поклонница | виолетта малышенко

— Я начну издалека, — говорит Анфиса, подняв голову и глядя на изуродованные лики ангелов. — С самого начала. И расскажу обо всем. Вам же отводится роль внимательных слушателей. Надеюсь, вам будет интересно.

У меня нет никакого интереса, только дикий, пронзающий насквозь страх и решимость спасти Виолетту, а значит, я часами готова слушать байки этой сумасшедшей.

— Когда мне было пять, моя мама — кровная мама — покончила с собой. Она была отвратительной: такая красивая, молодая, похожая на Мэрилин Монро, пахнущая свежестью и цветами и при этом такая грязная.
Лицо, подаренное ангелами. Сердце, изгрызенное демонами. — Анфиса вздыхает. — Она часто пила алкоголь: прямо из бутылки, но забывала, что я тоже хотела пить. Уходила куда-то, не помня о том, что я хотела есть. Когда я плакала, она запирала меня в темной комнате, кишащей чудовищами, и уходила. А я могла только кричать и бить кулаками в дверь, боясь, что чудовища затянут меня в свою нору под кровать и я стану такой же, как и они. Мне было так страшно, сестра, так страшно, что я хотела умереть, — вздыхает Анфиса. — Я плакала, кричала, мочилась под себя, а ей было все равно. «Мамочка, — умоляла я. — Прости меня, мамочка! Выпусти меня, я больше не буду плакать! Только выпусти». А ей было все равно: она пила и засыпала с включенным телевизором. Иногда к маме приходили мужчины, и, когда они запирались в ее комнате, куда мне нельзя было заходить, я слышала ее крики. Сидела под столом, зажимала уши, рыдала: думала, что ее бьют, но сейчас-то я понимаю, что там действительно происходило. Это было так грязно, что только при одном воспоминании об этом мне хочется помыть руки. Но все-таки иногда она была хорошей. Переставала пить и пускать домой незнакомых мужчин, вспоминала обо мне. Это были счастливые дни. Мы вместе гуляли, она читала мне книги и обещала увезти на море я всегда мечтала его увидеть. Наш дом был весь в цветах — она очень любила их и говорила, что я самый красивый цветочек на свете. Это было так мило. Еще мама красиво рисовала, и второй моей мечтой было рисовать так же, как и она. Жаль, что таких светлых периодов было мало. Мама была слишком слабой. То, что с ней произошло, — закономерно, но в детстве я этого не понимала.

* * *

Маленькая квадратная комната, спертый воздух, расправленный диван с грязным бельем. На нем лежит маленькая худенькая девочка с льняными, давно не стриженными волосами и острыми коленками.
Из окна без штор на нее светит густой лунный свет, придавая лицу синеватый нездоровый оттенок.
Вцепившись в одеяло, девочка прислушивается к звукам в доме.

Шаги. Тихие чужие шаги.
Сначала она думала, что это монстры вылезли из-под кровати и ходят по их с мамой дому, ищут людей, чтобы забрать.

Что монстры делают с людьми, девочка не знает — наверняка что-то страшное — и дрожит от ужаса.

А потом она слышит голос — мужской, человеческий, тихий.

Монстры только мычат и воют, разговаривать они не умеют. Значит, это не монстр, это кто-то другой.

Несмотря на страх, девочка встает с дивана и на цыпочках идет к двери.
Она приоткрывает дверь своей комнаты и видит большую черную тень, которая ходит туда-сюда.

— Я ее убил, — нервно говорит тень кому-то по телефону. — Случайно грохнул эту шлюху. Просто ударил по морде, а она неудачно упала и пробила себе голову. Что теперь делать? Что делать? Что со мной будет?

Тень не знает, что девочка ее видит.
Тень даже не подозревает о ее существовании.
Тени невдомек, что девочка чувствует запах теплой крови, из-за которого зажимает нос, боясь издать хоть один звук.

— Нет, свидетелей нет, — отрывисто говорит тень, продолжая мерить комнату шагами. — Мы были вдвоем. Что говоришь? Отпечатки? Сейчас сделаю. Но, если что, ты прикроешь меня, понял? Один я тонуть не буду, заберу всех. Я не нервничаю! Просто зол. Как же она неудачно упала, а! Словно нарочно! Прямо перед выборами. Ладно, отключаюсь.

Тень достает салфетки и лихорадочно начинает протирать все вокруг, будто решила убраться, а затем, осмотревшись, но так и не заметив девочку, наблюдающую за ней через щелку, выскальзывает из квартиры.

Девочка выбегает из своей комнаты и через гостиную бежит в комнату мамы. Она спит на полу, с пробитой головой, вся в крови, почти без одежды, неподвижная и все еще теплая.

Девочка кидается к ней и обнимает, пачкаясь в крови.

— Мама, — говорит она тонким голосом, — мама, тень ушла! Мама, вставай!

Но она не просыпается.
И тогда девочка начинает плакать.

— Мамочка, открой глазки, мамочка, очнись! — просит она ее, но все тщетно.

Девочка лежит рядом с остывающим телом, перестав замечать запах крови. Она то плачет, то замолкает, проваливаясь в беспамятство, то снова кричит.

Днем взрослые, слышавшие ее крики, вскрывают квартиру.
И видят то, от чего им становится нехорошо — мертвую женщину и ее маленькую дочь, испачканную в крови и поющую ей колыбельную.

* * *

Лицо Анфисы равнодушно, хотя от ее рассказа кровь стынет в жилах.

— Знаешь, сестренка, — продолжает она спокойно, — в тот момент я ее возненавидела. Как она могла бросить меня одну? Как только посмела оставить меня? Я провела рядом с ее телом целую ночь и утро, потому что надеялась, что она встанет. До сих пор помню, как меня пытались оторвать от холодной мамы, а я тянулась к ней и кричала так, что потеряла голос. А еще помню запах теплой крови — тогда этот запах казался мне отвратительным, но со временем я полюбила его.

Она вздыхает.

— Меня отправили в детский дом, где дети меня возненавидели. Они дразнили, издевались и даже били. Те дни были наполнены мукой и слезами. Я даже не знала, за что они со мной так поступают. Ведь я была добрым и послушным ребенком, всем улыбалась и рисовала картинки в подарок. Взрослые называли меня ангелом. Только уже потом я поняла, почему они так вели себя со мной. Общество ненавидит слабых. А доброта — это главная слабость людей. Ее нужно выдавить из себя, словно гной. Только тогда придет сила. Я поняла это, когда отправила на тот свет всю семью того, кто убил мою маму. Что ж, я отвлеклась. Продолжим.

* * *

В приюте мне было несладко.

Я даже не могла толком сходить в туалет — дети поджидали меня там, зная, что воспитатели ничего не увидят. И делали все что хотели.

Однажды меня заперли в шкафу, подперев его шваброй, и я провела там несколько часов в компании монстров.
Однажды избили так, что сломали руку.
Это был настоящий ад, и все, что у меня было, — кисти и краски, которые спасали меня.

Впрочем, в приюте я пробыла недолго
— меня удочерили обеспеченная семейная пара, дальние родственники мамы. Они были женаты лет десять, но детей у них не было из-за проблем со здоровьем. А я стала их дочкой.

Новая мама была не такой красивой, как моя, от нее не пахло цветами, и она совершенно не умела рисовать.
Но она не пила и была доброй и заботливой, хоть и строгой.

Я всегда была сыта, у меня появились красивые игрушки и новая одежда. Она не била меня и не ругала, даже когда я ходила под себя ночью.
К тому же у меня появился отец, не похожий на тех мужчин, которые ходили к моей маме. Он был высоким и грозным, но не злым.

Каждую ночь я прислушивалась — не доносятся ли из их спальни крики? Не бьет ли отец новую маму? Но нет, все было хорошо, и я успокоилась.
Приняла его. Научилась называть папой.

Все было хорошо до тех пор, пока мама не забеременела.
Для родителей это было чудо — они уже и не надеялись, что у них могут быть родные дети, а тут сразу двойня.

Тетка, сестра отца, говорила, что это благодаря мне.
Что они взяли меня из приюта, и небо отблагодарило их за это.
Я была так горда собой! Видела, каким счастьем светятся глаза мамы и папы, и понимала — это моя заслуга.

Сначала я очень радовалась.
Думала, что у меня появится младший братик и что мы будем вместе играть. Однако все с самого начала было не так.

Беременность мама переносила тяжело, почти все время лежала в больницах, отец пропадал на работе, и мною занимались тетка и няня, которых я терпеть не могла.

Мне было обидно, что родители забыли обо мне, и я часто плакала. Переживала — вдруг я стала ненужной? Вдруг меня снова отправят в приют?

Я не хотела терять родителей, не хотела снова проходить все круги детского ада, а потому изо всех сил старалась быть хорошей, как послушная собачка. Делала все, чтобы радовать их.

Потом родились вы, мои сестренки-близняшки. Когда я впервые увидела вас, то испугалась — не понимала, почему вы такие маленькие и красные, почему так громко плачете, разевая беззубые рты, словно рыбы на воздухе. Вы казались мне маленькими монстрами. И я не понимала, почему мама так ласково смотрит на вас, а папа хвастается друзьям.

Я была маленькой и испуганной, но в моей душе росли боль и ярость.
В какой-то момент я готова была унести вас в лес и даже разрабатывала план, но мама словно что-то почуяла. Она долго разговаривала со мной, говорила, что любит, что с появлением сестер ничего не поменяется. И я успокоилась.

Постепенно я привыкла к вам и даже полюбила. Мне разрешили дать вам имена, и я назвала вас в честь любимых цветов первой мамы — Роза и Лилия.
Папа, правда, сказал, что имена глупые, но мама — что красивые и девочек будут звать так и никак иначе. Тетка а она имела особую власть в семье — поддержала ее.
Так вас и назвали.

Вы, мои сестры, росли. Я тоже.
Но с возрастом я все больше понимала разницу. Вы маленькие, а я большая.
Вы родные, а я приемная.

В детстве вы много болели, и все внимание уделяли вам.
Нет, меня не забывали, но я чувствовала себя отошедшей на второй план, несмотря на слова мамы.

Мне было безумно обидно.
Это ведь благодаря моему появлению у родителей родились дочки!
Это ведь из-за меня их отблагодарило небо!

Я так разозлилась, что убежала из дома и подобрала на улице щенка.
Он был маленький и смешной, забавно вилял хвостом, а мне очень хотелось понять, какой он внутри, из чего состоит, чем наполнено его маленькое сердечко.
Сможет ли он жить без воздуха?
А дышать в воде?

Это было столь острое желание, что я не устояла перед искушением провести эксперимент и задушила его шнурком от кроссовки.
Удивительно, но мне стало легче — гнев на родителей и страх покинули мое тело. Жалости не было, лишь ощущение собственной силы.

Смерть стала волшебным эликсиром.
И я начала меняться: поняла, что больше не маленькая и слабая, а сильная, повелеваю целыми жизнями!

И с тех пор изредка я начала устраивать охоту — совершала мелкие вылазки и искала животных.
Иногда я их отпускала — хотела, чтобы они рассказали обо мне своим родичам.

Это было так наивно и по-детски глупо. Сейчас я очень хорошо понимаю это, но тогда это казалось мне правильным.

А еще мне нравилось слушать, как взрослые недоумевают — мол, кто убивает собак и кошек в округе?
Что за маньяк завелся? А это была я. Только они и подумать на меня не могли.

Взрослые бывают такими глупыми.

Все это время я пыталась стать хорошей старшей сестрой и со временем полюбила своих крохотных сестренок, пообещав маме, что буду вас защищать.

Вы были абсолютно одинаковые — лицами, одеждой, даже игрушками... Может быть, однажды ты вспомнишь, как вы обе любили своих плюшевых кроликов — это я выбирала их для вас.

Все, кроме родителей и меня, путали вас. Я всегда знала, кто есть кто.

* * *

— Когда вы были маленькие, то любили меня так же, как вас любила я. Однако с возрастом ты, моя дорогая Лиля, стала от меня отдаляться, а вот с Розой мы всегда были вместе, всегда понимали друг друга. — Анфиса с улыбкой смотрит на девушку, сидящую у ее ног. Она поднимает голову и возвращает ей улыбку, а она гладит ее по голове. — Лиля, ты с детства была такой ранимой и обидчивой, как и я сама. Отчего-то ты решила, что я больше люблю Розу, а потом и вовсе стала меня сторониться. Будто бы я была плохой старшей сестрой. Будто бы я была чужой. Я дала тебе имя, я дала тебе свою любовь, а ты убегала от меня, говорила маме, что я плохая. И за это я решила тебя наказать. Сначала мне хотелось задушить тебя шнурком, как щенка, однако я была слишком милосердным ребенком и стала действовать по-иному.

Анфиса подходит ко мне:
— Когда я была совсем крохой и жила со своей первой мамой, то боялась, что чудовища заберут меня к себе. Только знаешь, сестренка, бояться нельзя, — склоняется она к моему лицу. — Страхи имеют свойство сбываться. Чудовища все же забрали меня к себе. Утащили под кровать в свое логово. И я стала одной из них.

Анфиса вдруг вытаскивает белую маску с черными прорезями для глаз, надевает ее на себя, и я вздрагиваю.

Это монстр.
Монстр из моих снов!
Это он!

Выжженная на сердце звезда окончательно тускнет.

* * *

Худая девочка с льняными волосами стоит на лестнице и прислушивается
— до нее доносится шум воды.
Мама купает сестер в ванной перед сном, а это значит, что можно начинать.

В маленькой груди сердце начинает стучать радостно.
Ее охватывает предвкушение.
Будет весело!

Девочка ныряет в свою комнату на втором этаже, скручивает покрывало и кладет его под одеяло — если кто-то заглянет, решит, что она спит, укрывшись до самой макушки.
Проверять не будут — ей доверяют.

Она лезет под кровать и достает оттуда белую маску из папье-маше — она делала ее три ночи, пока родители спали. Получилось здорово, и девочка любуется результатом своей кропотливой работы.

С маской в руках девочка спускается по лестнице вниз — шум воды все еще не прекращается, у нее есть время.
Нужно попасть в комнату Лили: с недавних пор сестер расселили по разным спальням, так захотел отец.

Девочка крадется по дому, точно воришка, боясь, что ее заметят.
В самый последний момент, когда в гостиной неожиданно появляется отец, ей удается нырнуть в тень и затаиться.
Отец ничего не замечает, выключает работающий телевизор и уходит.
А девочка бесшумно бежит в комнату Лили.

Кровать или шкаф?
Девочка не знает, и ее глаза метаются по комнате.
В конце концов она выбирает кровать — туда точно никто не заглянет.

Спустя десять минут в комнату заходят мама и Лиля, от которой вкусно пахнет цветочным шампунем.
Пока папа укладывает Розу, мама занимается Лилей. Она укладывает ее спать и читает сказку про принцессу и ее верного рыцаря.

Девочка ненавидит такие сказки, а сестры их почему-то любят.
Себя она не выдает.
Терпеливо ждет, пока уйдет мама.

— Засыпай, дочка, — ласково говорит мама Лиле. — Завтра рано вставать... Поедем в больницу.
— Не хочу в больницу, — хныкает Лиля.
— А после больницы, если вы будете себя хорошо вести, пойдем в парк, — добавляет мама.
— Правда? — радуется девочка. — А Валя с нами пойдет?
— Конечно. Она же твоя сестра, — отвечает мама.
— Но я не хочу, — вздыхает Лиля.
— Почему?
— Она плохая, мама, очень плохая, — шепчет сестра, не зная, что сестра ее слышит.
— С чего ты взяла, что Валя плохая?
— Она обижает животных, — говорит
Лиля. — Помнишь, у тети был попугайчик? Зеленый такой, смешной.
— Кеша? Он ведь умер недавно от старости.
— Нет, он умер, потому что Валя ему что-то подсыпала!

Девочка под кроватью улыбается.
Какая догадливая.

— Лиля, хватит говорить глупости, — сердится мама. — Она твоя старшая сестра.
— Я не хочу такую сестру.
— Лилия, чтобы я больше такого не слышала.
Девочка тяжело вздыхает.
— Мама, а еще она...
— Что она?
— А еще она ест землю, — шепотом говорит девочка. — Засовывает в рот и жует, а потом выплевывает. Фу!
— Глупости какие, — отмахивается мама. — Лиля, давай спать!

Мама читает ей еще одну сказку, дожидается, пока дочь заснет, целует ее на прощание в щеку и уходит.

Ее сестра готова начать игру.
Она стала монстром.
Лежа под кроватью, девочка начинает тихонько стучать, потом скрести ногтями по полу — знает, что у младшей сестры чуткий сон.
Она просыпается, не понимая, что происходит, трет глаза и заглядывает под кровать. А там видит монстра.

Лиле всего лишь шесть, она любит добрые сказки и целыми днями играет в куклы. Лиля верит в чудовищ и очень пугается.
Она в ужасе кричит что есть мочи, и спустя минуту родители уже в ее комнате.

Но девочка успевает ускользнуть до их прихода. Она все продумала заранее.

Она приходит к Лиле не часто, чтобы не попасться, прячется то под кроватью, то в шкафу, говорит, что унесет ее с собой, наслаждаясь ее страхом.
Это становится ее секретом, любимым развлечением.

Но больше всего ей нравится, что родители не верят в чудовищ.
Считают, будто Лиля все придумывает. Тетка говорит, что у нее не все в порядке с головой, и это ужасно смешно.

* * *

— Ты была плохой сестрой, Лилия, очень плохой. Отвратительной. Расстраивала меня, в отличие от Розы. И я решила, что ты должна быть наказана. Я решила стать твоим монстром, — говорит Анфиса, гладя меня по щеке, и от ее прикосновений меня начинает тошнить. Как будто бы меня касаются холодные пальцы живого разлагающегося трупа. — Я приходила к тебе в комнату, пряталась в шкафу, под кроватью, за дверью и ждала, когда ты заснешь. А ты словно чувствовала. И не засыпала. Тоже ждала. Мне кажется, тебе это нравилось, сестренка.

Она дотрагивается до моих губ, и я крепко сцепляю зубы.
Как же противно...

Теперь стало понятно — все те страшные сны демонстрировали мне фрагменты реальности, кусочки из прошлого, которое выветрилось из головы.
Мое детское сознание не понимало, что монстр — человек в маске.

Маленькая Лилия верила: в ее комнате живет подкроватный монстр. И ужасно боялась его.
А родители ничего не подозревали.

Анфиса продолжает:
— Все шло хорошо. Ночью я могла пугать тебя, наказывать за плохое поведение, а днем — успокаивала, говорила, что буду защищать от любых чудовищ. И ты даже стала верить мне. В какой-то момент я решила: ты исправилась и стала такой, как моя славная Роза. Но все изменилось летом. В соседний коттедж переехали эти гадкие дети со своими родителями — откуда-то с севера. Брат и сестра. — Анфиса с усмешкой смотрит на Виолетту. — Ты стала играть вместе с ними, забыв обо мне. Постоянно возилась с этим Андреем. Вы что-то вместе строили, делали «секретики», смотрели мультики. Иногда к вам присоединялась его старшая сестра, и вы играли в принцессу и ее рыцарей. Однажды я напросилась к вам, но мне предложили даже не роль чудовища, о которой я так мечтала, а роль коня. — Анфиса хохочет, сидящая у ее ног Роза тоже смеется. — А помнишь, дорогая моя, как ты ударила меня из-за брата?

Анфиса вдруг оказывается рядом с Виолеттой и до крови бьет ее по лицу
— раз, другой, третий. Лицо у нее обиженно-яростное.

Я боюсь кричать, боюсь сделать еще хуже, и мне остается только молиться о том, чтобы это прекратилось.

Виолетта тоже молчит.
Она привыкла терпеть.
Она же сильная.

Наигравшись, Анфиса отходит от Виолетты и снова возвращается к своему рассказу — ей нравится быть в роли повествователя.

— Это было так ужасно, что я плакала полдня. Хорошо, что пришла Роза и успокоила меня. Она обнимала меня, гладила по волосам и просила не плакать. Тогда я поняла, что она — самый близкий мне человек на этой земле, и стала рассказывать ей о своих секретах. Мы убегали в недостроенный коттедж, в котором никого не было, и я рассказывала ей страшные сказки, которые сама сочиняла, угощала ворованными конфетами, показывала, как можно сжечь муравьев с помощью лупы. А потом решила рассказать о самом большом своем секрете, о том, что делает меня сильной, — о смерти.

Роза поднимается на ноги и обнимает Анфису.

Не знаю, что она с ней сделала, но она видит в ней и мать, и сестру, и любимого человека, и кумира.
Анфиса полностью подчинила ее своей воле.

— Любовь моя, проверь, что с остальными гостями, — говорит Анфиса. — А пока я напомню Лиле, как она убила родителей и разрушила нашу жизнь.

Роза кидает на меня полный ненависти взгляд и послушно уходит; шлейф ее мятного платья тянется следом за ней.

— Я никого не убивала.
— Ты же ничего не помнишь, — ухмыляется Анфиса.
— Я не убийца, — твержу я.

Во мне откуда-то появляется уверенность, что я этого не делала.

— Нет, ты убийца. Ты ведь убила того ребенка, — возражает она.
— Это ты, ты заставила меня! — кричу я в панике.
— Не перекладывай ответственность, сестренка, — хмурится Анфиса.

Виолетта в шоке смотрит на меня.
Забавно, а ведь я думала, что она
знает, что она бросила меня именно из-за этого.

— Нет-нет, — словно читает мои мысли Анфиса. — Она бросила тебя потому, что получила одно интересное видео, на котором я и Роза. Приняла ее за тебя. Это было очень смешно. У тебя в этот момент было такое забавное лицо. Я находилась рядом, все видела и даже слышала. Специально отправилась следом, чтобы насладиться. Люблю такие моменты.

Анфиса звонко смеется — будто серебряный колокольчик.
Виолетта прожигает ее взглядом.
Она беспомощна, но если бы ее только освободили, она бы убила ее.

— Кстати, ты все еще переживаешь,
Лиля? Из-за того ребенка, — спрашивает меня Анфиса, — который умер по твоей вине? О, Виолетта не в курсе. Что ж, дорогая, я расскажу тебе и эту историю. Четыре года назад, когда «Легион» еще только рождался в моей голове, я нашла Лилю, с удивлением узнав, что зовут ее Ангелина. Помнишь тот июльский день? Была жуткая духота — как перед грозой.

* * *

Той ночью я должна была оставаться дома.
Потом я часто думала, что если бы я осталась, если бы никуда не пошла, то все было бы хорошо.
Но я пошла.

Это было спустя неделю после выпускного, и это был первый в моей жизни ночной клуб.
Моя одноклассница, с которой мы дружили, решила отметить там свое совершеннолетие. Она пригласила меня, кучу своих подружек, своего парня и его друзей. И обещала, что мы проведем восхитительную ночь.
Расслабимся еще раз, прежде чем начнется ад с поступлением.

Я знала, что маме не понравится идея идти в ночной клуб, и я соврала ей, сказав, что подруга собирает нас всех у себя дома.
Мне очень хотелось пойти вместе со всеми.
Хотелось взрослой жизни и эйфории впервые.

Я прибежала домой к подруге, мы накрасились, надели выпускные платья и поехали в ночной клуб.

Мне, домашней девочке, глупо было ждать какого-то фантастического веселья в гремящем, безвкусно обставленном второсортном клубе с невменяемым диджеем.
Я не пила, стеснялась танцевать так же откровенно, как другие девчонки, а ухаживания полупьяных парней откровенно пугали.

Мне надо было уехать.
Деньги на такси у меня были.
Однако я боялась.
Боялась обидеть подругу, одна оказаться на темной улице, приехать домой под утро и рассказать маме, где на самом деле была.
Если бы я была чуточку более уверенной, если бы нашла в себе смелость уйти, возможно, я бы не встретила Анфису.
Тогда я думала так.

И лишь много лет спустя поняла, что эта встреча была неизбежной.

Я сижу на диванчике, чувствуя, как голова разрывается изнутри из-за громкой музыки и хищно сияющих софитов.

Мне не нравится этот ночной клуб, люди на танцполе, и я сама кажусь себе полной идиоткой.
Я думала, что развлекусь здесь, как все нормальные люди, сниму напряжение после сдачи экзаменов, но этого не происходит — я разочарована и зажата. Мне остается лишь с тоской поглядывать на часы.

В какой-то момент я встаю и иду на балкончик свежий воздух придает мне сил. Я разглядываю ночной воздух и думаю о поступлении.

Там, в объятиях темного воздуха, я встречаю странного человека.
Это девушка с симпатичным худым лицом, обрамленным льняными волосами до плеч. Она среднего роста и довольно худа, однако в ней чувствуется странная сила.
Я не понимаю, отталкивает ли этот человек меня или притягивает.

— Не нравится здесь? — спрашивает она, встав рядом со мной и тоже глядя на город.
— Не особо, — осторожно отвечаю я.

Незнакомка не пьяна и кажется адекватной и дружелюбной.

— А вам?
— Мне тоже. Грязное место. Кстати, можно на «ты».
Я киваю.
— Почему не уходишь, если не нравится? — спрашивает она.
— А вы? — задаю я встречный вопрос и поправляюсь: — Ты.
— Я увидела тебя и решила подойти, — смеется она. Смех у нее звонкий; как хрустальный камень с острыми гранями, который разбился о мраморный пол.

Мои щеки заливает краска.
Я ей нравлюсь?

— Зачем?
— Подумала, что тебе одной скучно. у тебя потерянный взгляд. Я могу чем-то помочь?
— Нет, спасибо, все хорошо.
— Выпускница? — Ее глаза смеются.
— Откуда узнала? — удивляюсь я.
— Платье как будто с выпускного. Изумрудный тебе очень идет. Решила, куда поступишь? — спрашивает незнакомка.
— Да. Факультет живописи, — отвечаю я.
— О, так ты тоже художница?
— И ты?

Для меня это приятная неожиданность.
Мы болтаем о поступлении, учебе, живописи, и, кажется, я впервые встречаю человека, который столько знает о мире искусства.
Для меня это настоящая находка.

Мы болтаем часа два до самого рассвета, даже забыв представиться друг другу. У нее мягкий приятный голос и хорошие манеры, и я думаю, что она отлично рисует, не может быть иначе!

А потом разговор поворачивает не в то русло.

Сначала речь заходит об изображении смерти в живописи.
Мне не нравится это, а таинственная незнакомка в восторге.

— Знаешь, когда людские души становятся воистину прекрасными, когда раскрываются в полной мере? — спрашивает она. — Когда с ними играет смерть.
— И что, ты бы смогла убивать, чтобы запечатлевать эту игру? — говорю я.
— Может быть. Во имя искусства и красоты совершались многие грехи, — смеется она.
— Это глупо, — отрезаю я, и ее смех резко обрывается.
— Почему же?
— Убийство не может быть оправдано искусством. Убийство не может быть ничем оправдано.
— Думаешь? — щурится незнакомка.
— Уверена. — Мой голос звучит громко.
— Любую уверенность можно поколебать. Каждый легко может стать убийцей, — мягко говорит незнакомка. — Даже такой безгрешный ангел, как ты.
— Я?

Мне не нравятся ее слова, и вся та симпатия, которая зародилась во время нашего разговора, угасает.

— Я не стану убийцей. Кто я такая, чтобы лишать людей жизни? К тому же я не ангел, да и ты не демон, — вырывается у меня.

Ее пристальный взгляд мне совсем не нравится.

— Извини, мне пора. Спасибо за беседу, — скороговоркой говорю я и пытаюсь убежать.
— Стой, — хватает она меня за руку. — Мне нужна твоя помощь, ангел.
— Какая? — изумляюсь я.
— Хочу кое-что понять или, может быть, доказать. Удели мне десять минут, хорошо?

Незнакомка достает свой телефон и показывает мне фото двух детей.
Мальчик и девочка лет десяти или чуть меньше. Они оба изнеможены, лежат на больничных кроватях, но улыбаются.

Дети не боятся улыбаться.

— И что ты хочешь этим сказать? — нервно спрашиваю я, вглядываясь в худые детские личики.
— Это дети, которые нуждаются в срочной трансплантации сердца. Инга и Макар. Они ждут, пока им предоставят квоту на трансплантацию в Индии у нас не делают таких операций. Но ты ведь понимаешь, что они могут и не дождаться?

Внутри у меня все холодеет.

— Что ты имеешь в виду? — шепчу я.
— Я могу помочь одному из этих детей, — говорит незнакомка. — у меня есть деньги, чтобы оплатить операцию одного из них. Помоги мне выбрать, кому помочь? Мальчику или девочке?
— Ты шутишь? — спрашиваю я зло. — Что за глупость?
— Я не шучу. Перечислю средства тому ребенку, которого ты мне покажешь.
— Пошла ты! — говорю я с отвращением. — Идиотка!

Я снова пытаюсь уйти. Внутри все кипит от злости и возмущения.
Как она может даже шутить над такими вещами? Как смеет? Психопатка.
Просто сумасшедшая!

— Если ты не скажешь, кому перевести деньги, я не помогу никому, — доносится до меня ее печальный голос. — Слышишь, никому!

Я ухожу, но, не выдержав, возвращаюсь и кричу на нее, потеряв самообладание.
Она не имеет права издеваться над детьми.
Она абсолютно омерзительная.
Она просто монстр.

— Издеваться? — спрашивает этот человек удивленно. — Но я хочу помочь. И прошу тебя: скажи, кому. Кому мне отправить деньги? Кто дождется своей очереди на квоту, а кому нужно помочь уже прямо сейчас? Выбери. Серьезно, просто выбери, кому мы поможем. Давай же. Неужели тебе их не жалко? Или ты думаешь, у меня нет денег? Глупо из-за простого недоверия лишать кого-то надежды на спасение. Очень глупо.

Я стою напротив, крепко сжав кулаки. Мне впервые в жизни хочется вмазать: не ударить, а разбить лицо в кровь.

— Кому? — шепчет она, искушая меня, словно демон. — Кому? Только скажи, кому, и я переведу деньги. Большие деньги. Простому смертному их не собрать.
— Девочке, — выдыхаю я сквозь зубы, перестав что-либо соображать.

Она кивает, достает телефон и делает звонок. Говорит кому-то, чтобы перевели деньги на операцию девочке в благотворительный фонд.
Я стою в полном оцепенении, изнутри меня клюют вороны.

— Вот ты и решила. У девочки есть деньги на операцию, а мальчик будет ждать своей квоты, — подмигивает мне незнакомка с льняными волосами и достает из моей сумочки, висящей на плече, мой телефон. Звонит самой себе, чтобы оставить мой номер. — Теперь будем ждать, удастся ли мальчику получить квоту, и посмотрим, верный ли выбор ты сделала. И да, если ты все еще думаешь, что это шутка, то пора очнуться, милая. Это реальность. Считай все происходящее прихотью богачки.

Я, словно очнувшись, выхватываю свой телефон и убегаю.
Забываю это, как страшный сон.

А через несколько недель с ее номера приходит сообщение:
«Ты сделала неверный выбор. К тому времени девочке уже выделили квоту для трансплантации, а вот мальчик, не дождавшись спасения, умер. Хотя мог получить от тебя шанс на жизнь и выздоровление. Поздравляю, вот ты и стала убийцей.»

В качестве доказательства она прислала ссылку на группу в социальной сети, посвященной тому самому мальчику.

Все было так, как сказал этот демон, встретивший меня на балконе. И с тех пор вся моя жизнь перевернулась.

* * *

Анфиса рассказывает об этом, смакуя подробности.
Описывает каждое мое движение, каждое слово, каждый взгляд.

— Твоя любимая была так уверена, что ей не стать убийцей, а в результате все же ею стала, — умиляясь, говорит Анфиса. — И возомнила потом, что больше не должна рисовать, а должна посвятить свою жизнь помощи детям. Такая глупость. Но такая смешная глупость. Это очень позабавило меня в свое время. Лучшее наказание для такого самоуверенного ангела, как моя сестра. Мы все уже пали, все испачкались в грязи, родились в скверне, только не все осознали это.
Нужно быть слишком высокомерным, чтобы не понимать своей грязной людской натуры. За это нужно платить. Душою и кровью. Да, Лиля?

С ненавистью смотрю на нее.
Да, она сделала меня убийцей, и я пронесу это через всю жизнь.
Ведь я могла бы подумать, могла бы понять, кому из детей действительно больше нужна помощь.
А я... назвала наугад.

— Какие же вы, люди, забавные, — продолжает Анфиса. — Вами так легко манипулировать. С вами так легко играть.
— А ты, — спрашиваю я, — ты разве не человек?
— А как думаешь ты, сестренка? — хитро щурится Анфиса. — Знаешь, как переводится с итальянского «кальмия»?

Я мотаю головой.
Не знаю, да и мне все равно.

Я молю небо о нашем спасении.
И боюсь, что оно не слышит нас в этом страшном месте, где даже ангелы изуродованы.

— Никак, — хохочет Анфиса. — Кальмия — это растение, мало у нас известное, но идиоты принимают это название за итальянскую фамилию. Кальмии горды и прекрасны. Белые и нежно-розовые соцветия радуют глаз, но если бы у растений были сердца, то у кальмии было бы сердце убийцы. У лилии было бы сердце непорочной девы, а у розы — гордой красавицы. Все так символично, не находишь, сестренка? Почему ты так испуганно на меня смотришь? Не бойся, я всегда тебя любила. Я тебя не обижу. Или обижу... Но сразу же пожалею. Кстати, ты хочешь знать, как убивает кальмия? — спрашивает Анфиса, согнувшись и глядя в мое лицо. — Она ядовита. Вырабатывает андромедотоксин. Вызывает внезапную сердечную смерть. Кальмией твоего отца стал твой брат,
— она резко отходит от меня и смотрит на Виолетту, глаза которой горят так же ярко.

В ее душе — настоящая буря.
И мне кажется, как воет где-то вдалеке волк.

Анфиса неспешно обходит нас, встает за моей спиной и кладет руки на мои дрожащие плечи.
Я хочу сбросить их с себя, как сбрасывают мусор, но не могу.
И терплю.

— Ты меня приятно удивила, моя нежная Лилия. Ты действительно непорочная. По крайней мере, была, пока эта псина не тронула тебя, за что тоже поплатится. — Анфиса шепчет мне прямо на ухо, обжигая дыханием кожу. — Конечно же, ты не убивала своих родителей, как думает моя крошка Роза. Конечно же, нет. Разве бы ты смогла? Мне пришлось обмануть мою ласковую сестренку, чтобы она не обижалась. Ведь она очень любила своих родителей. И тебя. Легче управлять теми, кто ненавидит, а не теми, кто хранит в своем сердце искру любви. Твоя подружка это знает, Лиля. Она приручала тебя к себе постепенно, умело используя ненависть и любовь. Я сама научила ее этому.

Мне противно, но я молчу, считая пульс, — он будто бьется прямо в горле.

— Ты хочешь услышать, что было дальше? — спрашивает меня Анфиса. — Кто убил твоих родителей?
— Да. — Мой голос похож на писк загнанной мыши.
— Громче, сестра.
— Да, хочу.
— Но я должна знать, что ты любишь меня, иначе какой смысл делиться с тобой секретами?

Я до крови кусаю губу.

— Скажи, — требует Анфиса.
— Я... я люблю тебя, — шепчу я.

Это ведь просто слова, правда?
Слова ничего не значат.

— Я люблю тебя, Анфиса, — поправляет она меня.
— Я люблю... тебя... Ан-анфиса, — с трудом выдавливаю я.
— Сильно?
— Д-да.
— Как это мило. Что ж, продолжим.

И она, заплетая мне волосы в косу, рассказывает дальше.