19/ АВТОРИТЕТ
REMEDY — JAY PARK
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
Весть об увольнении Ханны пронеслась по дому быстрее любого слуха. Воздух в коридорах стал густым от страха и тягостного ожидания. Каждый вздох, каждый шёпот за спиной казался предвестником грядущей расправы. Мистер Рэйвенхарт знал. Знал, о чём шепчутся в углах, и знал, чьи языки породили эту ядовитую ложь. Когда Вайолет спустилась к ужину, притихшая прислуга замерла в почтительном, но напряжённом ожидании. Она шла, ощущая на себе десятки колючих взглядов, а сердце бешено колотилось в груди, словно пытаясь вырваться из клетки. Она не знала, чего ждать, но чутьём понимала — грядёт нечто куда более серьёзное, чем увольнение обычной горничной.
Он уже сидел во главе стола. Безупречный, холодный, как изваяние, и сладкий, как отравленный мёд. Кайден не удостоил её взглядом, когда она заняла своё место. Ужин проходил в гробовой тишине, которую нарушал лишь приглушённый звон серебра о фарфор. Вайолет украдкой наблюдала за ним, пытаясь поймать отсвет той страсти, что пылала в его глазах всего несколько дней назад. Но видела лишь пустоту и холодный расчёт. И тогда он заговорил. Не с ней. С тётей Агатой, застывшей у порога кухни.
— «Эта рыба…», — Кайден отодвинул серебряную тарелку, и фарфоровый звон прозвучал оглушительно в натянутой тишине. — «Отдаёт тиной. Будто её выловили из болота, а не из норвежских фьордов». Тётя Агата застыла, будто превратилась в одно из мраморных изваяний, украшавших залу. Её пальцы, годами оттачивавшие мастерство на французских соусах и итальянских пастах, непроизвольно сжали край фартука. Контракт с поставщиком королевских морепродуктов лежал в её комоде, и каждый унций товара проходил тройной контроль. Но она лишь недовольно фыркнула, уткнув руки в бока: «Извиняйте, барин. Завтра же разберусь с поставщиком».
— «Молчи», — его голос прозвучал тише, но от этого стал лишь опаснее. Кайден медленно повернулся к Вайолет. Его взгляд скользнул по её лицу, будто пробуя кожу на вкус, задержался на дрогнувших губах, на трепетной ямочке у ключицы. — «Возможно, виновата не рыба», — произнёс он, и каждое слово падало, как капля яда в хрустальный бокал. — «Возможно, некоторые присутствующие за столом отравляют даже самый изысканный ужин одним своим… присутствием». Вайолет почувствовала, как по её спине пробежали ледяные мурашки. Воздух стал густым и тяжёлым, будто перед грозой.
— Вайолет.
Голос Рэйвенхарта прозвучал с металлической чёткостью, чтобы каждый угол залы это услышал. — «Твоё присутствие за моим столом...внезапно мне опротивело». Она замерла, пальцы судорожно сжали рукоять вилки. Фарфоровая тарелка с недоеденной рыбой вдруг показалась ей последним островком безопасности в рушащемся мире. — «Встань». Она поднялась медленно, будто противясь гравитации. Шёлковое платье шептало о былой нежности, а ноги предательски дрожали. Кайден взял свой бокал, тот самый, венецианский хрусталь, из которого она когда-то плеснула ему в лицо. Тёмно-рубиновое вино колыхнулось, точно живая кровь. Ирония висела в воздухе, густая и ядовитая, как миазмы.
— «Ты думала, что стала чем-то большим?», — он поднялся, и его фигура заслонила свет люстры. Глаза стали бледными как зимний лёд. — «Ошиблась. Ты была, есть и останешься вещью. А вещам не место за столом, когда хозяин того не желает». Он медленно, с театральной жестокостью, опрокинул бокал. Холодная волна ударила ей в лицо, залила ресницы, струилась по шее, впитывалась в ткань платья. Тёмно-рубиновые потоки стекали по коже, оставляя липкие следы, будто раны. Вайолет стояла, не в силах двинуться, оглушённая унижением. В тишине из угла донёсся чей-то сдавленный вздох.
— Теперь твой вид, наконец, соответствует твоей сути, — произнёс он, изучая её с тем же холодным любопытством, что и в день их первой встречи. — Грязная, испорченная вещь. С сегодняшнего дня будешь есть на кухне. С прислугой. Поняла меня? — но она не ответила. Стояла неподвижно, с лицом, залитым винными струями, и смотрела на него глазами, в которых не было ни слёз, ни гнева. Только медленное, неумолимое прозрение: всё, что было между ними: страсть, ярость, та особая близость, что рождается в борьбе, оказалось иллюзией. Миражом, который он разрушил одним движением руки.
Она развернулась и вышла, не проронив ни слова. Алые капли падали с края её платья на отполированный мрамор, оставляя прерывистый след. Доллс не видела, как его рука, опустившая бокал, сжалась в бессильной дрожи. Не заметила, как пальцы впились в ладонь, оставляя красные отметины. Не уловила вспышку ярости в его взгляде не на неё, а на самого себя, мгновенно задавленную железной волей. Его руки дрожали.
Он добился своего. Продемонстрировал власть. Публично разорвал опасные узы. Но в опустевшей столовой, где в воздухе витал терпкий запах вина, Кайден Рэйвенхарт сидел, осознавая горькую истину: он только что уничтожил единственное, что за долгие годы заставило его почувствовать себя живым. И эта победа пахла поражением. В оглушённом сознании Вайолет, будто обрывки киноплёнки, пронеслись воспоминания:
Прикосновение его губ к её шее, шёпот в полумраке ванной: «Моя...»
Его улыбка на катке, когда они падали в сугроб: «До слёз...»
Тепло его тела, прижимавшего её к стене, и учащённый стук двух сердец.
Неужели всё это было иллюзией? Искусно сыгранной ролью? Как возможно перейти от тех сокровенных мгновений к сегодняшнему унижению? Что она сделала не так? Она не бунтовала, не упоминала Люциана. Она просто... сидела за столом.
Но на этот раз в её уходе не было унижения. Это было тактическое отступление. В её молчании, в прямой спине, в слезах, что так и не пролились, таилась такая сила, что у Кайдена, наблюдающего за её уходом, похолодело внутри. Дверь на кухню закрылась за ней с тихим, но отчётливым щелчком, прозвучавшим громче любого хлопка. Спектакль был окончен. Публика могла расходиться. Но главный актёр остался на сцене в одиночестве, с горьким привкусом во рту и тягостным осознанием: его победа отзывалась в душе пеплом.