2/ ТЁМНЫЙ БАРХАТ
BE YOUR LOVE — BISHOP BRIGGS
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
Сначала пришло ощущение мягкости. Неприлично глубокой, утопающей мягкости, что обволакивала её тело, словно пуховик из облаков. Казалось, сама кровать пыталась убаюкать её, утянуть в сладкое забвение. Затем — аромат. Не больничной стерильности и не чердачной пыли, а чего-то старого, дорогого и холодного: вощёного дерева, ладана и едва уловимой терпкой ноты мужского парфюма. Парфюма, который она уже узнавала. Сознание Вайолет возвращалось к ней обрывками, будто кружевные лоскуты: улочка, снег, хрустящий под каблуками... Вспышка и мускулистая рука, заносящая пистолет... Алое пятно, растёкшееся по снегу, как лепесток розы... И глаза — ледяные, как зимнее небо, прикованные к ней из темноты. Взгляд, который сковал душу ледяным панцирем.
Первый её вздох отозвался острой болью в виске, вырвав тихий стон. Она лежала на огромной, по-королевски просторной кровати под балдахином из тяжёлого тёмного бархата. Комната была огромной, с высокими потолками, заполненной мрачноватой, но, бесспорно, антикварной мебелью. Каждый предмет здесь говорил о богатстве и власти — власти старой и прочной, пережившей не одно поколение. За высоким окном в предрассветной мгле кружился снег, окутывая мир безмолвным покрывалом. Английская зима заперла её здесь, в этой роскошной клетке. И заперла не только она. Именно в этот момент она ощутила прикосновение.
Чьи-то твёрдые и холодные пальцы осторожно отодвинули прядь волос с её больного виска. Прикосновение было на удивление бережным, но от этого лишь более чужим и пугающим. Точно змея, ласково прикоснувшаяся к шее. Вайолет резко дёрнулась, и веки взметнулись вверх. На краю кровати, вполоборота склонившись над ней, сидел он. Кайден Рэйвенхарт. В мягком свете одинокой лампы его тёмные волосы отливали бархатной синевой, а черты лица казались выточенными из мрамора. В полумраке он не походил на убийцу. Скорее на падшего архангела, погружённого в размышления о собственной судьбе.
Вайолет резко отпрянула, инстинктивно приподнимаясь на дрожащих локтях. В висках застучало, комок подкатил к горлу. Она не закричала, крик застрял где-то глубоко внутри, раздавленный грузом шока и страха. Она лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, вглядываясь в это безупречное лицо в тщетной попытке найти в нём хоть искру человечности. Она не находила. «У тебя сотрясение», — произнёс он. Его голос, низкий и бархатный, был абсолютно пуст, лишён даже намёка на участие. Он просто констатировал факт, как говорят о погоде: «И гематома. Её нужно обработать».
В его руке был ватный диск. Рядом на серебряном подносе стояла хрустальная ёмкость с жидкостью и лежали тонкие щипчики — инструменты для ювелирного удаления засохшей крови. Эта хирургическая аккуратность пугала куда сильнее грубой силы. Вайолет молчала, лишь её грудь тревожно вздымалась под тонкой тканью ночнушки, в которую её переодели. Чужие руки касались её, пока она была без сознания. Его руки? От этой мысли внутри всё замерло, будто её жилы наполнили льдом. Кайден вновь двинулся вперёд, приближая пропитанный антисептиком тампон.
— Не трогай меня! — наконец вырвалось у неё. Голос сорвался, прозвучав сипло и неестественно громко в гробовой тишине комнаты. Рука мужчины замерла в воздухе. Его ледяные глаза сузились, но не от гнева. Скорее в них вспыхнул лёгкий, почти научный интерес, будто он изучал реакцию редкого зверька на внезапный раздражитель.
— «Ты истекала кровью на моём персидском ковре XVII века», — произнёс Кайден, пока в его ровном тоне сквозила извращённая, но неоспоримая логика. — «А сейчас ты портишь вид. Своим присутствием. Своей раной», — Это прозвучало так нелепо и так чудовищно, что у Вайолет перехватило дыхание. Его беспокоил ковёр. Не она. Она была для него всего лишь вещью, которая пачкала другую, гораздо более ценную вещь.
— «Ты… это ты ударил меня!»,— её голос прозвучал как внезапное прозрение, вспышка памяти, вырвавшаяся наружу. Именно «ты», а не «они» — потому что они были всего лишь продолжением его воли. Он был источником всего зла в этой комнате, да и, казалось, во всём мире. Вайолет тут же рванулась прочь, намереваясь вскочить, закричать, разбить окно — сделать что угодно, только бы оказаться подальше. Но тело не слушалось, будто налитое свинцом, а голова раскалывалась от боли.
И в тот же миг его рука, та самая, что секунду назад касалась ваты, метнулась вперёд с молниеносной скоростью. Он не просто схватил её. Он сомкнул пальцы вокруг её запястья, пригвоздив её к месту. В её сознании мелькнула абсурдная мысль о том, как безупречно ухожены его руки. Либо хирург, либо палач. Боль в виске вспыхнула с новой силой, но теперь её затмило другое, куда более пронзительное чувство — леденящий ужас от этого прикосновения. От того, как его кожа жгла ледяным огнём.
«Тише,» — его шёпот был похож на шелест шёлка, пока Вайолет пыталась вырваться. Её рука дёрнулась в тщетной попытке высвободиться, но его пальцы лишь сильнее впились в тонкую кожу, оставляя на ней алые отметины. Острая, жгучая боль пронзила запястье, вырывая короткий приглушённый стон. «Отпусти!» — её голос дрожал, смешивая в себе ярость и отчаяние. Но Кайден оставался неподвижным. Он просто наблюдал за этим хрупким, отчаявшимся существом в его постели. Видел, как бешено стучит кровь в её жилах, слышал, как её прерывистое дыхание вбирает его аромат. Его взгляд скользнул по лицу: по расширенным от ужаса зрачкам, по губам, что предательски вздрагивали.
— «Я сказал, не двигайся», — его голос прозвучал прямо над ней, низкий и властный. — «Ты сделаешь себе только хуже». Кайден двинулся неожиданно с грацией крупного хищника. Одной рукой он всё так же сковывал её запястье, а другой упёрся в матрас, нависая над ней. Он прижал её своим весом, настойчиво вдавливая колено между её стройных ног. Но его тело не касалось её — лишь излучало тепло, смешанное с запахом холодного цитруса, кедра и чего-то опасного, дикого, отчего сердце бешено колотилось в груди.
— «А тебя это волнует?», — выдохнула она, отводя взгляд. — «Твой ковёр в полной безопасности. Больше я ничего не испортила». Её мысли метались в панике, выписывая немыслимые пируэты: интересно, его грудь такая же горячая без одежды? А если коснуться... будет ли она твёрдой? Он рассмеялся. Коротко, низко. От этого звука у неё свело зубы.
— «Ошибаешься», — его шёпот был обжигающе тихим. — «Ты всё портишь. С самого момента, как увидела то, что не предназначалось для чужих глаз». Вайолет ощутила прилив отчаянной храбрости. Она резко вскинула свободную руку, чтобы оттолкнуть его, но он перехватил её запястье в воздухе, будто ожидал именно этого. Теперь Кайден держал обе руки, прижав к бархату над головой. Поза была унизительной, обнажающей каждую дрожь. «Не... трогай меня», — прошипела она, пытаясь вырваться, но его хватка была неизменной.
— Я и не трогаю, — заметил он, а затем ледяной взгляд скользнул вниз по её шее, к ключицам, трепетно вздымавшимся под тонкой тканью ночнушки. — Пока.
Кайден приблизился медленно, с томной, почти сладостной неспешностью, и его дыхание опалило тонкую шею. Девушка замерла, ожидая укуса, грубой силы, чего-то безжалостного. Но последовало лишь едва ощутимое прикосновение, такое тёплое, бархатистое, легшее на висок, прямо на пульсирующую гематому. Дыхание мужчины, обволакивающее и пряное, стало невыносимым контрастом. Эта показная нежность была в тысячу раз ужаснее любой жестокости. «Видишь?» — прошептал Кайден, и его губы вновь шевельнулись у кожи, заставляя содрогаться от противоборствующих чувств. — «Я ведь могу быть очень аккуратным».
— А теперь, — он внезапно разжал кисти, выпуская запястья. На фарфоровой коже остались чёткие алые отпечатки, нанесённые его длинными пальцами. — Лежи смирно. Позволь мне перевязать тебе голову. Или... мне придётся попросить кого-то из охраны сделать это вместо меня.
Вайолет, всё ещё погружённая в дрожь, с разумом, пронзённым молчаливым протестом, поняла всю безысходность своего положения. Она зажмурилась, сглотнула комок жгучего унижения и коротко кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Но она не заплачет. Только не при нём. Никогда.
— Какая прелестная девочка, — произнёс Кайден, и в его голосе зазвучала та самая сладко-ядовитая нота одобрения, от которой бабочки в животе Вайолет взметнулись в нежеланном танце. Он обработал её рану с хирургической точностью. Движения были выверенными, безжалостными. Ни одного лишнего прикосновения. Ни намёка на сочувствие. Когда он закончил, Вайолет почувствовала, как адреналин окончательно покидает её, оставляя после себя лишь леденящую пустоту. Она съежилась под одеялом, всё ещё ощущая на запястьях жгучую полосу его пальцев.
— Ты теперь моя гостья, Вайолет, — Кайден поднялся. Его голос был тихим и ровным, но резал тишину, как отточенная сталь. Он говорил не ей. Его слова теперь были обращены к собственному отражению в окне, к метели за стеклом, к самому себе. — И, как у всякого радушного хозяина, у меня есть правила. Ты их усвоишь.
— Первое, — он развернулся к ней, и его ледяной взгляд пригвоздил к месту вернее любых оков. — Этот дом — теперь твой мир. Вся Англия за его стенами для тебя мертва. Попытка бегства будет расценена как дурной тон. А с невоспитанными гостями... — он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в морозном воздухе, — я не церемонюсь. Ты уже видела пример.
В памяти Вайолет всплыло алое пятно, расползающееся по снегу. От этого зрелища её снова затошнило.
— Второе. У тебя появятся обязанности. Ты будешь скрашивать моё существование. Твоё присутствие, твои речи, твои... реакции. Пока что мне интересно. Постарайся, чтобы этот интерес не угас.
«Скрашиваешь существование». Словно она диковинная птичка в клетке.
— «Третье. Ты не задаёшь вопросов о моих делах. Не пытаешься звать на помощь. Не ищешь союзников среди прислуги. Они служат здесь давно. Их доходы вдвое выше рыночных. Их преданность — мне, а не тебе», — Кайден сделал шаг к кровати, и Вайолет инстинктивно отпрянула, прижимаясь к изголовью.
— Взамен, — его голос обрёл странную, почти извращённую щедрость, — ты получишь всё, о чём попросишь. Платья, книги, яства, развлечения. Всё, что не противоречит первому правилу. Я могу всё, Вайолет. Но я не умею быть нежным. Но пока ты будешь вести себя, как подобает воспитанной девочке, я сделаю всё возможное.
Рэйвенхарт склонился, и Вайолет застыла в ожидании нового унижения. Но он лишь поправил соскользнувшую с её плеча складку ночнушки. Это движение было почти интимным, обманчиво нежным и оттого безраздельно властным. «А теперь отдохни. Тебе понадобятся силы, чтобы принять твою новую реальность», — с этими словами мужчина медленно развернулся и вышел, не удостоив её и взглядом.