26 part.
Глеб:
Я молча сел за руль и завёл машину. В голове всё ещё звучал голос Артёма, его самодовольный тон, каждое слово, сказанное с явным намерением выбесить меня. Я знал, что именно он делает. Он провоцировал. Он хотел, чтобы я взорвался, наделал ошибок.
Но я не дал ему этого удовольствия.
Вырулив с парковки, я направился в сторону студии. Мне срочно нужно было выбросить этот хлам из головы. А лучшее средство – работа. Музыка.
Серафим был единственным человеком, с кем я мог сейчас находиться в одном пространстве и не чувствовать раздражения. Он не задавал вопросов, не лез в душу, просто делал своё дело.
Через полчаса я уже парковался у его студии. Маленькое здание на окраине города, тусклый неоновый свет над дверью, слабо мигающий вывеской. Я постучал.
Дверь открыл сам Серафим – высокий, с вечно всклокоченными волосами и сигаретой в зубах.
— Викторов, — хрипло протянул он, оглядывая меня с ног до головы. — Ну, заходи, раз припёрся.
Я вошёл внутрь, и меня сразу накрыл запах кофе, табака и старой аппаратуры.
— Чё делать будем? – спросил он, садясь за пульт.
— Забить голову, — коротко ответил я, усаживаясь на диван.
Серафим понимающе кивнул и начал настраивать оборудование. Я взял в руки гитару и начал перебирать струны, выдавливая простые аккорды. Музыка всегда работала лучше алкоголя – она не просто давала забыться, она прожигала всё лишнее внутри, оставляя только суть.
Серафим хмыкнул, наблюдая, как я сжимаю гитару.
— Что писать будем?
Я посмотрел на него, глубоко вдохнул и пробормотал:
— "Привет".
Он ухмыльнулся.
— Ну да, тебе бы самому это сказать пару раз.
Я не ответил. Просто ударил по струнам, ловя нужную мелодию. В голове уже крутились слова.
Серафим включил запись, добавил бит, подстроил звук. В студии воцарилась особая атмосфера – та, в которой не было ничего лишнего, кроме музыки.
— Давай, — бросил он.
Я закрыл глаза и начал петь. Голос слегка дрожал, но с каждой строчкой становился увереннее.
"Ты не в курсе за всё, что я там рассказал, пряча глаза от стыда
Ты не знаешь о том, что я наркоман, что мне верить нельзя никогда"
Серафим кивает в такт, крутит ручки эквалайзера, ловит баланс звука. Я чувствую, как голос становится частью этой музыки.
В припевах я ухожу в эмоции, проживаю каждое слово. Слишком знакомые строчки. Слишком личные.
"Я люблю, как звучит твоё имя
В этом пальто ты безумно красива
Я начинаю тебя ревновать
К «Три дня дождя»
Тысячу раз я люблю"
Когда проигрыш заканчивается, я резко выдыхаю, сбрасывая наушники. Серафим молча прокручивает запись, слушает.
— Ну, Викторов, — наконец говорит он, ухмыляясь, — за это стоит выпить.
Я коротко смеюсь, но не отвечаю.
Серафим выключил оборудование, но я не двинулся с места. Внутри всё ещё звучал бит, голос дрожал от напряжения. Музыка не успокаивала.
Я потянулся к карману и вытащил металлическую фляжку. Отвинтил крышку, сделал глубокий глоток. Виски обжёг горло, но этого было мало.
— Ты серьёзно? — буркнул Серафим, наблюдая за мной.
Я не ответил. Просто запрокинул голову и осушил всё, что оставалось. Чёрт, пусто.
— Где тут у тебя? — прохрипел я.
Серафим тяжело вздохнул, покачал головой, но молча вытащил из-под стола бутылку.
— Последний раз, Глеб, — предупредил он.
Я фыркнул. Последний? Это звучало смешно.
Открыл бутылку, плеснул себе в пластиковый стакан, но передумал и сделал глоток прямо из горла. Виски ударил в голову мгновенно, приятной волной разливаясь по телу.
— Ты себя в зеркало давно видел? — снова подал голос Серафим.
— Зачем? — прохрипел я. — Там всё равно тот же урод.
Я поставил бутылку на стол, но руки дрожали. Слишком много. Слишком быстро. В глазах потемнело, но мне было плевать.
Музыка стихла. Осталась только тишина. И алкоголь.
Виски бил в голову, будто молотом, но мне было плевать. Город плыл перед глазами, огни растекались расплывчатыми пятнами, а внутри меня закипала какая-то дикая злость.
Ника.
Я должен её увидеть.
Не думая, сел в машину. Завёл мотор, выехал на дорогу. Руки дрожали на руле, дыхание сбивалось, но я ехал. Голова гудела от алкоголя и несказанных слов.
Минут через двадцать я уже стоял перед её дверью. Постучал, но она не открыла сразу.
— Ника! — голос сорвался на хрип.
Стук стал громче. Через несколько секунд дверь приоткрылась, и я увидел её. Светлые кудри в беспорядке, сонные глаза.
— Глеб?.. — в её голосе слышалось удивление и тревога.
Я ввалился внутрь, почти сбивая её с ног. Запах её квартиры ударил в голову сильнее, чем виски. Чистота, тепло, что-то родное, но уже недосягаемое.
— Ты пьяный… — шепчет она.
— Да плевать, — буркнул я, покачнувшись. — Нам надо поговорить.
Она посмотрела на меня внимательно, вздохнула и закрыла дверь.
— Глеб, что ты творишь?
Я подошёл ближе, вглядываясь в её лицо.
— Ты с Артёмом? — прошипел я.
Ника сжала кулаки.
— Это не твоё дело.
Злость вспыхнула внутри. Я схватил её за запястье, но тут же разжал пальцы.
— Чёрт… — выдохнул я, отступая. Голова закружилась, ноги подкашивались.
Ника бросилась ко мне, подхватывая под локоть.
— Садись, — строго сказала она. — Ты едва на ногах держишься.
Я опустился на диван, запрокинул голову и закрыл глаза.
— Зачем ты приехал, Глеб? — её голос звучал мягче.
Я хотел сказать, что скучаю. Что мне плевать на правила, на договорённости, на всё. Но вместо этого только слабо улыбнулся и пробормотал:
— Я не знаю.
Ника молчала. Я чувствовал, как она смотрит на меня, оценивающе, тревожно. Запах её духов витал в воздухе, обволакивал, пробирался под кожу.
— Глеб, ты не можешь так делать, — тихо сказала она.
Я усмехнулся.
— Так это как?
— Приезжать ко мне ночью, пьяным, требовать объяснений…
Я открыл глаза и посмотрел на неё.
— А ты не думала, что мне больно?
Её губы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки.
— Ты сам так решил.
Я хмыкнул.
— Сам? Ты серьёзно? А то, что меня выставили за дверь, тебе напомнить?
Ника тяжело вздохнула и опустилась рядом, но не близко. Держала дистанцию.
— Глеб, — её голос был мягким, но твёрдым. — Всё кончено.
Сердце сжалось. Я потерял её. Настоящую, тёплую, ту, что когда-то смотрела на меня с восхищением.
— Ладно, — выдавил я. — Понял.
Но уходить я не собирался. Мне было нужно хотя бы ещё немного побыть рядом.
Она взглянула на меня, покачала головой и встала.
— Спи здесь. Утром поговорим.
Я не ответил. Просто закрыл глаза.
Чёртова граница. Я так и не понял, пересёк ли я её или навсегда остался по другую сторону.
Ника:
Я закрыла дверь ванной, повернула кран и опустилась на холодный кафель. Вода шумела, заглушая мой собственный голос, но внутри всё разрывалось.
Я сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь сдержать рыдания. Бесполезно. Горячие слёзы текли по щекам, падали на колени.
— Чёрт… — прошептала я, прикусив губу.
Я должна ненавидеть его. Я должна мстить. Я должна показать, что мне плевать.
Но стоило увидеть его на пороге – пьяного, разбитого, с болью в глазах – всё рухнуло.
Почему он так действует на меня? Почему я не могу просто стереть его из жизни?
Я крепче сжала голову руками, пытаясь вытолкнуть из себя эту слабость.
Нет.
Он должен почувствовать то же, что и я. Он должен страдать.
Но почему тогда я не чувствую облегчения?