30/ ЛОНДОН
MIRADORS — SOLOMON GREY & ELIZA
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
Лондон в канун Рождества был отлит из золота и изысканного бархата. Длинные гирлянды, перекинутые между фасадами, отбрасывали тёплое свечение на мокрый асфальт, умножаясь в бликах на лакированных кузовах проезжающих такси. Воздух, в отличие от застывшей атмосферы особняка, был густым коктейлем из запахов: ледяной свежести с Темзы, пряного дыма глинтвейна, струящегося с уличных лотков, шлейфа духов проходящей мимо дамы в норковом манто и дыхания дорогих бутиков. Его «Бентли» скользнула по Бонд-стрит, чтобы бесшумно остановиться в тени элитных апартаментов и витринами ювелирных домов. Ступив на мягкую снежную подушку начищенными до зеркального блеска оксфордами, Кайден направился к неприметной двери из тёмного дерева ко входу в бутик, чьё имя было известно лишь тем, чьи счета могли это позволить.
Лондонский воздух звенел от предпраздничной суеты, но Кайден Рэйвенхарт замер у стеклянной витрины. За ней находилась кукла, французский антиквариат, с фарфоровым личиком, глазами из сапфирового стекла и крошечными руками, затянутыми в кружевные перчатки. Идеально для Лили. Его младшая копия. Его малышка. Единственное существо, чья хрупкая чистота не пробуждала в нём разрушительного импульса, а напротив, заставляла выстраивать вокруг ещё более прочные стены. Большой палец в чёрной кожаной перчатке скользнул по холодному экрану смартфона. Параллельно с размышлениями о кукле он мониторил перемещения груза из Гамбурга. В пути. Точно по графику. Мир работал, как швейцарский механизм, когда им управлял он, а не бородатый сказочник в санях.
Дверной звонок, едва звякнув, впустил в бутик порцию влажного холода и гул радостной толпы. Но это было ничто по сравнению с волной, что накатила следом: тяжкий аромат дешёвого алкоголя, приправленный едкой вонью вишневых духов, безнадежно пытавшихся его заглушить. — «Эй, красавчик», — неожиданный женский голос прозвучал сипло и слащаво, напомнив прокисший ликёр. К Кайдену прильнуло тело, в очертаниях которого ещё угадывалась женственность.
Кайден даже не повернул голову. Его внимание оставалось приковано к отчёту о поставках на экране телефона. — «Уходите», — его голос прозвучал тихо, но с ледяной четкостью, разрезая спертый воздух. В нём не было ни злости, ни раздражения, лишь холодное презрение острее любого крика. Но женщина не ушла. Вместо этого она издала короткий, хриплый смешок: — «Не будь таким», — она качнулась всем телом, намеренно или нет, и костлявым бедром упёрлась в его ногу. Её пальцы, грязные под ногтями, с облупленным маникюром цвета застывшей крови, потянулись к безупречной шерсти его пальто. — «У тебя же денег куры не клюют! Угостишь девчонку? А я тебя... отблагодарю».
Вибросигнал телефона. Новое сообщение. От Люциана. «Веселишься, Рэйвенхарт?» — Лишь это заставило его поднять глаза. Не на неё. Сначала на своё собственное отражение в стекле витрины. Безупречный силуэт, прямая спина, спокойное лицо. И лишь затем его взгляд скользнул на её отражение. Жалкое, голодное, наглое существо, осмелившееся нарушить его пространство. Он повернулся. Медленно, как тигр, не видящий угрозы в шакале. Его серые глаза, лишенные всякой теплоты, методично скользнули по ней с головы до ног, фиксируя каждую деталь: блондинка лет тридцати, чьё лицо было испещрено морщинами раньше срока, губы, исколотые дешёвым силиконом, и светлые безжизненные волосы, у корней уже проступал тёмный цвет. Мерзость.
Вайолет. Чёрт возьми, Вайолет.
Она никогда не опустилась бы до этого уровня. До этой уличной грязи. Кожа Доллс всегда была воплощением нежности: мягкой, податливой, благоухающей тёплым шоколадным печеньем и чем-то неуловимо-сладким, её собственным девственным ароматом. Её пальчики, такие маленькие, робкие, но до мозга костей чистые, с безупречным маникюром. Её смех был полярной противоположностью этому хриплому кашлю. Он был мелодичным, живым, ярким, тем самым, который он сперва ненавидел, а теперь ловил, как самый дорогой наркотик. Её тело...хрупкое, но отнюдь не слабое, с тонкими запястьями, которые он мог охватить двумя пальцами, и упрямым изгибом спины, что так и не склонился перед ним. А не это обмороженное костлявое тело, что торгует собой за пару смятых банкнот.
— Я же тебе сказал.
— «Да ладно тебе!», — попрошайка фальшиво рассмеялась, и её грязная рука рванулась к безупречному карману его пальто. Это было мгновение. Одно. Его длинные пальцы с брезгливой точностью обхватили её запястье. Рывка не последовало, лишь холодное неумолимое давление. Приглушенный щелчок, похожий на звук ломаемой ветки, прозвучал неожиданно громко в праздничном воздухе. Крик женщины был коротким и резким, как у подстреленной птицы, и так же быстро захлебнулся, задушенный шоком. Рэйвенхарт не отпускал. Он развернулся и потянул её за собой, в зияющую темноту узкой арки рядом с бутиком, где праздничные огни не достигали земли.
— «Ты ошиблась адресом», — голос Рэйвенхарта был тише зимнего ветерка, но каждый звук обжигал, как порез льдом. — «Твоё предложение меня не интересует. А твоё существование — оскорбляет глаза». Блондинка забилась в его хватке, пытаясь вырваться. Из её горла вырывались хриплые животные звуки. Свободная рука молотила по его груди, лицу, но удары были слабыми, даже беспомощными. Кайден поймал и второе запястье с той же брезгливой точностью. Теперь он держал обе её руки. Её тело извивалось, жалкое и грязное, оскверняя безупречную шерсть пальто. — «Ты испортила мне вечер», — констатировал он, и в его глазах не было ни гнева, ни злобы. Лишь холодное безличное отвращение, как у человека, счищающего с ботинка налипшую грязь. — «И приблизилась ближе, чем позволено», — его колено с силой вошло ей в живот, заглушая очередную попытку крика. Женщина сложилась пополам, захлебываясь рвотными позывами. Но Кайден не дал ей упасть, держа за запястья.
Затем последовал удар. Её голова с глухим тяжёлым стуком ударилась о кирпичную кладку. Ещё один. На этот раз тише. Тело в его руках обмякло, став внезапно тяжёлым и безвольным. Кайден удерживал его ещё несколько секунд, пока бесстрастный взгляд изучал закатившиеся глаза, фиксируя отсутствие в них всякого осознания. Убедившись, он разжал пальцы. Безжизненное тело бесшумно сползло по стене, оставляя на темном кирпиче мазок алой краски. Кайден достал из внутреннего кармана шелковый платок. Методично, без суеты, он протер каждый палец, запястье, смахнул невидимые соринки с безупречной шерсти пальто. Поднял с земли телефон. Ни царапины, ни трещины на стекле. Затем он развернулся и так же бесшумно, как и вышел, вернулся в освещенную люструми и тишиной бутик.
— «Вон ту куклу. В коробке с подарочной бумагой», — голос мужчины был ровным и лишенным всяких интонаций, словно он делал самый обычный заказ. Пожилой продавец, поправив золотые очки от «Картье», лишь почтительно кивнул. Пока умелые руки заворачивали фарфоровое сокровище в мягкий шелк и плотную бумагу цвета слоновой кости, Кайден стоял у витрины.
Его взгляд скользил по уличной суете: по людям, спешащим со свертками, по смеющимся детям, чьи лица светились предвкушением чуда. Два параллельных мира, разделенных одним лишь стеклом. Он вышел на улицу, держа в руках безупречно упакованную коробку. Его пальто вновь было безукоризненным, а лицо — маской абсолютного спокойствия. И лишь на краю дорогой кожи перчатки, у самого сгиба запястья, проступало маленькое алое пятнышко. Оно медленно растекалось, впитываясь в материал и становясь его неотъемлемой частью.
Молча вернувшись в салон автомобиля с тонированными стеклами, Кайден откинулся на кожаном сиденье. Элегантная коробка с куклой заняла место рядом, как единственный достойный спутник. Он прикрыл глаза. Внутри него стояла та самая оглушительная тишина, нарушаемая лишь приглушенным эхом хруста. Для него она была слаще всех рождественских гимнов Лондона. Теперь он возвращался домой. С подарком для Лили. И с тем особым миром в душе, который рождается только из идеально выполненной работы. Даже если эта работа — бесшумное стирание невежливого пятна с безупречного полотна Рождества.