Кашенцов. Сущность

Данила сидел на краю крыши заброшенного корпуса университета, глядя на город, утопающий в холодном свете фонарей. Ветер трепал его рыжие волосы, но он не чувствовал холода — его тело давно перестало подчиняться законам живых. Внутри него бурлила пустота, но теперь к ней примешивалось что-то новое, раздражающее, как заноза под кожей. Руслан. Этот чертов шатен с его упрямым взглядом и голосом, который звучал в голове Данилы, даже когда он был один. Он ненавидел это чувство. Ненавидел, потому что оно делало его слабым, а слабость была роскошью, которую он не мог себе позволить.

Всё началось с того вечера в баре, когда он решил, что Руслан станет его очередной добычей. Это было так просто: выбрать цель, втереться в доверие, а потом — удар в темноте, быстрый и чистый. Руслан был идеальным кандидатом: обычный парень, одинокий, с тоской в глазах, которую он сам не замечал. Данила видел таких сотни раз за три с половиной века. Они ломались легко, их души растворялись в его тьме, не оставляя следов. Но что-то пошло не так. Тот выстрел в баре, который должен был оборвать жизнь шатена, лишь ранил его — не физически, а где-то глубже, в самом его существе. И вместо того, чтобы исчезнуть, Руслан вцепился в жизнь с такой силой, что Данила впервые почувствовал сопротивление. Это разозлило его. И заинтриговало.

После той ночи он держался рядом, наблюдая, изучая. Разговор в квартире Руслана должен был стать финальной точкой — он собирался завершить начатое, забрать его душу, пока шатен не начал задавать слишком много вопросов. Но вместо этого Данила обнаружил, что не может. Не потому, что не хотел — о, он хотел, его природа кричала, требуя крови, — а потому, что Руслан смотрел на него не как на монстра, а как на человека. Это сбивало с толку. Каждый раз, когда Данила пытался подойти ближе, чтобы закончить игру, что-то внутри него — слабое, давно забытое — останавливало его. Он ненавидел это. Ненавидел Руслана за то, что тот заставлял его чувствовать.

Университет стал для Данилы временным убежищем. Он появлялся на парах, держался в тени, избегая лишних глаз. Но Руслан был повсюду — его запах, его шаги, его голос, звучащий в коридорах. Данила старался не пересекаться с ним после того разговора в квартире. Он знал, что шатен начнёт подозревать, копать глубже, а это могло всё испортить. Но Руслан не давал ему покоя. Однажды, после особенно паршивой ночи, когда тени его прошлых жертв выли в его голове громче обычного, Данила пришёл на лекцию в таком состоянии, что едва держался. Его кожа была серой, шрамы на шее горели, а глаза — пустыми, как у мертвеца. Он заметил, как Руслан посмотрел на него — не с отвращением, а с тревогой. После пары шатен подошёл, спросил, всё ли в порядке, но Данила лишь отмахнулся, пробормотав что-то невнятное. Он не мог позволить себе открыться. Не тогда, когда его план рушился из-за собственной слабости.

Неделю он не появлялся в университете. Он бродил по городу, растворяясь в толпе, пытаясь заглушить голоса в голове. Тени его жертв — все те, чьи жизни он забрал, — становились громче, их ненависть жгла. Они знали, что он колеблется, и это делало их сильнее. Данила чувствовал, как его собственная сущность начинает трещать по швам. Он был демоном, созданием, которое существовало, поглощая других, но Руслан... Руслан был исключением. Его душа не гасла, не растворялась в тьме Данилы, а горела, как факел, и этот свет манил, но одновременно жег.

Он вернулся в университет ночью, когда кампус опустел. Сел в пустой аудитории, глядя на доску, покрытую мелом. Его мысли путались. Он вспоминал, как Руслан спорил с ним в квартире, как его глаза горели яростью и страхом, но не ненавистью. Он вспоминал, как шатен назвал его по имени — не с презрением, а с чем-то, что Данила не мог понять. Это было невыносимо. Он должен был убить его. Должен был закончить начатое, чтобы тени замолчали, чтобы его существование снова стало простым. Но вместо этого он обнаружил, что хочет видеть его снова. Хочет слышать его голос, даже если тот полон упрёков. Хочет, чтобы Руслан смотрел на него так, будто он всё ещё может быть кем-то другим.

Это было ошибкой. Данила знал, что его природа не позволит ему измениться. Он был хищником, а хищники не привязываются к добыче. Но Руслан перестал быть просто добычей. Он стал чем-то большим — угрозой, загадкой, слабостью. И Данила ненавидел себя за это. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и принял решение. Он найдёт Руслана. Не для того, чтобы убить — хотя часть его всё ещё жаждала этого, — а чтобы понять, что делает этого парня таким особенным. Почему он не ломается. Почему его свет не гаснет.

Он поднялся, чувствуя, как тьма внутри него шевелится, готовая вырваться. Он знал, что не сможет долго сдерживать свою природу. Если Руслан не сломается, Данила уничтожит его — или себя. Но пока он хотел попробовать что-то другое. Хотел увидеть, что будет, если он позволит себе подойти ближе, не для убийства, а для чего-то, чего он не понимал. Это пугало его больше, чем любая тень из его прошлого.

И вот он здесь, в ночи, перед окном Руслана. Он не вторгался в его мысли, не пытался манипулировать — это было бы слишком просто. Вместо этого он стучал в стекло, зная, что шатен почувствует его присутствие. Зная, что тот не сможет игнорировать. Данила улыбнулся, но улыбка была горькой. Он не был хорошим. Он был монстром, который хотел разрушить Руслана с первой встречи. Но теперь, глядя на тёмное окно, он чувствовал, что, возможно, это Руслан разрушит его.

— Думал, от меня так просто отделаться, Русик? — слова Данилы были лёгкими, с привычной насмешкой, но в них сквозила тень чего-то иного — неуверенности, почти мольбы. Его голос звучал не в комнате, а в голове Руслана, отражаясь от стен его сознания, как эхо в пустом храме.

Руслан вздрогнул, вжимаясь в спинку кровати. Сердце колотилось, но не только от страха — было что-то в этом голосе, что цепляло, как крючок, вытаскивая наружу чувства, которые он пытался задушить. Он смотрел на Данилу, стоящего в шаге от кровати, и видел не только демона, но и того, кто колебался, чьи глаза — белёсые, пустые — всё же искрили чем-то живым. Это сбивало с толку. Он хотел ненавидеть его, но вместо этого чувствовал, как гнев растворяется в странной, болезненной жалости.

— Что тебе надо? — голос Руслана был хриплым, но твёрдым. Он заставил себя выпрямиться, глядя прямо в лицо Данилы. — Ты ушёл. Я думал, ты свалил навсегда.

Данила склонил голову, и его улыбка стала шире, но в ней не было тепла — только усталость, будто он сам не знал, зачем пришёл. Его пальцы, холодные, как лёд, коснулись края кровати, и тьма в комнате дрогнула, словно живая.

— Свалил бы, если б мог, — сказал он, и в его голосе мелькнула горечь. — Но ты... ты как заноза, Русик. Сидишь внутри, и я не могу тебя выдернуть.

Руслан нахмурился, чувствуя, как холод от слов Данилы ползёт по коже. Он вспомнил их последнюю встречу в университете — тот момент, когда рыжий выглядел так, будто его раздирают изнутри. Тогда Руслан хотел помочь, но Данила отшил его, и после этого исчез. И всё же, несмотря на всё, что он узнал — о баре, о тёмных силах, о том, что Данила хотел его убить, — он не мог выкинуть его из головы. Не мог забыть, как тот смотрел на него в квартире, с тенью чего-то человеческого в глазах.

— Ты хотел меня убить, — выдавил Руслан, и его голос дрогнул, но не от страха, а от боли. — В баре. Ты сам сказал. А теперь что? Пришёл добить?

Данила замер, и его улыбка исчезла. Он смотрел на Руслана, и в его глазах мелькнуло что-то острое, как осколок стекла. Тени за его спиной зашевелились, их шепот стал громче, но он не отводил взгляда.

— Хотел, — признался он тихо, почти шепотом. — И должен был. Это то, кто я есть. Но ты... ты не ломаешься, Русик. Я пытался, но ты всё ещё здесь. И это... — он замолчал, сжимая кулаки, будто боролся с чем-то внутри. — Это бесит меня. И держит.

Руслан почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он не знал, верить ли этим словам, но в голосе Данилы не было привычной игры — только правда, сырая и тяжёлая. Он вспомнил, как Влад предупреждал его о тёмных силах, как Ленка говорила о кошмарах после встречи с рыжим. И всё же, глядя на него сейчас, он видел не монстра, а кого-то, кто тонет в своей собственной тьме.

— Тогда зачем ты здесь? — спросил он, и его голос стал мягче, почти против воли. — Если ты не хочешь меня убивать, то что тебе нужно?

Данила шагнул ближе, и воздух вокруг него задрожал, как от жара. Его рука медленно поднялась, но остановилась в сантиметре от лица Руслана. Холод от его пальцев коснулся кожи, но не обжигал — он был странно живым, пульсирующим.

— Я не знаю, — признался он, и в его голосе была такая уязвимость, что Руслан замер. — Я не должен этого хотеть. Но ты... ты заставляешь меня помнить, каково это — быть живым. И я ненавижу тебя за это. Но не могу уйти.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как мокрый асфальт. Руслан смотрел в глаза Данилы и видел в них не только пустоту, но и тоску — глубокую, вековую, такую, что хотелось отвернуться. Но он не отвернулся. Вместо этого он медленно протянул руку и коснулся ладони Данилы. Она была холодной, но не мёртвой, и это почему-то дало ему силы.

— Ты не человек, — сказал он тихо, но твёрдо. — Но ты и не монстр. Не совсем. Если ты хочешь быть здесь, со мной, тогда перестань прятаться. Расскажи, кто ты. Что ты сделал. И почему я всё ещё чувствую тебя, даже когда ты исчезаешь.

Данила вздрогнул, словно от удара. Его глаза расширились, и на миг показалось, что он сейчас отступит, растворится в тьме, как делал всегда. Но вместо этого он сжал руку Руслана — сильно, почти до боли.

— Ты не понимаешь, во что лезешь, — прошептал он, но в его голосе не было угрозы, только страх. — Если я расскажу, ты возненавидишь меня. И я... я не хочу этого.

Руслан покачал головой, чувствуя, как внутри разгорается что-то тёплое, несмотря на холод в комнате.

— Я уже знаю, что ты пытался меня убить, — сказал он с горькой улыбкой. — И всё равно сижу тут, держу твою руку. Думаешь, я не справлюсь с правдой?

Данила смотрел на него, и в его глазах мелькнула искра — не света, а надежды. Тени за его спиной затихли, их шепот стал едва слышным. Он медленно опустился на край кровати, не отпуская руку Руслана, и выдохнул, словно сбрасывая с плеч вековой груз.

Тишина в комнате Руслана была почти осязаемой, словно воздух сгустился от напряжения, что повисло между ними. Шатен сидел на кровати, вжимаясь спиной в холодную стену, и смотрел на Данилу, чья фигура, подсвеченная слабым светом уличных фонарей, казалась одновременно реальной и призрачной. Рыжие волосы, обычно растрепанные и дерзкие, теперь казались темнее, слипшимися от ночной сырости, а белесые глаза, лишенные привычного человеческого тепла, горели странным, почти живым светом. Данила молчал, его пальцы, сжимавшие руку Руслана, дрожали — едва заметно, но достаточно, чтобы шатен почувствовал эту дрожь, как ток, пробежавший по коже.

Руслан не знал, что сказать. Его сердце колотилось, но не от страха, а от чего-то другого — смеси гнева, жалости и странного, необъяснимого притяжения. Он хотел оттолкнуть Данилу, выгнать его, забыть, как забывают кошмар, но вместо этого его рука оставалась в ладони рыжего, словно их связь была сильнее его воли. Он вспомнил слова Влада о «тенях», о том, как Данила втягивает людей в свой мрак, и всё же сейчас перед ним был не демон, а кто-то, чья тоска была почти осязаемой, как холод, идущий от его кожи.

— Расскажи, — повторил Руслан, и его голос, хоть и дрожал, был твердым. — Ты сам сказал, что я не ломаюсь. Тогда дай мне правду, Дань. Всю. Без твоих игр.

Данила смотрел на него, и в его глазах мелькнула тень — не угрозы, а боли, словно он боялся того, что собирался сказать. Он медленно отстранился, но не отпустил руку шатена, будто боялся, что стоит разорвать контакт, и он снова провалится в свою тьму. Его губы дрогнули, и улыбка, которую он попытался изобразить, вышла горькой, почти сломанной.

— Правда, Русик, — начал он тихо, и его голос был хриплым, как будто каждое слово выдиралось с усилием, — это не красивая история. Это не про героя, который борется с тьмой. Это про меня. Про то, как я стал... этим.

Он замолчал, опустив взгляд на их сцепленные руки, и тени в комнате шевельнулись, словно живые, отражая его смятение. Руслан почувствовал, как холод от пальцев Данилы ползёт выше, к сердцу, но не отстранился. Он ждал, зная, что сейчас услышит то, что изменит всё.

— Я не родился, — продолжил Данила, и его голос стал тише, но яснее, как будто он наконец решился. — Меня... сделали. В Чернобыле, в восемьдесят шестом. Не ради спасения мира, не ради науки — ради власти. Они хотели создать оружие, что-то, что могло бы держать древнюю тьму, о которой даже они сами знали только по слухам. И я стал их экспериментом. Живым щитом, сосудом для этой хрени.

Руслан нахмурился, пытаясь уложить это в голове. Чернобыль. Восемьдесят шестой. Это было слишком далеко, слишком нереально, но в голосе Данилы не было лжи — только усталость, будто он прожил не триста лет, а вечность.

— Они нашли мальчика, — продолжал рыжий, и его глаза потемнели, словно он видел ту сцену перед собой. — Обычного пацана, из тех, что бегали по дворам и мечтали о космосе. Его звали Даня. Ему было двенадцать. Они... — он сглотнул, и его пальцы сжали руку Руслана сильнее, — они убили его. Не сразу. Сначала эксперименты, ритуалы, пока его душа не выгорела, как лампочка. А потом в его тело засунули меня. Точнее, то, что от меня осталось.

Руслан замер, чувствуя, как внутри него что-то сжимается. Он представил мальчика — рыжего, с веснушками, с живыми глазами, — и эта картина резала острее, чем любой кошмар. Он хотел что-то сказать, но слова застряли, и вместо этого он лишь сжал руку Данилы в ответ, молча показывая, что слушает.

— Я не был человеком, — сказал Данила, и его голос дрогнул, но он продолжал. — Я был... тьмой. Частью чего-то старого, что существовало до людей, до света. Но в этом теле, в этом мальчике, я начал... чувствовать. Боль. Страх. Тоску. Его воспоминания стали моими, его мечты — моими. И я возненавидел их за это. Тех, кто меня создал. Тех, кто убил его. Но больше всего я ненавидел себя, потому что я не мог остановиться.

Он замолчал, и тишина стала тяжелее, чем его слова. Тени за его спиной закружились, их шепот стал громче, и Руслан вдруг понял, что это не просто тени — это отголоски тех, кого Данила забрал. Их боль, их крики. Он почувствовал, как холод в комнате становится глубже, но не отпустил руку рыжего. Не сейчас.

— Ты... убивал, — сказал Руслан, и его голос был тихим, но не обвиняющим. — Чтобы жить. Чтобы не исчезнуть.

Данила кивнул, и его глаза, белесые и пустые, вдруг заблестели, словно в них отразился свет, которого там не должно было быть.

— Да, — признался он. — Я забирал жизни. Души. Тела. Это было... легко. Как дышать. Но каждый раз, когда я это делал, я слышал их. Они кричали, Русик. Все они. И я не мог их заглушить. — Он сжал кулаки, и тени за его спиной вздрогнули, как от удара. — Я думал, что если заберу тебя, то станет тише. Ты был... другим. Ты не ломался. Ты смотрел на меня, даже когда я был готов разорвать тебя на части. И я... я не смог.

Руслан смотрел на него, и в груди разрасталась боль — не физическая, а другая, как эхо чужого горя. Он вспомнил бар, тот момент, когда Данила наклонился над ним, шепча что-то неслышное, пока жизнь уходила из его тела. Тогда он думал, что это конец. Но теперь он видел, что для Данилы это был не просто очередной ритуал — это был выбор.

— Почему? — спросил он, и его голос был почти шепотом. — Почему ты остановился?

Данила улыбнулся — слабо, почти печально, и его пальцы дрогнули в руке шатена.

— Потому что ты смотрел на меня, — сказал он, его голос был чуть громче шёпота. — Не как другие. Они умоляли, кричали, проклинали. А ты... ты просто смотрел. Как будто видел меня, а не то, чем я должен быть. И я не смог... — Он оборвал себя, сглотнув, и отвернулся, словно стыдясь своих слов. — Не смог.

Тишина, что последовала, была хрупкой, как стекло, готовое треснуть от малейшего движения. Руслан смотрел на Данилу, и его сердце билось быстрее, не от страха, а от чего-то нового, чему он не мог дать имени. В словах рыжего было столько уязвимости, столько боли, что это разрывало его изнутри. Он видел перед собой не монстра, а кого-то, кто цеплялся за остатки человечности, несмотря на всё, что с ним сделали. И в этот момент их связь — та, что родилась в крови и боли, — стала чем-то большим, чем просто выживание.

Руслан не успел подумать. Его рука, всё ещё сжимавшая ладонь Данилы, потянула его ближе, почти инстинктивно. Данила повернулся, его бледные глаза расширились от удивления, но он не отстранился. Их лица оказались так близко, что Руслан чувствовал холодное дыхание рыжего, его запах — смесь дождя и чего-то резкого, почти металлического. Время замерло, и шатен, сам не понимая, как решился, наклонился вперёд, мягко коснувшись губ Данилы своими.

Поцелуй был осторожным, почти робким, словно оба боялись, что одно неверное движение разрушит всё. Губы Данилы были холодными, но мягкими, и в них чувствовалась дрожь — не от страха, а от чего-то живого, что он так долго подавлял. Руслан ощутил, как его собственное сердце стучит в груди, как тепло его тела контрастирует с холодом Данилы, и это было странно, но правильно. Данила замер на миг, но затем ответил, его рука медленно поднялась к затылку Руслана, пальцы запутались в тёмных волосах, и поцелуй стал глубже, но всё ещё нежным, как будто они оба боялись спугнуть этот момент.

Когда они отстранились, их дыхание смешалось в воздухе, и Руслан почувствовал, как щёки горят. Он не знал, что сказать, но в глазах Данилы, всё ещё близких, было что-то новое — не тоска, не страх, а тепло, почти человеческое. Рыжий улыбнулся, слабо, но искренне, и его пальцы всё ещё касались затылка шатена, словно он не хотел разрывать контакт.

— Ты... — начал Данила, его голос был хриплым, но в нём звучала тень удивления. — Ты точно невыносимый, Русик.

Руслан фыркнул, пытаясь скрыть смущение, но его губы всё ещё хранили тепло поцелуя. — А ты думал, я просто так тебя держать буду? — ответил он, и в его тоне была лёгкая насмешка, но за ней — правда.

Данила хохотнул, низко и хрипло, и этот звук был как маленькая победа. Он придвинулся ближе, их плечи соприкоснулись, и какое-то время они просто сидели, тишина между ними была не тяжёлой, а мягкой, как общий секрет. Дождь за окном усилился, его ритм успокаивал, и Руслан почувствовал, как веки тяжелеют, усталость ночи накатывала волной.

— Останься, — сказал он вдруг, сам удивившись своим словам. Они вырвались прежде, чем он успел их остановить, и щёки слегка загорелись. — В смысле... не лазай через окно, как псих. Просто... останься.

Данила посмотрел на него, его лицо на миг стало непроницаемым. Затем он улыбнулся, мягко, почти нежно, и кивнул.

— Ладно, — сказал он тихо. — Останусь.

Они не двигались с кровати, их руки всё ещё были сцеплены, слабый свет фонарей отбрасывал длинные тени по комнате. Руслан не знал, что будет завтра — настигнет ли их прошлое Данилы, станет ли ближе тень его отца, выдержит ли их хрупкий союз. Но сейчас, в этом маленьком, тихом моменте, им было достаточно.

---

Утро пришло слишком быстро. Бледный свет рассвета просочился сквозь шторы, окрашивая комнату в мягкие серые тона. Руслан шевельнулся, моргая от яркости, и понял, что заснул сидя, всё ещё привалившись к стене. Данила был рядом, привалившись к спинке кровати, его голова склонилась под неудобным углом. Он дышал ровно, и впервые Руслан заметил, как по-человечески он выглядит во сне — уязвимый, почти хрупкий, резкие черты лица смягчены утренним светом.

Руслан не стал его будить. Он тихо соскользнул с кровати, босые ноги коснулись холодного пола, и направился в кухню. В квартире было тихо, только кран слегка капал, да доносился далёкий гул просыпающегося города. Он включил кофеварку, привычный ритуал успокаивал, и прислонился к столешнице, погрузившись в мысли.

Прошлая ночь что-то изменила. Не только между ним и Данилой, но и в нём самом. Он всегда считал себя обычным — студент, парень, который просто пытается не утонуть, сбежать от тени имени отца. Но теперь он сомневался. Связь с Данилой, то, как его присутствие будило что-то глубокое внутри, не была нормальной. А сны — те, что начались после бара, полные теней и крови, — не были просто кошмарами. Это были осколки чего-то большего, к чему он ещё не был готов.

Кофеварка пискнула, и Руслан разлил кофе по двум кружкам, горьковатый аромат наполнил маленькую кухню. Он уже собрался вернуться, когда услышал тихий скрип за спиной. Данила стоял в дверях, волосы растрепаны, бледные глаза ещё мутные ото сна. В утреннем свете он выглядел почти комично неуместным, как ночное существо, застигнутое врасплох днём.

— Утро, — пробормотал он хрипло, шаркая к столешнице. Он без спросу цапнул кружку и сделал большой глоток. — Кофе у тебя дрянь, знаешь?

Руслан закатил глаза, но уголки губ дрогнули. — Это тебе не советский самогон, ценитель.

Данила ухмыльнулся, прислонившись к столешнице рядом с ним. — Логично. Но, серьёзно, ты как? После... ну, всего этого. — Он неопределённо махнул рукой, словно охватывая всю ночь — признания, уязвимость, их поцелуй.

Руслан пожал плечами, глядя в свою кружку. — Не знаю. Ты — это слишком. Но я сказал, что не сбегу, и не сбегу.

Данила посмотрел на него, ухмылка сменилась чем-то более серьёзным. — Хорошо, — сказал он тихо. — Потому что, я хотел сказать, еще вчера, но не решился. В общем Рус, ты и вправду мертв, то, что ты видел в баре, это была реальная твоя смерть.

Руслан замер, его пальцы, всё ещё сжимавшие кружку с кофе, дрогнули, и горячая жидкость едва не плеснула на руку. Он уставился на Данилу, пытаясь осмыслить слова, но они звучали как шум, как эхо, которое не укладывалось в голове. Мёртв? Его сердце колотилось, он чувствовал тепло кружки, холод утра, даже лёгкую боль в шее от неудобной позы, в которой спал. Как он мог быть мёртв?

— Что ты сказал? — голос Руслана был хриплым, почти чужим. Он поставил кружку на столешницу, медленно, будто боялся, что любое резкое движение разобьёт этот момент, как стекло. — Дань, не шути так. Это... это не смешно.

Данила не улыбнулся, не отвёл взгляд. Его бледные глаза были серьёзными, почти виноватыми, и в них плескалась тень той же боли, что Руслан видел ночью, когда рыжий рассказывал о своём прошлом. Он шагнул ближе, его рука легла на запястье шатена, холодные пальцы сжали кожу, словно пытаясь удержать его в реальности.

— Я не шучу, Русик, — сказал он тихо, но твёрдо. — В баре... ты умер. Я... я же говорил, что сделал это впервые тот трюк. Ну и полноценно ты не выжил. Но в последний момент я остановился. И... — он замялся, подбирая слова, его голос дрогнул, — я сделал кое-что другое. Я привязал тебя. К себе. К этой... хрени, что живёт во мне, чтобы ты не умер.

Руслан почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он смотрел на Данилу, но видел не его, а бар — ту ночь, когда всё пошло не так. Тёмный угол, липкий пол, запах алкоголя и крови. Данила, склонившийся над ним, его шепот, холод, что тянул жизнь из тела. Он помнил, как его взгляд цеплялся за белесые глаза рыжего, как он смотрел на него, не моля, не крича, а просто... принимая. И потом — тьма. А затем он очнулся, весь в поту, в своей квартире, думая, что это был просто кошмар.

Но теперь слова Данилы резали, как нож. Это не был сон. Это была смерть. И каким-то образом он всё ещё здесь, стоит в своей кухне, держит кружку, чувствует тепло от их вчерашнего поцелуя на губах. Но мёртв.

— Привязал? — переспросил Руслан, его голос был пустым, словно он пытался ухватиться за смысл, но тот ускользал. — Что это значит? Я... я призрак? Тень, как те, что ты забирал?

Данила покачал головой, его пальцы сжали запястье шатена сильнее, почти до боли. — Нет, ты не тень. Ты... ты всё ещё ты. Но твоя жизнь, твоё тело — они держатся на мне. На этой тьме, что во мне. Я никогда раньше не делал ничего подобного. Обычно я забираю и ухожу. Но с тобой... я не смог, произошло абсолютно другое, ты не простой, — рыжий сделал паузу, будто проверяя слова, — Точно не простой...ты ещё сыграешь свою роль.

Руслан отшатнулся, выдернув руку из хватки Данилы. Он отступил к стене, его спина коснулась холодной плитки, и он прижал ладони к вискам, пытаясь собрать мысли. Мёртв. Привязан. Предрешено. Это было слишком. Слишком много. Он хотел закричать, ударить Данилу, убежать, но вместо этого просто смотрел на него, и в его груди боролись гнев и что-то ещё — то тепло, что осталось после их поцелуя, после ночи, когда они решили быть вместе.

— Почему ты не сказал сразу? — спросил он наконец, и его голос дрожал, но в нём была не только боль, а ещё и обвинение. — Ты... ты целовал меня, держал за руку, а я... я даже не знал, что я... что я не живой?

Данила опустил взгляд, его плечи поникли, и в этот момент он выглядел не как древнее существо, а как парень, который боится потерять что-то важное. — Я хотел сказать, — прошептал он. — Но... я боялся. Боялся, что ты уйдёшь. Или что возненавидишь меня. Ты и так слишком много принял, Русик. А это... это было слишком даже для меня.

Руслан сглотнул, чувствуя, как ком в горле становится тяжелее. Он смотрел на Данилу, на его растрепанные рыжие волосы, на бледные глаза, в которых теперь было больше человечности, чем ночью. Он хотел ненавидеть его, но не мог. Не после всего, что они пережили. Не после того, как Данила выбрал не забрать его, а сохранить, пусть даже таким извращённым, невозможным способом.

— И что теперь? — спросил он, и его голос был тише, почти сломленным. — Я... я просто существую, пока ты меня держишь? А если ты уйдёшь? Или если эта тьма... заберёт тебя?

Данила шагнул к нему, но остановился, словно боясь переступить невидимую грань. Его руки сжались в кулаки, и тени в углу кухни шевельнулись, отражая его смятение. — Я не знаю, — признался он, и его голос был полон отчаяния. — Но я не уйду. И я не дам этой хрени забрать меня и тебя. Не теперь, когда... когда ты со мной.

Руслан смотрел на него, и их связь — та, что родилась в боли, крови и теперь в этом странном, невозможном существовании — пульсировала, как живое сердце. Он не знал, что делать с этим знанием, с правдой, что разрывала его изнутри.

— Ты должен был сказать, — повторил Руслан, но теперь в его голосе было меньше гнева, больше усталости. — Но... я не хочу, чтобы это всё закончилось. Даже если я... даже если я не живой.

Данила выдохнул, и его глаза заблестели, словно он сдерживал слёзы, которых не могло быть. Он медленно протянул руку, но не коснулся, просто замер, ожидая. — Тогда дай мне шанс, Русик, — сказал он тихо. — Я не знаю, как это исправить. Но я попробую. Для нас.

— Дань, нет, — тихо, на выдохе произнёс шатен, его голос дрожал от смеси эмоций, которые он сам не мог разобрать. — Посмотри на это всё с моей стороны: ты не появляешься неделями в универе, звонки не берёшь, приходишь в один день раздавленный, не отвечая, что с тобой, а после странно заявляешься ко мне посреди ночи с откровениями. — Данила открыл рот, чтобы возразить, но Руслан не договорил, шатен вытянул руку к губам рыжего, мягко, но настойчиво прося помолчать. — И понимаешь... ладно, я смирился с этой всей неадекватностью, я поверил тебе, поселил надежду. Но только сейчас, спустя такое время, я узнаю, что, ёбать, — шатен нервно хихикнул, и этот звук был больше похож на всхлип, — что я на самом деле мёртв, а моя жизнь держится на тебе, а ты всё это время отсутствия тоже явно не цветочки садил. — Руки парня примкнули к лицу, закрывая его от взгляда рыжего, словно он пытался спрятаться от правды, от Данилы, от самого себя.

Данила замер, его рука, так и не коснувшаяся Руслана, повисла в воздухе. В его глазах мелькнула боль, острая, почти физическая, и тени в углу кухни дрогнули, отражая его смятение. Он смотрел на шатена, на его сгорбленные плечи, на пальцы, что дрожали, прикрывая лицо, и чувствовал, как внутри него что-то рушится. Он хотел сказать что-то, оправдаться, но слова застревали в горле. Потому что Руслан был прав. Он был прав во всём.

— Русик... — начал Данила, но его голос сорвался, и он сглотнул, пытаясь собраться. — Я... я не знал, как сказать. Я боялся, что ты... что ты не выдержишь. Или что возненавидишь меня. — Он сделал шаг ближе, но остановился, видя, как Руслан напрягся. — Я не садил цветочки, да. Я... я пытался понять, как это работает. Как обратить все обратно. Как не дать этой тьме забрать нас обоих. Я искал ответы, но... чёрт, я не нашёл ничего, кроме новых вопросов.

Руслан медленно опустил руки, и его глаза, покрасневшие, но сухие, встретились с взглядом Данилы. В них было столько всего — гнев, страх, отчаяние, но где-то глубоко, почти невидимо, всё ещё теплилась та искра, что связывала их. Он смотрел на рыжего, и его губы дрогнули, как будто он хотел улыбнуться, но не смог.

— Ты хоть понимаешь, как это звучит? — спросил он, и его голос был тихим, почти сломленным. — Ты говоришь, что держишь меня, но я... я даже не знаю, кто я теперь. Я хожу, дышу, пью этот чёртов кофе, но я мёртв, Дань. Мёртв. И ты... ты знал это всё время, пока я... — Он замолчал, его взгляд упал на их руки, всё ещё близкие, но не касающиеся. — Пока я думал, что у нас есть шанс.

Данила сжал кулаки, его ногти впились в ладони, но он не почувствовал боли. Только пустоту, что разрасталась внутри. Он хотел броситься к Руслану, обнять его, сказать, что всё будет хорошо, но не мог. Потому что не знал, будет ли. Вместо этого он опустился на колени перед шатеном, его бледные глаза смотрели снизу вверх, полные отчаяния и решимости.

— У нас есть шанс, — сказал он, и его голос был твёрдым, несмотря на дрожь. — Я не знаю, как, но я найду способ. Я не отпущу тебя, Русик. Не потому, что ты привязан ко мне, а потому, что... — Он замялся, подбирая слова, и его щёки, обычно бледные, слегка порозовели. — Потому что ты — это единственное, что делает меня живым. Не тьма, не это тело, а ты.

— Нет, с таким отношением к друг другу мы не протянем. У нас нет шанса. Мы договаривались не врать, не скрывать, но оно нарушалось, — Руслан вздохнул, его голос был тяжёлым, как будто каждое слово выдиралось с болью. — Это всё, просто оставь меня в этих обстоятельствах, я ничего не хочу, не хочу бороться за нас. Нас нет, нет ничего. Уходи.

Данила замер, его глаза расширились, и в них мелькнула такая боль, что Руслан невольно отвёл взгляд, не в силах выдержать этот немой укор. Рыжий стоял перед ним, всё ещё на коленях, его руки бессильно опустились, словно слова шатена вырвали из него последние силы. Тени в углу кухни закружились, их шепот стал громче, отражая смятение Данилы, но он не шевельнулся, не попытался возразить. Он просто смотрел на Руслана, и в его бледных глазах было что-то, что разрывало сердце — смесь отчаяния, вины и чего-то, что было слишком похоже на любовь.

— Русик... — начал Данила, но его голос сорвался, и он сглотнул, пытаясь собраться. — Я... я не хотел, чтобы так вышло. Я думал, что если буду молчать, то смогу тебя защитить. От этой правды, от себя, от всего. Но я облажался. Я знаю.

Руслан покачал головой, его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он чувствовал, как внутри него всё рушится — надежда, что родилась ночью, их поцелуй, их связь, которая казалась нерушимой. Теперь всё это было подёрнуто пеплом лжи, и он не знал, как собрать себя заново. Мёртвый или живой, он чувствовал себя пустым, как будто правда Данилы выжгла в нём всё, что было живым.

— Ты не понимаешь, Дань, — сказал он тихо, и его голос дрожал от усталости. — Я доверял тебе. Даже после бара, после всех твоих теней, после всего этого безумия. Я поверил, что мы... что мы вместе. А ты скрыл от меня самое важное. Я не живой, и ты знал это. Как я должен был бороться за нас, если я даже не знал, за что борюсь?

Данила медленно поднялся с колен, его движения были тяжёлыми, как будто он нёс на плечах невидимый груз. Он не пытался подойти ближе, не пытался коснуться Руслана, но его взгляд был прикован к шатену, полный немой мольбы. — Я не хотел тебя терять, — сказал он, и его голос был хриплым, почти сломленным. — Я думал, что, если скажу, ты... ты уйдёшь. Или хуже — возненавидишь меня. А я... я не могу без тебя, Русик. Ты — единственное, что держит меня здесь, в этом теле, в этом мире.

Руслан закрыл глаза, чувствуя, как ком в горле становится невыносимым. Он хотел кричать, хотел ударить Данилу, хотел просто исчезнуть, но вместо этого он просто стоял, прижавшись спиной к холодной стене кухни. Их связь всё ещё была там, пульсировала, как слабое эхо, но теперь она казалась ему ошейником, а не спасением.

— Уходи, — повторил он, и его голос был едва слышен. — Я не знаю, как с этим жить, Дань. И я не знаю, как быть с тобой. Просто... дай мне время.

Данила смотрел на него, и его лицо исказилось, как будто слова Руслана были физическим ударом. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но затем закрыл его, кивнув, словно принимая приговор. Тени за его спиной затихли, их шепот растворился, и в кухне стало холоднее, как будто сам воздух оплакивал их разрыв.

— Хорошо, — сказал он наконец, его голос был пустым, лишённым привычной искры. — Я уйду. Но... если ты передумаешь, если захочешь меня найти... ты знаешь, где я буду.

Он повернулся, медленно, как будто каждое движение причиняло ему боль, и направился к двери. Его шаги были тихими, но каждый из них отдавался в груди Руслана, как удар. Данила остановился у порога, его рука легла на дверную ручку, но он не обернулся.

— Прости, Русик, — сказал он тихо. — За всё.

Дверь открылась и закрылась с мягким щелчком, и Данила исчез, оставив за собой только холод и тишину. Руслан стоял, глядя на пустое место, где только что был рыжий, и чувствовал, как их связь рвётся, оставляя в нём зияющую пустоту. Он соскользнул по стене на пол, обхватив колени руками, и закрыл глаза, пытаясь понять, что он теперь — мёртвый, живой, или просто тень, потерянная в этом разломанном мире.