого эспрессо, — «разучился делать благотворительные пожертвования». — он, наконец, обернулся. И его взгляд, тёмный и тяжёлый от безразличного презрения, медленно скользнул по ней с головы до ног. Это был не взгляд мужчины на женщину, а холодная оценка управляющего, рассматривающего актив, который обесценился.
Вандербильд сделала ещё один шаг, едва уловимое покачивание бёдрами, невероятно отточенное и соблазнительное. Её фигура была воплощением глянцевых стандартов, сплав жара, элегантности и откровенной страсти. Её томный и оценивающий взгляд медленно скользнул по знакомым очертаниям кабинета, прежде чем с губ сорвался тихий, чуть хриплый смешок. — «Как жестоко с твоей стороны». — её голос был сладким, как шерри. — «А я помню времена, когда ты был... куда более щедрым». — она снова обвела комнату взглядом, намеренно медленно, пока её внимание не остановилось на широком диване у стенки. — «Особенно в этом кабинете. Помнишь?».
Кайден молчал, и лишь чуть слышный выдох выдавал его пресыщение этими дешёвыми театральными жестами. Он не отстранился, но его молчание было холоднее любого ледяного отпора. Серафина позволила ядовитой, как цианистый аромат горького миндаля, улыбке тронуть свои губы. Она сделала ещё один шаг, сократив дистанцию до опасной близости. Её рука с длинными пальцами поднялась, и кончики их легли на его грудную клетку, прямо туда, где под тканью угадывались рельефы шрамов. — «Я слышала, ты теперь... коллекционируешь неоперившихся птенцов», — её голос снизился до язвительного шёпота, обжигающего, как спирт на ране. — «Слухи, знаешь ли, ползут». — палец медленно, с преувеличенной нежностью, провёл по линии шрама, который она помнила до мельчайшей детали. — «Такая... юная. Едва ли из школы». Серафина наклонилась ещё ближе. Её губы почти коснулись его уха, а тяжёлый шлейф парфюма окутал сознание.
— «Неужели тебе не наскучили эти невинные взгляды и детские обиды? Или...», — её голос дрогнул, окрашиваясь фальшивой нежностью, а на губах расцвела ядовитая улыбка, — «...ты теперь в роли папочки, Кайден? Нянчишься с ней, покупаешь платья? Это так... мило». После этих слов Кайден не отстранился. Не дрогнул и мускул на его лице, не изменилось ровное дыхание. Но воздух в кабинете, прежде просто холодный, внезапно вымерз до состояния арктической пустоты, где даже звук замерзал, не долетев до стен. Его глаза, до этого лишь отстранённые и безразличные, стали плоскими и мёртвыми, как у акулы, застывшей в метре от добычи.
— «Ты права в одном. Она - юная», — тишина после этих слов была гуще и опаснее любого крика. А потом в его глазах вспыхнуло нечто сжигающее. — «Но в её одной невинности больше огня и силы, чем в тебе целой. В её взгляде - вызов, который ты никогда не смогла бы бросить даже в лучшие свои дни. Она борется. Каждый день. И в этой борьбе больше жизни, чем в тебе за последнее десятилетие». Он двинулся. Но не назад, а вперёд, тяжёлым и неумолимым шагом, заставляя Сарафину инстинктивно отступить. — «Папочка?», — его губы искривились в безрадостной усмешке, лишенной даже намека на теплоту. — «Нет. Я - её кошмар и её единственное убежище. Ты же...», — его взгляд скользнул по ней, как по пыли на пороге, — «просто завидуешь. Выйди. И не заставляй меня приказывать охране сопроводить тебя. В прошлый раз, я помню, тебе это не понравилось».
Внезапным отточенным движением Серафина прижала Рэйвенхарта к столу, отчего холодная столешница врезалась в его спину. Фигура Вандербильд прижалась к нему, такая гибкая и неумолимая, а губы искривились в торжествующей улыбке. — «Ты всегда любил игры, Кайден», — прошептала она, пока её голос струился вязкой и сладкой патокой. — «Притворялся, что не хочешь, чтобы тебя заставили...не так ли?». И тут её губы нашли его в мокром, до отчаяния жадном поцелуе. В нём не было ничего от невинности, лишь отравленная страсть, знакомая до тошноты. Серафина впивалась в него, как плющ, пытаясь оживить пепел того, что сгорело много лет назад. Её язык скользнул между его губ, а колено буквально пригвоздило к месту.
Неожиданно для них массивная дубовая дверь кабинета бесшумно отворилась, впустив в напряженное пространство полоску света из коридора. Серафина, всем существом ощутив это вторжение, намеренно замедлилась. Она оторвалась от губ мужчины с нарочито влажным причмокивающим звуком, позволяя незваной зрительнице впитать каждую унизительную деталь этой сцены. Белокурая бестия томно облизала губы, смакуя на языке вкус его кожи и собственной безусловной победы. И лишь затем с театральной неспешностью повернула голову, чтобы встретиться взглядом с застывшей в дверях юной дурочкой.
Ах, вот она, та самая «невинность». Вайолет. Глаза, похожие на блюдца, бледное, перекошенное недоумением личико. Идеально. Серафина позволила своим губам растянуться в медленной сочувственной улыбке, в которой не было ни капли сочувствия, а только презрение. Она смотрела на девочку, словно на назойливого щенка, который помешал взрослым разговаривать, и всем своим видом шептала: «Смотри, детка, и учись, как обращаются с твоим хозяином».