поклонница | виолетта малышенко

Когда мы возвращаемся, кажется, что Москва утопает в дождях, как в слезах. Пасмурно, всюду лужи, небо серое, словно измятая вата.

Однако, несмотря на непогоду, у меня хорошее настроение.
Эти выходные были волшебными.

Единственное, что меня огорчает, так это то, что мы не сняли северное сияние на камеру — завороженные небесным представлением, просто забыли об этом.
Однако Виолетта утешает меня, говорит, что мы еще вернемся за ним.
И я ей снова верю.

Мне кажется, что после поездки мы стали ближе — между нами протянулась особая нить, соединившая наши души. А еще мы обе пропахли морем и солью.

Я рассказываю маме о нашей поездке, а она улыбается и говорит, что Виолетта хорошая. Почему-то она уверена, что у нас все получится. Откуда у мамы эта уверенность, я не знаю, но внутренне с ней согласна.

Она моя.
И я никому не собираюсь ее отдавать.
Я влюбилась не только в нее, но и в краски — заново.

Единственное, что меня гложет — Анфиса, и я набираюсь сил, чтобы обо всем рассказать Виолетте.
Она должна меня понять.
Должна принять меня такой, какая я есть, со всем моим грузом прошлого, в котором из-за меня лишился жизни человек.

В понедельник в университете я рассказываю о поездке Алисе, которая, как обычно, хочет знать абсолютно все.

— А я ведь говорила, что не нужно ее бросать! — ликующе восклицает она. — Нужно лишь немного потерпеть! Говорила же? Говорила!

Я улыбаюсь.
Мне все еще кажется, что я там, на самом краю мира, у северного моря.

— У вас что-нибудь было? — с заговорщическим видом спрашивает Алиса.
Я поднимаю на нее затуманенный взгляд.
— Что? — непонимающе спрашиваю я, погруженная в воспоминания о море.
— Боже, Ланская, ты такой ребенок, — умиляется подруга и треплет меня за щеки. — Вы спали?
— Если только в одной кровати, — искренне смеюсь я.
— И она ничего не сделала? — широко распахивает синие глаза Алиса.
— Накрыла одеялом и обняла. — Мне становится еще смешнее.
— И все?!
— И все.
— Может, с ней что-то не так? Она к тебе даже не приставала?

Я вспоминаю самолет и закусываю губу. Алиса сразу смекает, в чем дело, и требует подробностей.
И я рассказываю.

— Все-таки она крутая, твоя Виолетта, — заключает она в итоге, выслушав меня. — Не тащит тебя сразу в постель. Заботливая. Нежная. А то, что она немножко психопатка, добавляет изюминки ее образу, да?

Мне остается только пожать плечами. Но я согласна с Алисой.
Виолетта Малашенко — самая невероятная девушка, которую я встречала.

Несколько дней мы снова не видимся, но на этот раз Виолетта постоянно звонит мне. И все идет хорошо.

Правда, однажды мне кажется, что в метро я вижу Анфису, однако, возможно, это просто иллюзия.
То, на что однажды она меня толкнула, до сих пор терзает мое сердце.

Убийца.

* * *

В мастерской художницы светло и прохладно. Пахнет масляными красками и растворителем.
А еще цветами.

Сегодня их здесь целое море: розы, орхидеи, пионы, подсолнухи, ромашки, тюльпаны, ирисы...
Они устилают паркет разноцветным ковром, и на этом ковре изящно сидит полуобнаженная девушка с цепями на тонких светлых руках. Ее распущенные волосы прикрывают маленькую высокую грудь.
Она позирует.

— Мне надоело, — капризно говорит девушка. — Сколько еще?
— Ты моя муза, мой глоток вдохновения, Роза, — отвечает Анфиса, стоящая у холста с самым одухотворенным выражением лица. На ней темно-синий фартук, на который попадает краска. — Ты должна позировать мне всегда.
— Я устала, Анфис. Затекли ноги. К тому же мне пора, — продолжает она, но не двигается.

Художница откладывает кисть и идет к своей музе. Садится рядом на цветы, согнув ноги в коленях.
Внимательно на нее смотрит.
Она все так же не двигается — Анфиса ведь не давала на это разрешения.

— Роза, когда ты стала спорить со мной? — устало спрашивает Анфиса.
— Прости, — опускает она ореховые глаза.
Она вздыхает:
— Я не злюсь, любовь моя. Я просто хочу, чтобы ты была послушной. Когда ты начинаешь спорить, это расстраивает меня.
— Я больше не буду, — обещает Роза.
— Можешь сесть так, как удобно, — наконец разрешает художница.

Девушка меняет свое положение и разминает затекшие ноги, которые нестерпимо колет иглами.

— Когда все это закончится? — вдруг спрашивает она. — Я хочу мести. Я хочу, чтобы они обе страдали. А они наслаждаются друг другом. Это так раздражает.
— Скоро, моя дорогая, скоро, не переживай, — обещает Анфиса, играя с прядкой ее карамельно-русых волос.
— Может быть, мне занять ее место? — шепчет Роза. — Может быть, мне стать ею и разрушить всю ее жизнь?
— Немного терпения, любовь моя. Я обещала, что ты насладишься их падением, — обещает Анфиса. — Я твоя старшая сестра. Ты же веришь мне? Веришь своей сестре?
— Верю, — соглашается она.
— Я всегда тебя защищала. Всегда была рядом. И я с тобой до сих пор. Кроме меня, у тебя никого нет, — тихо говорит Анфиса. — Она лишила нас обеих всего. И мы вместе ее накажем. И Малышенко тоже. Ведь она помогала ей.
— Да, — выдыхает Роза, преданно глядя на Анфису.

Улыбаясь, художница ставит телефон на штатив. Запускает пальцы одной руки в ее волосы, другой берет Розу за подбородок и неспешно, с наслаждением, звонко целует, снимая на камеру.

— Скажи мне, родная, — шепчет она в ее полные губы.
— Я люблю тебя.
— Еще раз.
— Я люблю тебя.
— Громче!
— Я люблю тебя, Анфиса!

Они продолжают разговор, снимают что-то еще, смеются.

— Я хочу, чтобы сегодня ты кричала, — шепчет художница и опрокидывает Розу на цветочный ковер спиной.

Анфиса обожает цветы.

— Когда собирается «Легион»? Виолетта ведь должна сделать выбор... — выдыхает Роза, оторвавшись от ее губ.
— Для нее у меня припасена другая игра, просто она об этом еще не знает, — смеется Анфиса и смотрит на картины ангелов, что висят на стене.

Их глаза перечеркнуты угольными крестами.
Эти твари не смеют за ней следить.
Как и спящие вечным сном девушки на портретах, каждую из которых она убила.

* * *

В пятницу Виолетта приглашает меня к себе, чтобы о чем-то серьезно поговорить, но я воспринимаю это как приглашение на свидание, поэтому собираюсь тщательно.

Мама посмеивается надо мной, когда я бегаю по квартире с воплями, что мне нечего надеть, а потом смываю макияж, чтобы сделать новый.

Сегодня я хочу быть яркой.
Тональный крем, пудра, тушь — всего по чуть-чуть. Стрелки — как крылья ласточки. И кроваво-алая матовая помада. Естественность и дерзость — мне нравится это сочетание.

Я смотрю на себя в зеркало и впервые понимаю, какая я красивая.
Раньше мне много всего не нравилось, я все время выискивала недостатки, находила и переживала, а теперь я нравлюсь себе такой, какая я есть.
Это благодаря Виолетте.
Любовь действительно меняет.

Я надеваю платье, которое она мне купила, — оно самое откровенное из всех, что у меня есть, — и подаренное ею же пальто.
И с нетерпением жду ее.

Виолетта привозит меня не в загородный дом, где жила ее семья, а в квартиру, в которой, по ее словам, долго не была.
Это клубный дом в Хамовниках, спроектированный по индивидуальному проекту. Несколько этажей минималистичной изысканной роскоши, в которой живут около полутора десятков семей.

Ее квартира имеет два уровня и больше похожа на жилище скандинавского бога — много белого, света, дерева. Графические орнаменты, лаконичная мебель, черный цвет для контраста, выверенная по миллиметру гармония.

Мне кажется, что в этой шикарной квартире не хватает зелени, и я хочу подарить Виолетте цветы.
Не кустовые, а те, что в горшках. Они наполнят эти стены уютом, которого тут так недостает.

— Здесь очень красиво, — осматриваясь, говорю я.

Квартира просто огромна и кажется пугающе тихой.
Такую квартиру должны наполнять голоса людей — это оживит стены.

— Возможно. Редко здесь бываю, — отвечает Виолетта, разглядывая мои алые губы.
— А почему?
— Езжу домой, переживаю из-за матери, — признается она. — Конечно, с ней армия сиделок, но вечером часто становится неспокойно. Да и она без меня скучает, хотя обычно называет Андреем.
— Тебе тяжело, волчонок, — вздыхаю я, кладя руку ей на предплечье: сквозь светлую рубашку я ощущаю тепло ее тела.

Это тепло манит меня, и сегодня я готова получить его.

— Нет, мне не тяжело, — отвечает Виолетта. — Просто я должна все держать под контролем. Когда понимаю, что не могу этого сделать, срываюсь.
— Но ты не можешь держать под контролем все, — качаю я головой.
— Должна. Это называется «ответственность», принцесса.
— Нет, это называется «тотальный контроль», — качаю я головой. — Защитный психический механизм.
Тебе кажется, будто ты должна и можешь контролировать все и всех. Но как только что-то случается, ты начинаешь винить себя. За то, что не предугадала, за то, что не проследила, за то, что не смогла предотвратить. Я ведь права?

Виолетта дергает плечом. Ей не хочется признавать мою правоту.

— Остановись, волчонок. Не нужно этого делать, — мягко прошу я и, став на носочки, целую ее, оставляя на губах влажный алый след помады.

Мое сердце сегодня бьется чаще обычного. Сегодня я на пределе.

— Принцесса, — шепчет Виолетта и большим пальцем растирает алую помаду от уголка моих губ к щеке. Ведет вниз: к самой шее, к декольте платья, украшенного полупрозрачным кружевом.

Следы помады похожи на царапины, и нас обеих это заводит.

Обеими руками Виолетта берет меня за лицо и грубо целует, а когда отстраняется, я вижу, что помадой испачканы и ее губы.
Кажется, будто они в крови.
Странно, но мне это нравится.

Внутри что-то срывается — то, что сдерживало мои запреты, мою страсть, моих демонов, и я впиваюсь в ее губы жадным поцелуем.
Под кожей сгорают цветы.
От каждого ее прикосновения я чувствую, как начинают кипеть волны в моих запястьях.
Пульс зашкаливает, дыхание сбивается, и я теряю над собой контроль.

Поцелуй со вкусом помады, поцелуй со вкусом борьбы — ничего общего с той невинной романтикой, о которой я грезила раньше. Поцелуй-начало.

Мои руки скользят по ее спине и плечам, оказываются на груди.
Не знаю зачем, словно следуя приказам собственного сердца, я начинаю расстегивать ее рубашку — пуговица за пуговицей.

— Ангелина, я хотела поговорить с тобой, — неуверенно говорит Виолетта.
— Потом поговорим, — отвечаю я, сбрасывая ее рубашку на паркет.

Мои пальцы касаются ее шрамов, гладят их, изучают тело.
Губы пробуют ее кожу на вкус.
Зубы оставляют отметины на крепких плечах.
Мне нравится чередовать ласку и легкую боль.

Я хочу изучить ее, ломать на части, рвать, терзать, собирать воедино, лечить собой и снова ломать.
Не знаю, откуда это во мне, но знаю, что мы обе без ума от этого.
Мы хотим обладать друг другом.

— А я в тебе ошибалась, — хрипло смеется Виолетта, запуская пальцы в мои распущенные волосы. — Думала, ты невинный пугливый ангел, а ты страстная девочка.
— Тебе это нравится? — спрашиваю я.
— А тебе? — шепчет она, берет меня за подбородок и кусает мою нижнюю губу так, что я вскрикиваю, и тотчас нежно зализывает укус.

Целуя с напором, Виолетта неспешно ведет меня к белоснежной стене — я понимаю это только тогда, когда касаюсь ее спиной, — и рвет нежные кружева на декольте платья, покрывая кожу поцелуями, не задумываясь ни о цене платья, ни о том, как я поеду домой.
Мнет грудь, оставляет следы от пальцев на бедрах, целует, целует, целует, неистово и бесконечно прекрасно.

Это просто безумие, но я влюблена в нее, я и сама безумна.

Виолетта увлекает меня на второй уровень, в большую комнату с огромным окном, из которого льется закатный золотой свет.
Она кидает меня спиной на мягкую кровать с черными простынями. И стоит напротив, откровенно рассматривая, и я вижу, как тяжело вздымается ее грудь.

Она красивая и сильная.
Со шрамами на животе и груди.
С россыпью родинок.
Не такая, как все эти полуобнаженные, загорелые и натертые маслом девушки на фотографиях в социальной сети, пришедшие на фотосессию после восковой эпиляции и маникюра, а настоящая.
Живая. Прекрасная.
Со своими недостатками, которые кажутся мне достоинствами.

— Иди ко мне, — тихо говорю я.

Атлас черных простыней слишком холоден, мне нужно ее тепло, чтобы согреться.

Виолетта садится на кровать, не сводя с меня немигающих волчьих глаз.

Я знаю, что мне не убежать — я стала ее добычей.
Но я и не собираюсь этого делать: знаю, что смогу ее приручить.

Ее ладонь ложится на мою ногу, неспешно гладит — Виолетта словно дает мне передышку.
Последнюю возможность уйти.

Цветы под кожей горят все так же жарко.
И я сгораю вместе с ними дотла.

Садясь, я тянусь к ней за новым поцелуем, понимая, что больше не в силах ждать, и получаю то, что хотела, — ее губы и руки.
Ее нежность и ее страсть.
Ее желание и ее боль.

Только мне хочется большего — ее душу.

На мои ключицы и грудь падает закатный свет, и Виолетта будто хочет выпить его с меня — покрывает жадными поцелуями, оставляя влажные следы.
Губами ловит тихие стоны.
Разрешает царапать себе спину.

Свет становится ярче, перемещается ниже, падает на живот, и Виолетта послушно следует за лучами заходящего солнца, заставляя меня выгибать спину.

В какой-то момент я понимаю, что мы перешли границу даже пугаюсь, но тотчас понимаю, что в моих мыслях есть только она.

В какой-то момент Виолетта снова опрокидывает меня на спину, а сама расстегивает ремень. Им она обвязывает мои запястья и фиксирует у спинки кровати.
Обездвиживает меня.
Хочет полностью контролировать.
Я не сопротивляюсь. Разрешаю ей делать с собой все, что она хочет.

— Что, — смеюсь я, — сможешь меня удивить, волчонок?
— Смогу, принцесса, — шепчет она мне на ухо и поднимается. — Подожди.
— Не уходи надолго, — говорю я ей вслед.

Виолетта исполняет обещание.
Удивляет.

В комнате появляются горящие парафиновые свечи. Воздух пропитывается теплым пьянящим ароматом пудры и табака. И мне кажется, что становится еще жарче.

Я с интересом наблюдаю за ней.
Виолетта берет алую свечу в руку, поднимает ее и медленно вращает, позволяя ей таять. Горячие капли попадают на ее пальцы, но ей будто все равно.
Однако когда первая капля падает мне на предплечье, я вздрагиваю всем телом. Воск обжигает кожу, но боль тотчас проходит — ее сменяют откровенные ласки.

Ее тьма знает толк в этих играх.
Моя — принимает их.

Виолетта играет со мной, чередуя хрупкую, колкую нежность и звонкую боль.
Она оставляет дорожку из воска на моем животе, с высоты капает на шею и грудь. Аккуратно, не отрывая от меня взгляда и наслаждаясь моей реакцией.
Парафиновые капли похожи на капли крови, расцветающие на моей бледной коже.

В какой-то момент, понимая, что перестаралась, Виолетта убирает с живота ставший теплым воск и прикладывает подтаявший лед.

— Больно? — тихо спрашивает она.

Я мотаю головой.
Пусть будет еще больнее, если нужно.
Пусть будет еще нежнее.
Боль, нежность, боль, нежность, боль — все это перемешивается во мне, сплетается тонкими звездными нитями с любовью и желанием быть вместе.

Жар свечи, холод льда, снова обжигающий жар, опять холод — все это в руках Виолетты становится опасной игрушкой.
Любимой игрушкой.
Сквозь мои раны прорастают все те цветы, что она мне дарила.

— Убери ремень, — почти рычу я.

Мне хочется снова касаться ее, чувствовать, как перекатываются под кожей мышцы.

И Виолетта нехотя подчиняется мне.
Она плотно прижимает меня спиной к кровати, и мне нравится чувствовать тяжесть ее тела.
Я обнимаю ее, закидываю на ее спину ноги, не могу оторваться от ее губ.

Я — ее. А она — моя.
Отныне это закон.

Она не спрашивает, хочу ли я этого, не обещает быть самой нежной, не клянется в вечной любви.
Она просто делает меня своей — на черных атласных простынях, в полутемной комнате со свечами, в доме с белыми стенами, пропахшем пудрой и табаком.

Исходящий изнутри жар сжигает меня, а я не хочу гореть одна — только вместе с ней.
Наши вены сплетены воедино.
В запястьях в едином ритме звенит стеклянный морской прибой.
Легкая боль окончательно сводит меня с ума.
Звездный шрам на моем сердце вспыхивает в последний раз и заживает.

Если это не любовь, то что же?

Я хочу быть главной в этой игре и заставляю Виолетту саму опуститься спиной на простыни, теперь теплые от наших горячих тел.
Она лишь тихо смеется — ей нравится борьба, нравится то, как я стараюсь победить ее, уложить на обе лопатки.

Когда я все же оказываюсь сверху, упираясь коленями в кровать, и склоняюсь к ней, улыбка пропадает с ее лица. Но она ведь хотела сильную.

— Сумасшедшая, — шепчет Виолетта и за талию притягивает меня к себе.

Кончики моих волос щекочут ее плечи. Губы касаются губ, но не для поцелуя — мы ловим дыхание друг друга, будто хотим его выпить.

Моя акварельная нежность граничит с щемящей болью, а боль — с желанием завладеть человеком до самой последней капли крови, до самого последнего вздоха.
Я хочу быть единственной, кто может дарить ей любовь, и я хочу быть последней, кто может плавить ее душу ненавистью.
Мне нужен полный контроль над ней.

Она на грани.
Я позволяю ей наслаждаться мной и по ее дыханию, взгляду, движениям понимаю, что моя власть над ее душой и телом лишь крепнет.
Так же, как и ее власть надо мной.

Когда Виолетта произносит мое имя, я понимаю, что снова вижу не только ее тьму, но и свет — тот самый, который я так стремилась познать в ней.

За окном темный вечер, но мне кажется, что из нее льется солнце, ласкает мои плечи и спину, путается в растрепанных волосах, проникает под кожу.

— Мой ангел, — шепчет Виолетта в исступлении и переворачивает меня на спину: она снова главная, но я не против.

Я чувствую, как напрягаются ее мышцы, и крепче обнимаю ее, а в голове разбиваются стеклянные водны и взрывается солнечный свет.

Нежность и боль — лучший дуэт.

...А потом мы долго лежим в кровати. Моя голова покоится на ее вытянутой руке, и я пытаюсь уловить отзвук биения ее сердца. Нам хорошо вдвоем.

Я прислушиваюсь к новым ощущениям и в теле, и в сердце и прихожу к выводу, что я счастлива.
Именно в эту минуту, в этот момент.

Свет меркнет, и наступает тьма.
Мы молча разглядываем потолок.

Я ужасно хочу спать.
Не думала, что от любви можно так устать. И дело не в том, что приятно ноют мышцы, а во внутренней усталости.

Аромат пудры и табака смешивается с запахом северного моря и озона.

— Все в порядке, принцесса? — спрашивает Виолетта.
— А что может быть не в порядке? — поворачиваюсь к ней я.
— Не думала, что ты захочешь, — вдруг признается она.
— Я тоже, — отвечаю я с усмешкой. — Только ненормальная будет соглашаться заняться любовью с той, которая запугивала ее несколько недель.
— Я не запугивала тебя. Я думала, что тебе это понравится, — вдруг выдает Виолетта.

Я приподнимаю голову.

— Понравится? — В моем сонном голосе искреннее удивление. — С чего ты решила, что мне может понравиться чье-то преследование?
— Вообще-то я позвала тебя к себе, чтобы поговорить об этом, — хмуро отвечает Виолетта.
— Я думала, ты позвала меня к себе не для этого, — лукаво говорю я и сладко зеваю.

Она тихо и как-то нервно смеется.

— Нет, принцесса, я просто решила показать, что доверяю тебе и что ты стала мне близким человеком, поэтому позвала к себе. В моем доме не бывает чужих. Даже если в этом доме я сама редко бываю.
— Ты такой сложная, — снова зеваю я. — Тебе повезло, что я люблю ребусы и загадки.
— Мы должны поговорить, — просит она.
— Может, отложим это до завтра? — спрашиваю я. — Мне ужасно хочется спать...
— Ангелина.
— Ну пожалуйста... Все завтра. Я засыпаю.
— Хорошо, — нехотя соглашается Виолетта.

Это последнее слово, которое я слышу во тьме и засыпаю, зная, что плохих снов рядом с ней не будет.

Но мне кажется, что не проходит и десяти минут, как Виолетта будит меня.

— Ангелина, — говорит она. — Ангелина, просыпайся.

Я разлепляю глаза.
В комнате уже светло — наступило раннее утро.

— Что такое? — спрашиваю я.
Виолетта полностью одета, и лицо ее кажется серьезным.
— Мне нужно уехать. Срочно.
— Что-то случилось? — резко сажусь я, так что в глазах темнеет.
— С матерью что-то случилось. Ее повезли в больницу. Я тоже должна поехать.
— Я с тобой, хочешь? — тотчас просыпаюсь я.
Виолетта качает головой:
— Нет, я одна. Оставайся здесь. В любой момент можешь вызвать Костю, он отвезет тебя. Все, что есть в доме, в твоем распоряжении, поняла?

Виолетта целует меня в лоб и уходит. Я остаюсь одна.
Сначала я думаю встать и уехать домой, однако меня снова вырубает — сон подкрадывается незаметно, как убийца со спины.

Я не замечаю, как засыпаю.

Я снова маленькая.
Маленькая и плачущая.
В длинной белой ночной рубашке сижу в углу своей комнаты, около коробки с игрушками, прижавшись спиной к стене и обхватив руками колени.

Мне страшно как никогда.
По лицу льются слезы, в груди гулко стучит маленькое сердечко.
Мне тяжело дышать; дыма, разъедающего глаза, становится все больше. Я кашляю и сильнее вжимаюсь в стену.

Монстр выбралась из моей комнаты и подожгла наш дом.
Я хотела убежать, как только почувствовала запах дыма, но моя дверь оказалась заперта.
Я звала маму и папу, но они не приходили.

Я звала всех.
Но никто не откликался.
Даже монстр.

Я знаю, что за запертой дверью — огонь, но я думаю, что он не сможет поджечь дверь. Я маленькая и глупая. Но хоть мне всего лишь семь лет, я очень хочу жить.

Я прижимаюсь к стене сильнее, надеясь, что это меня спасет.
И громко кричу.

Дым заволакивает всю комнату, и мне становится хуже и хуже.
Мысли пугаются, кашель выбивает из груди легкие. Я задыхаюсь.

Когда я почти теряю сознание, раздается звук разбившегося стекла. Он так громок, что я на мгновение выныриваю из поглотившей меня тьмы и вижу, как из разбитого окна в комнате появляется темная фигура, прижимающая к лицу какую-то тряпку.

— Эй, ты тут? — спрашивают меня.

Мне кажется, что это монстр, поэтому я жмурюсь.
Не хочу, чтобы монстр нашла меня.

— Ты где? — кричит моя гостья сдавленно. — Эй! Я тебя нашла!

Это не монстр, это девочка из соседнего дома, которая ударила сестру.

Она берет меня на руки, накидывает мокрую тряпку на лицо и неловко несет к окну.
Буквально выкидывает меня на землю, падает рядом, кашляет. Встает кое-как и тащит меня прочь от горящего дома, второй этаж которого объят пламенем.

Из моего разбитого окна валит дым, в свете фонарей кажущийся черным. Перед глазами все плывет, тьма засасывает меня в себя.

— Лиля, Лиля, не спи! — наперебой кричат два детских знакомых голоса. — Лиля! Открой глаза!

Но я теряю сознание.

Когда я снова прихожу в себя, то вижу врачей — они приехали на машине скорой помощи. Все вокруг озаряет ее проблесковый маячок.

— Что с девочкой? — спрашивает чей-то взрослый взволнованный голос.
— Все в порядке, — говорит один из врачей, осматривающих меня. — Не пострадала малышка. Вовремя вытащили. Говорите, ваша дочка ее спасла?
— Да, Виолетта моя, — дрожащим голосом отвечает женщина.
— Героиня.

Я вижу в стороне девочку — высокую и темноволосую. Рядом с ней ее младший брат, с которым мы так подружились в последнее время.
Они испуганно таращатся на меня.

Сознание вновь начинает уплывать.

— А что с родителями? — доносится до меня голос их матери. — Им можно помочь?
— А им уже ничем не поможешь, — с сожалением отвечает врач. — Дети сиротами остались.

Женщина зажимает руками рот, а я засыпаю...

...и просыпаюсь в слезах.

Мне так горько и больно, что я реву как ребенок. Навзрыд, громко, утирая слезы кулаками.

Не знаю, почему мне снятся все эти сны, почему меня преследует этот ужасный подкроватный монстр, почему мне так страшно.
Я просто плачу.
И демон плачет вместе со мной.

Я хочу обнять эту беззащитную маленькую девочку, прижать к себе, гладить по волосам.
Хочу успокоить ее и сказать, что все хорошо.
Я хочу ее защитить от всего на свете, но не могу.

Успокаиваюсь я с трудом, спустя почти час. Мое лицо заревано, глаза красные, губы опухшие. Пальцы дрожат, а виски пронзает тугая, пульсирующая нить боли.

Мне так больно, что я хочу лечь на кровать и навсегда закрыть глаза, чтобы забыть этот сон.
Но вместо этого я встаю и иду в душ. Там я убираю остатки засохшего воска с кожи, смываю запах Виолетты и прогоняю холодной водой страх.

Из ванной комнаты, которая размером с две моей, я выхожу, почти придя в себя. На мне белый халат — у Виолетты таких много. В нем мне тепло и уютно, правда я не знаю, как поеду домой — она ведь разорвала то платье с кружевами. Оно до сих пор лежит в гостиной на первом этаже. Я поднимаю его и выкидываю без сожалений, а после иду на кухню, чтобы сделать кофе.

По дороге я разглядываю интерьер — в этом белоснежном храме скандинавского бога безумно красиво, и эстет во мне просто ликует.

А еще я вижу фотографии в рамочках на стене и, остановившись, разглядываю их.
Это семья Виолетты. Отец, мама, брат, бабушка. Когда-то у них даже была собака — большая овчарка с умными глазами.

Отец — суровый черноволосый мужчина с ясными глазами и складками у губ, такие всегда добиваются поставленных целей.
Мама — симпатичная улыбчивая брюнетка с красивой фигурой, которой могут позавидовать и молодые девушки.
Андрей похож на мать. Он кажется воздушным и одновременно печальным.

У Виолетты была хорошая семья, от которой остались одни осколки, но я вдруг понимаю, что сделаю все, чтобы вновь окружить ее любовью и заботой.

Было бы здорово когда-нибудь жить вместе. Я бы завела собаку и кошку.
И мы были бы счастливы.
Я улыбаюсь своим мечтам и иду на кухню. Пусть они сбудутся.

Пока я колдую у внушительной кофемашины, в квартиру приходит миловидная женщина средних лет — домработница. Ее зовут София, и она приносит мне одежду — говорит, Виолетта Игоревна велела купить.
И начинает готовить мне завтрак.

— Не стоит! Я не голодная! — почти в ужасе прошу я Софию.

Мне неловко, что посторонняя женщина будет меня кормить.

— Нет-нет, что вы, — отвечает она. — Виолетта Игоревна сказала сделать завтрак. Не переживайте, я очень хорошо готовлю!
— Все в порядке. Я просто выпью кофе!
— Виолетта Игоревна будет ругаться, — вздыхает София, и мне приходится уступить. Не хочу быть виноватой.

После сытного и действительно вкусного завтрака мне звонит Константин и говорит, что заберет меня в любое удобное для меня время.
Я хотела ехать домой сама, но он настаивает на своем — разумеется, из-за Виолетты. И я соглашаюсь.

Надев привезенное Софией легкое и струящееся платье из тончайшего трикотажа с нежным цветочным узором, я иду в прихожую.

— Надеюсь, платье вам нравится, — говорит домработница с улыбкой. — Виолетта Игоревна сказала купить что-то легкое и воздушное.
— Очень нравится, — отвечаю я, еще раз убеждаясь, что Виолетта Игоревна сумасшедшая, но заботливая.

И, тепло попрощавшись, ухожу, размышляя, о чем же хотела поговорить со мной моя Виолетта.

Константин встречает меня у лифта и провожает к машине.

Я еду домой. Счастливая.