16/ ШОУ
THROWBACK — DARCI
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
Дверь первой же комнаты с оглушительным грохотом захлопнулась, едва не сорвавшись с петель. Прежде чем Вайолет успела издать звук, Кайден втолкнул её внутрь, отчего спиной она с силой ударилась о мраморную столешницу. Острая боль пронзила тело, но на её губах лишь расплылась ещё более дерзкая, вызывающая улыбка. Вайолет запрокинула голову, смотря на него снизу вверх, в то время как шёлковый пеньюар сладко съехал с плеча, обнажая кружевное бельё. Вайолет выглядела развратно, победоносно и совершенно бесстыдно. — «Нравится шоу?», — выдохнула она, и голос дрогнул не от страха, а от опьяняющего адреналина.
Кайден не ответил. Его лицо было искажено молчаливой яростью. Он шагнул вплотную, и его руки не ласкали, а рвали. Вцепившись в бретельки пеньюара, он с силой дёрнул его на себя. Треск рвущегося шёлка оглушительно громко прозвучал в тесном пространстве. Одежда сползла на пол бесформенной шёлковой лужей, оставив Вайолет почти обнажённой в одном лишь кружевном белье. Она дышала часто и прерывисто, но не отводила взгляда. — «Ты что, решила примерить роль дешёвки для первого встречного?», — его голос хрипел от презрения, но сквозь него пробивалось пьянящее возбуждение. Он грубо схватил её за подбородок, заставляя смотреть на себя. — «Одного взгляда этого выглаженного ублюдка достаточно, чтобы ты готова была раздвинуть ноги? Это и есть твоя настоящая цена?».
Вайолет засмеялась. Коротко, нервно, со сладкой язвительностью. — «А тебя это заводит? Видеть, как на меня смотрят другие? Видеть, что я не только твоя?», — она вырвала подбородок из его хватки. — «Или ты боишься, что он окажется лучше тебя? Аккуратнее? Нежнее? Красивее?». — Попадание в цель было идеальным. Его терпение лопнуло. Кайден обрушился на неё, прижав своим телом к холодной стене. Его руки сомкнулись на её запястьях, грубо пришпилив над головой.
— «Нежность?», — прошипел Кайден, и его губы оказались в сантиметре от её. — «Ты хочешь нежности от того, у кого лицо куклы и пустота в глазах? Он не знает, что с тобой делать, Вайолет. Он не знает, как ломать и собирать заново. Он умеет только покупать», — его колено грубо раздвинуло её бёдра, втиснувшись между ними. Тело Кайдена прижалось к ней вплотную, и она вскрикнула. Не от боли, а от шока, от грубости, от всепоглощающего ощущения власти, которое он над ней имел.
— «Я тебя ненавижу», — выдохнула Вайолет, но её глаза кричали об обратном. Они пылали. Она чувствовала, как его пульсирующий член, что упирался в ширинку, прижимается к её животу. — «Ври дальше», — Кайден вцепился в её мягкую шею зубами, оставляя багровые следы и укусы. — «Ты ненавидишь меня за то, что я единственный, кто видит тебя настоящую. Не ту паиньку, которой ты притворялась. И не ту шлюху, которой ты пытаешься казаться сейчас. А ту, что жаждет боли. Игры. Моей власти». — Кайден отпустил её запястья. Но её руки немедленно обвили его шею — не чтобы оттолкнуть, а чтобы вцепиться, удержаться в этом шторме.
— Моя чокнутая сучка, — прошипел Кайден, обнажив зубы в оскале. Его губы впились в её влажный рот, который тут же ответил дрожью. И когда его губы грубо захватили её, она не замерла. Вайолет ответила. С той же яростью, с той же голодной силой. Её пальцы впились в его чёрные волосы, не отталкивая, а притягивая, прижимая ещё ближе, стирая и без того ничтожную дистанцию. Её ответный поцелуй был не сопротивлением, а капитуляцией, полной такой же ярости и голода, что пылали в нём. Она ненавидела его за то, что он видел её насквозь. За то, что он был единственным, кто вызывал в ней такую бурю.
Доллс была слишком низкой, а острый край раковины болезненно впивался в спину. С рычанием, в котором звучала вся ярость нетерпения, Кайден впился пальцами в её бёдра и с силой усадил на холодную мраморную столешницу. От неожиданности Вайолет ахнула, и её ноги инстинктивно обвили его талию, цепко удерживая равновесие. Теперь он стоял в пространстве между её раздвинутых бёдер, а его пальцы впивались в обнажённую кожу, оставляя на ней алые отметины.
Кайден впивался в неё взглядом. Впивался в кружевное бельё, что сидело на ней так, как он задумал. Оно было его выбором, его меткой, его правом собственности. Оно облегало упругую грудь, подчёркивало хрупкость рёбер, скрывало и одновременно выставляло напоказ мягкий изгиб бедра. Оно превращало её в ту самую «шлюху», в которой он её обвинял. Но в его глазах не было презрения. Лишь голод. Животный необузданный голод человека, видящего перед собой самое вожделенное из своих приобретений.
— «Моя», — прошипел он, и его ладони скользнули с бёдер на талию, сжимая её так, будто она могла рассыпаться в прах. — «Ты не хочешь никого, кроме меня. Никого. Лишь я один, поняла?», — пальцы прошли по её ноге, от бедра до щиколотки, заставляя содрогнуться. — «И всё, что на тебе надето, и всё, что скрывается под этим… всё это куплено мной. Лишь я один имею право смотреть. Никто другой». — Он наклонился, и его губы обожгли кожу у ключицы, чуть выше кружевного края бюстгальтера.