10/ БАРЫШНЯ
I WOILD LEAVE THIS PLANET — XENIA
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
Солнечный свет мягко струился из окон, когда Вайолет медленно приоткрыла глаза. Её взгляд скользнул по спальне — Кайдена нигде не было. Исчезли и все следы прошлой ночи: ни пятен крови, ни разбросанных бинтов. После себя он оставил лишь непривычную сладковатую тишину. Как выяснилось позже, миссис Пратт уехала в город за продуктами к предстоящим праздникам, и это временное отсутствие экономки дарило Вайолет призрачное ощущение лёгкости. Живот болезненно сжался, напоминая, что стресс и нервное потрясение — не лучшая диета. Решившись, Вайолет выскользнула из комнаты и спустилась вниз, ведомая божественным ароматом свежей выпечки.
Впервые оказавшись на кухне, Вайолет попала в необычное царство. Пространство с медными кастрюлями, блестящими, как солдаты на параде, и массивным деревянным столом в центре. У плиты стояла его бесспорная хозяйка — женщина, которую природа создавала с размахом: пышные формы, щедрые добрые щёки, порозовевшие от жара, и настоящая гора волос, убранных под практичную сеточку. Увидев Вайолет на пороге, она не вздрогнула и не смутилась. Обмахивая лицо уголком фартука, она смотрела на неё с простым и искренним любопытством.
— «А», — хрипловато произнесла она. — «Проснулась, пташка? Пратт-то уехала. Голодная, поди, осталась. Садись-ка, милочка, просим, не стесняйся», — речь этой женщины была грубоватой, без светских «мисс» и церемоний, отчего она казалась самой искренней во всём светском поместье. Вайолет молча опустилась на стул у стола. Через мгновение перед ней с глухим стуком поставили глиняную миску с дымящейся кукурузной кашей, куда щедро положили кусок сливочного масла и ложку густого сливового варенья.
— «Налетай-ка, милая, да поживее», — повариха отогнала вальяжно развалившегося на соседнем стуле кота. — «Ешь, чего уставилась? Мужчины у нас, может, и на одном воздухе сыром питаются, а нам с тобой силы нужны», — Вайолет послушно взяла ложку. Первый глоток горячей простой еды показался ей самым вкусным, что она пробовала в своей жизни. Она ела молча, пока дородная женщина, похаживая по кухне, вела одностороннюю беседу: — «Да уж… к Рождеству суеты невпроворот. Всех рож перекормишь, всех гусей перемоешь…», — она вздохнула, ставя перед Вайолет кружку душистого чая. — «А тут ещё Лили собралась наведаться. Сестрёнка Кайдена-то. Барышня наша. Рэйвенхарт».
Вайолет подняла глаза, а в её взгляде вспыхнул интерес при упоминании нового имени. — «Сестра?», — переспросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — «Ну», — женщина с материнской заботой пододвинула к ней сахарницу. — «Лилиан. Ей всего-то девятка годков. В пансионе учится, а на праздники — домой. Только вот приболела немного, кашель там, сопельки... вот Кайден за ней на днях поедет, привезёт». — Повариха посмотрела на Вайолет, и в её глазах мелькнуло что-то неоднозначное.
— Он с ней... совсем другой, — тише произнесла она, будто выдавая великую тайну. — Прямо как отец. И сюсюкается, и книжки читает, и на руках, бывало, по всему дому носил. Единственная у него в этом мире... кто по-настоящему дорог. — Помолчав, она добавила, уже бормоча себе под нос, принимаясь нарезать хлеб. — Так-то вот, пташка. У каждого свои слабости. У кого каша без комков, а у кого... хрупкие сестрёнки.
Вайолет сидела, сжимая в пальцах позолоченную ложку, и смотрела в глубокую миску. Она только что получила самую ценную информацию. Она узнала слабость тюремщика. И поняла, что эта слабость — хрупкая девочка по имени Лили. Теперь от того, как она распорядится этим знанием, зависело абсолютно всё. Пышная дама упёрлась руками в бока и окинула Вайолет оценивающим взглядом. — «А меня, к слову, Агатой звать. Тётя Агги, для своих. Пятнадцать лет у Рэйвенхартов кашеварю, ещё мамку твоего Кайдена с ложки кормила. Так что можешь не церемониться».
И вдруг её грузные плечи задрожали от беззвучного смешка. Глаза совсем исчезли в пухлых щёлочках. — «Ох, и насмотрелась же я тут всякого за свои годы...», — она понизила голос до заговорщицкого шёпота, подмигнув Вайолет. — «Но чтобы кто-то в одном белье к ужину являлся... Это, милочка, впервые!».
Вайолет чуть не поперхнулась кашей. Щёки в миг вспыхнули от стыда. — «Вы... Вы знаете?». А в ответ: «Детка, в этом доме муха не пролетит, чтобы все не узнали», — Агата с наслаждением помешала что-то в кастрюле. — «Пратт-то, конечно, чуть в обморок не грохнулась, благородная дама. Охранники — те, как пни, молчат, а у самих глаза по пятак. А я...», — она снова хитро подмигнула, — «...я говорю — молодчина! По-нашему, по-деревенски, это называется. В глаз ему, барину-то, ткнуть! Показать, что не лыком шита!».
Вайолет смотрела на неё в полном изумлении. Это была первая реакция, в которой не было ни страха, ни осуждения, а лишь чистое, почти народное одобрение её дерзости. — «Он, если честно, очень рассердился», — тихо призналась Вайолет.
— «Рассердился?», — Агата только фыркнула под нос. — «Да он весь вечер потом по кабинету ходил, как тигр в клетке! Не от злости, нет!», — она многозначительно ткнула ложкой в сторону Вайолет. — «От того, что не знал, как на эдакое реагировать. Все ему под ноги глядели, а тут — раз! — и фейерверк. Так ему и надо, заскорузлому».
Когда Агата назвала его «заскорузлым», Вайолет не смогла сдержать тихий, почти неслышный смешок. Она подняла сияющие глаза на повариху, и на её лице впервые за долгое время расцвела искренняя улыбка. — «Вы первая, кто обратился к нему не как к великому мистеру Рэйвенхарту», — проговорила она, всё ещё тихо посмеиваясь. Но Агата лишь снова фыркнула, вытирая руки о фартук. Она подошла к столу и, облокотившись на него, посмотрела на Вайолет с выражением умудрённой жизнью женщины.
— «А он что, король-то в округе?», — она хмыкнула. — «Милочка, я ему, когда он вот такой», — она провела рукой на полметра от пола, — «каши молочные варила. И он их, бывало, по всей столовой размазывал, если комок попадался. Короли тоже с подгузников начинают», — она выпрямилась, и её взгляд стал серьёзнее. — «Я ему нужна. Без меня он тут со своей «королевской» властью на одних консервах сидел бы». — Агата подмигнула Вайолет.
Девушка доедала последние ложки каши, уже заметно оживившись. Она даже не заметила, как слегка болтает ногами под столом от приятной сытости изнутри. Подняв на Агату заинтересованный, почти детский взгляд, она спросила с непростительным любопытством: — «А Кайден...», — его имя прозвучало без прежнего страха, будто она пробовала его на вкус. — «Он всегда был таким... холодным? Неужели его нельзя снова сделать счастливым?», — Агата, вытиравшая стол тряпкой, замерла. Медленно выпрямившись, она обернулась. Её обычно добродушное лицо стало серьёзным.
— «Счастливым?», — она повторила это слово, будто оно было на неизвестном языке. — «Дитятко, счастливые люди по чужим жизням не шляются, из подворотен девушек не хватают». — Она подошла ближе и посмотрела на Вайолет прямо, без улыбки. — И ты не вздумай его «осчастливливать». Не твоё это дело. Не девушкино. Тебе бы выжить тут, пташка. А тот, кто рану льва лечить берётся, рискует голову в пасть ему сунуть. Он тебя не за человека считает. Ты ему... вещь редкая. И пока ты блестишь и не царапаешься - то будь здраво. А попробуй в душу ему залезть, согреть захоти... он тебя и сломает. Потому что не вынесет, что кто-то его уязвимость видит.
Она выпрямилась и с шумом принялась мыть миску в раковине, словно смывая сам разговор. — Забудь, детка. Мечтать о счастье в клетке — так это последнее дело. Мечтай лучше о крепких запорах. От них больше толку.