20/ РЕАЛЬНОСТЬ
IM NOT SORRY — MEG MYERS
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
Дверь на кухню захлопнулась, отсекая мир хрустальных бокалов и мраморных полов. Воздух ударил в лицо: густой, насыщенный ароматами лукового бульона, тмина и жареного мяса. Вайолет стояла, прислонившись спиной к деревянной панели, не в силах сдвинуться с места. Слёз не было, они застыли где-то глубоко внутри, превратившись в острый давящий комок в горле. Она смотрела в задымлённое пространство кухни, но видела лишь его лицо. Бесстрастное. Пустое. «Святые угодники!», — пронеслось над ухом, и чья-то рука мягко коснулась её плеча.
Из-за массивного кухонного стола поднялась дородная фигура в запылённом мукой фартуке. Это была Агата. Её лицо, раскрасневшееся от жара печей, выражало неподдельное изумление: «Дитятко мое, да на тебе и лица-то нет! И платье... Господи, что же это с тобой приключилось?». Миссис Пратт, последовавшая за Вайолет, вошла на кухню с привычной каменной маской на лице, но её пальцы слегка подрагивали, выдавая внутреннее напряжение: «Оставь, Агата», — тихо, но твёрдо произнесла экономка. — «Не усугубляй».
Но Агату было не остановить. Она приблизилась, и её живые проницательные глаза с любопытством и участием изучали Вайолет. «Да кто-ж тебя так, голубка? Всю перепачкали... Неужто вином?», — она коснулась плеча Вайолет пухлым, но удивительно мягким пальцем, стряхнула алую каплю и коснулась её языком. — «Точно, “Шато Марго”… Дорогое баловство на ветер пускать». — Это простое житейское замечание, это соприкосновение с миром, где вино пробуют, а не выливают в порыве ярости, прорвало плотину. Вайолет подняла на Агату взгляд, и в её глазах стояла такая бездонная тоска, что у поварихи сжалось сердце.
— Он... — голос Вайолет сорвался, прозвучав хрипло и неестественно громко в кухонном гомоне. — Он просто... Он просто... — «Унизил», — твёрдо закончила за неё Агата, губы её сложились в тонкую ниточку. Она кивнула, и несколько подбородков затряслись. — «Видала я таких. Мужики они, милая, все одинаковые — будь ты лорд, будь ты конюх. Когда сами не знают, чего хотят, начинают злобствовать. Чтоб свою дурость прикрыть». Миссис Пратт ахнула. — «Агата, молчи».
— «А что молчать-то?», — фыркнула повариха, уперев руки в бока. — «Правда глаза колет? Наш барин, он, конечно, особа важная... но поступил, как последний скот. И всё тут». — Она развернулась к Вайолет. — «Не плачь, голубка. Вернее, плачь, если накипело. Выплачься. А потом умоешься, в чистое переоденешься. У Агаты на всякую беду своё средство есть». Она подхватила Вайолет под руку и повела к раковине, игнорируя возмущённый взгляд миссис Пратт. Обмакивая тряпицу в тёплой воде, она бормотала себе под нос, но нарочито громко, чтобы Вайолет слышала:
— Главное, детка, ты сама-то не верь, что ты вот это вот всё, что он про тебя наговорил. Мужик облаял — ветром унесло. Ты кто есть, ты и оставайся. А он... он сам с собой разбираться будет. Рано или поздно. У них, у таких, это в десять раз больнее получается.
Слова сорвались с губ Вайолет тихим надломленным шёпотом, полным такой горечи, что даже медные кастрюли на стене будто замерли. Слеза, наконец, вырвалась и скатилась по щеке, смешиваясь с липкими остатками вина. «Я думала...», — голос её снова дрогнул, и она с ненавистью сглотнула ком в горле, — «...после всего... что он стал другим. Мягче. Что он... будет снисходительным. А он...», — она с отвращением посмотрела на красные разводы на своих руках, — «...вино». Агата, выжимавшая тряпку, замерла. Она повернулась к Вайолет, и на её простом открытом лице не было ни жалости, ни умиления. Была суровая, почти материнская строгость.
— Дурная ты девочка, — отрезала она, но в ее голосе не было злобы. Была усталая правда. — Снисходительным? К кому? К себе? Он — хозяин. А хозяин, который начинает делать снисхождения, скоро перестаёт быть хозяином. — Она подошла ближе и грубовато, но без жестокости, взяла Вайолет за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты смотрела на волка и ждала, что он замурлычет, точно котёнок? — спросила она, глядя Вайолет прямо в глаза. — Он может быть сытым. Он может играть со своей добычей. Он может даже позволить ей лизать себе морду. Но он никогда, слышишь, никогда не перестанет быть волком. И в один прекрасный день он все равно укусит. Потому что это его природа.
Она отпустила её подбородок и сунула в руки чистую грубую тряпку, пахнущую хозяйственным мылом. «Вот тебе и весь сказ. Он не стал другим. Он просто на минуту забылся. А сейчас очнулся. И тебе, голубушка, надо очнуться вместе с ним. Хватит верить в сказки. В этом доме они плохо кончаются». Миссис Пратт, стоявшая в стороне, не произнесла ни слова. Но в её молчаливом согласии был безмолвный приговор. Вайолет стояла, сжимая в пальцах тряпку, и чувствовала, как последние остатки иллюзий опадают с неё как высохшая грязь. Это не было прозрением, приносящим облегчение. Это было похоже на ампутацию: больно, пусто и бесповоротно.
Он не менялся. Она сама позволила ослепить себя. И эта правда жгла больнее, чем любое оскорбление, чем вино на её коже. Теперь предстояло жить с этим знанием в мире без иллюзий, где Кайден Рэйвенхарт был и останется хищником. Доллс выпрямилась, отбросив со лба растрёпанные пряди. Глаза, ещё покрасневшие от слёз, смотрели на миссис Пратт с ледяной и мёртвой твёрдостью: «Я больше не буду делить с ним постель. Никогда».
Миссис Пратт замерла. В этих глазах она увидела не бунт пленницы, а холодную решимость женщины, дошедшей до предела. — «Мисс Вайолет.., — начала она, но Вайолет перебила её. Тихо. Непреклонно. «Миссис Пратт, распорядитесь перенести мои вещи. В самую дальнюю комнату. В самое тёмное крыло». — Она сделала едва заметную паузу, вкладывая в каждое слово всю тяжесть своего отчаяния и решимости. — «Я не хочу его видеть. Никогда больше».
Агата, наблюдая за этой сценой, сняла с огня дымящуюся сковороду и с глухим стуком поставила на чугунную плиту. Её взгляд, полный житейской мудрости и тихой печали, скользнул между двумя женщинами. Она понимала: иногда единственный способ сохранить себя — это выстроить собственную маленькую крепость внутри чужой тюрьмы. Миссис Пратт медленно кивнула. Она не могла ослушаться прямого приказа хозяина, но это... это было не вызовом, а констатацией факта. В уставе ведения дома не существовало параграфа, предписывающего, как заставить пленницу делить постель с хозяином против её воли.
— «В северном крыле», — тихо произнесла экономка, — «есть комната под лестницей. Бывшая кладовая для утвари. Без камина, с маленьким окном во внутренний двор. Там... очень тихо». Именно этого Вайолет и жаждала. Тьмы. Безмолвия. Одиночества, что будет хуже его присутствия, но хотя бы безопаснее. — Благодарю вас, — ответила она пустым, отстранённым голосом.
Вайолет развернулась и вышла с кухни не сгорбленной жертвой, а словно полководец, отдавший приказ о собственном заточении. Она добровольно уходила в подполье. В ту самую тьму, от которой он когда-то её «спас». Миссис Пратт, провожая её взглядом, с ледяной ясностью осознала: барин, выплеснув на девушку вино, не просто унизил её. Он возвёл между ними стену, которую трудно будет разрушить страстью и силой. Он добился абсолютного контроля. И в этой победе проиграл всё.