поклонница | виолетта малышенко

В субботу начинается новая глава из жизни современной Золушки.

Мы улетаем в Мурманск из Внукова на частном самолете. Для этого не нужно ни паспорта, ни билета, ни посадочного талона — мы проходим лишь контроль безопасности.
В зале ожидания тоже не сидим — нам быстро предоставляют трансфер до самолета.

Я думала, что самолет будет крошечным, но это не совсем так — да, он меньше, чем остальные лайнеры, но при этом кажется внушительной серебряной громадиной.
Огромной стальной птицей, которая поднимет нас в воздух. Я насчитываю семь иллюминаторов.

— Не бойся, — тихо говорит мне Виолетта. — Это безопасно.

Она берет меня за руку и ведет за собой по непривычно низкому трапу, и мы оказываемся внутри «Челленджера-605».
Салон кажется довольно просторным, как в бизнес-классе, комфортные кресла из белой кожи, двери и столики из темного дерева.
Стюардесса в форме приветливо улыбается нам и выдает планшеты и удобные защитные наушники
с оголовьем.

Мы с Виолеттой садимся рядом, держа бокалы с нашими напитками.
Почему-то я думаю, что взлет будет сложным, нас начнет трясти, и мне немного страшно, однако взлетаем мы на удивление быстро — так, что спины вжимаются в кресла.

Полет проходит замечательно.

Я любуюсь облаками из иллюминаторов, делаю фотографии — обязательно покажу маме и Алисе, — с любопытством изучаю салон.
Виолетта сидит с открытым ноутбуком — говорит, что ей нужно просмотреть какие-то важные документы, однако, когда я резко оборачиваюсь, ловлю на себе ее задумчивый взгляд.

Кажется, ее мысли далеки от работы, но о чем она думает, я не знаю.

— Что такое? — спрашиваю я.
— Ты красивая, — говорит она.

Виолетта часто повторяет мне этот комплимент, и каждый раз я немного смущаюсь.

— Ты тоже, — улыбаюсь я, думая, что она вернет мне улыбку, но ее лицо остается серьезным, а глаза кажутся все такими же стылыми.

Ей больно.
Я уверена, что ей больно — не телу, а душе. И она пытается скрыть это.

Неужели Виолетта до сих пор продолжает мучить ситуация с бизнесом? Видимо, да.
Она взяла на себя слишком много ответственности.

Люди, считающие, что могут контролировать все, испытывают чувство вины, когда что-то не получается.

Я подхожу к Виолетте — самолет совсем не трясет — и прижимаю ее голову к себе.

— Все хорошо, волчонок, — говорю я, запуская пальцы в ее волосы, — Все хорошо.
Она смотрит на меня не мигая:
— Нет, не хорошо, принцесса. Все очень скверно.
— Есть только две проблемы, из-за которых можно страдать: болезнь и смерть. Все остальное можно решить. И ты решишь, — уверенно говорю я, желая ее успокоить.
А Виолетта вдруг начинает смеяться.
— Ну чего ты? — ласково спрашиваю я, а вместо ответа она усаживает меня к себе на колени. Я обвиваю ее шею руками и смотрю в глаза. — Виолетт, если тебя что-то мучает, скажи мне, — снова прошу я.

Вместо этого она молча целует мое лицо — виски, скулы, щеки, линию подбородка, оставляет следы требовательных губ на шее, зная, что мне это безумно нравится, проводит ладонями по телу, заставляя меня злиться — одежда мешает почувствовать их сполна.

Наш поцелуй со сладким привкусом, и это опьяняет еще больше.

Виолетта окунает пальцы в рубиновую жидкость в своем бокале и обмазывает мои губы, а после слизывает.
Не понимая, что делаю, я отпиваю немного из бокала и тянусь к Виолетте — хочу передать вкус ей.
Напиток немного проливается, и рубиновая струйка течет по моему подбородку к шее, словно кровь.
Виолетта собирает ее губами и снова целует.

Мы обе не можем совладать друг с другом.
Притяжение слишком сильное.
Раны, нанесенные нежностью, слишком глубокие.
Я уязвима более, чем обычно, но я хочу, чтобы она ранила меня своей безумной любовью.

В какой-то момент ее ладонь оказывается под тонкой тканью блузки, лаская тело, а я направляю ее выше, к груди, сходя с ума от прикосновений, сначала почти невесомых, будто по обнаженной коже проводят пером, затем все более настойчивых, чуть болезненных, но мне это нравится.
Я хочу чувствовать, хочу выпить всю эту боль до дна.

Когда ее руки сменяются горячими губами, у меня начинает кружиться голова, и я крепче впиваюсь пальцами в ее плечи.
В моем обожженном сердце горит колдовской костер, а кровь в венах становится тягучей плавленой медью.

— Я хочу тебя, — жарко шепчет Виолетта, снова целуя мои губы и покусывая их, чередуя нежность и легкую боль.

Если бы она сказала, что я должна стать ее сейчас, я бы не раздумывала ни минуты, но она отстраняется — приходит стюардесса.
Стараясь дышать ровно, я спешно поправляю неприлично задравшуюся блузку, а она делает вид, будто ничего не заметила.
Наверное, экипаж был свидетелем куда более откровенных сцен.

Нам приносят обед.
Такое чувство, что мы в ресторане, — несколько вкусных блюд и десерт. Придя в себя, мы сидим бок о бок, едим и смотрим то друг на друга, то в иллюминатор, на небесное море. Небо чистого бирюзового оттенка — будто натянутый атлас с тонким белым узором облаков, прорисованных самой тонкой кистью из колонк.

Наверное, это счастливая сказка.
И я, наверное, самая счастливая Золушка в мире.

Единственное, что меня настораживает, — запорошенный глубокой тоской и в то же время холодный взгляд Виолетты.

— Покажи фотографии! — просит она, и я протягиваю ей свой телефон. — Даже пароля нет, — качает головой Виолетта. — Принцесса, ты беспечная.
— А что мне прятать? — пожимаю я плечами.
Она заходит в галерею и смотрит фото.
— Не поняла. — На ее лице появляется усмешка. — А где твои особые фото?
— Что значит особые? — хмурюсь я.
— Ну, например, без одежды. У всех моих подружек были подобные.
— Прости, не успела их сделать, но в следующий раз специально для тебя постараюсь, — ядовито отвечаю я.

Иногда меня изводит ревность, хотя я стараюсь не показывать этого.

— А что, Ярослава не просила? — продолжает Виолетта, которая наслаждается моей злостью.
— Представь себе, нет. Не все же такие, как ты.
— Такие же прекрасные. Что за картина? — уже другим тоном спрашивает она, наткнувшись в галерее на одну из моих любимых работ Эндрю Уайета.
— «Мир Кристины». Чудесная, правда? — спрашиваю я.

На поле сидит девушка и смотрит на свой дом.

— Что в ней чудесного? — недоумевает Виолетта. — Просто девушка. Просто сидит. Просто смотрит на дом.
— Ты не права. Приглядись. Это не просто пастораль.

Виолетта всматривается в картину, хмурится, пытается понять.

— Художник изобразил свою соседку, которая страдала от серьезного заболевания и не могла ходить, только ползать. Однако при этом она обладала такой силой духа, что не хотела, чтобы за ней ухаживали, и передвигалась сама. Кристина не просто сидит, разглядывая пейзаж, ей предстоит на руках проползти все это поле до своего дома. Приглядись к ее рукам, к ее волосам, к ее позе. Она напряжена, но не собирается сдаваться. Сначала я долго не понимала смысла этой картины, а когда до меня дошло, заплакала. Мир не такой, каким он может казаться на первый взгляд, — говорю я, чувствуя, как щиплет глаза.
— Почему ты плачешь? — спрашивает Виолетта с удивлением.
— Я не плачу.
— Я вижу слезы.
— Я... Просто картина прекрасна. Когда я думаю о ней, на глаза наворачиваются слезы. Слезы — это не всегда плакать.
— Дурочка, — неожиданно мягко говорит Виолетта и гладит меня по волосам. — Раз эта Кристина была такой сильной, радуйся за нее, а не плачь.
Я прячу лицо.

Посадка не такая мягкая, как обычно, — нас немножко трясет, но пилоты сажают самолет уверенно.
Забывшись, я аплодирую им, как делала раньше, но Виолетта так странно на меня смотрит, что я опускаю руки.
Мне не хочется казаться в ее глазах восторженной дурочкой.

Стюардесса тепло с нами прощается.

— Вы очень красивая пара, — с улыбкой говорит она нам. — Надеюсь, вы пронесете свою любовь и нежность через много-много лет.

Я благодарю ее искренне, от всего сердца, а Виолетта смотрит так, будто она обозвала ее, и стюардесса моментально меняется в лице.

— О, простите, наверное, что-то не то сказала, — спешно добавляет она.
— Все хорошо, — отвечаю я. — Спасибо еще раз большое! Это был потрясающий полет!

Покинув аэропорт, мы садимся в большой внедорожник, который уже ждет нас. Улыбчивый водитель ставит сумки в багажник, и мы едем.

Виолетта снова смотрит в свой телефон, а я верчу головой в разные стороны.
Мне все интересно.

Аэропорт находится километрах в двадцати от города, но мы едем не в Мурманск, а к побережью Баренцева моря. Водитель говорит, что проехать нужно около ста тридцати километров.

Отчего-то я думала, что всюду нас будет ждать снег — все-таки мы на Кольском полуострове, за полярным кругом, однако снега нет, зато холоднее градусов на десять, чем в Москве.

Из окна я любуюсь осенними заполярными красками.

Я снова ошиблась — думала, что осень здесь будет бесцветной и однообразной, наполненной холодными красками, но это не так. Северная осень — яркая, акварельная, чуть подернутая легкой полупрозрачной дымкой, что придает ей меланхолии, а все ее краски теплые: желтые, оранжевые, красные.
Даже безоблачное небо мягкого голубого цвета.
Всюду солки, камни, а еще ручьи, заводи и мелкие озера, и вода в них такого же цвета, как и небо.

Северная осень завораживает меня. Москва мокнет под дождем, зарядившим с ночи, а здесь сухо, хоть и холодно.
Северная осень дышит солоноватым ветром.

— Можно остановиться? — говорю я.
— Зачем? — не поднимая головы, спрашивает Виолетта, задумчиво касаясь тонкого шрама на подбородке.

Я давно заметила за ней такую привычку. А иногда она играет зажигалкой, когда думает о чем-то.

— Хочу сделать фото. Можно?
— Притормози, — велит она водителю.

Я выхожу из машины и делаю снимки, надеясь, что смогу передать осенние краски с помощью акварели.
Я должна рисовать — с появлением в моей жизни Виолетты я понимаю это все лучше и лучше.

— Сфотографируйте нас, — прошу я водителя, отдаю ему телефон и беру за руку Виолетту, которая жутко недовольна.
— Я не хочу, — говорит она.
— Пожалуйста, — прошу я. — Ну давай же. Смотри, как здесь красиво!

Она нехотя соглашается, встает рядом со мной, но не обнимает, и тогда я сама обнимаю ее и кладу голову на плечо.

— Пусть это будет первой из наших общих счастливых фотографий, — улыбаюсь я, пока водитель делает снимки.
— Дурочка, — слышу я ее тихий голос и висну на ее шее: внезапно для самой себя. Настроение очень игривое, и я безумно хочу романтики.
— Покружите ее, классные кадры будут, — советует водитель, но Виолетта не делает этого, а просто ставит меня на землю.
— В машину, — коротко приказывает она.

Мы снова трогаемся в путь.
Асфальтированная дорога кончается, и мы едем по грунтовой. И после поворота видим странного человека — водитель, смеясь, говорит, что это пугало, которое принарядили путешественники.
Меня это пугает, Виолетту веселит.

Чем дальше мы едем, тем суровее, величественнее становятся пейзажи. Кустарников нет — один лишь мох и камни, но до чего же вокруг красиво! И чувствуется близость моря.
Когда я вижу полоску воды вдалеке, внутри меня звенят хрустальные колокольчики.
Это просто чудо какое-то.

И я не понимаю, почему Виолетта становится все холоднее и отстраненнее.

— Что с тобой? — спрашиваю я.
Она будто чужая.
— Болит голова, — говорит она, пронзая меня взглядом.

Я тянусь к ней за поцелуем, но она мне не отвечает, лишь касается губами щеки, и все.

Мы останавливаемся на базе отдыха вдали от поселка. Гостеприимные хозяева заселяют нас в отдельный домик.
Кажется, они понимают, кто такая Виолетта, и стараются ей угодить.

Воздух здесь кристально чистый, соленый, и я вдыхаю ее полной грудью.

Дом не слишком большой, но уютный, с камином и панорамным окном, из которого открывается шикарный вид на залив.
Я стою напротив и наблюдаю за неспешными тяжелыми волнами, которые плавно накатывают на песок. Вода темнее неба и даже на расстоянии кажется ледяной.

Мы встретились.
Я и северное море.
Я хочу впустить в сердце его холод.
Я влюблена в него.

Виолетта подходит ко мне со спины, как всегда неслышно, и обнимает за талию, кладя на плечо голову.

— Красиво? — спрашивает она.
— Красиво, — отвечаю я, глядя на воду. — Мы точно не в другой стране?
Она хрипло смеется.
— Даже если мы не увидим северное сияние, то сюда стоило приехать ради моря, — говорю я.
— Стоило, — эхом откликается она.

Это море слишком прекрасно.
Как и та, кого я люблю.

«Убегай!» — слышу я слабый голос демона и прогоняю его.

Мы садимся в машину и осматриваем местные достопримечательности: кладбище мертвых кораблей, заброшенный дом на краю моря, в котором вполне может жить монстр, гранитные скалы на побережье, далекий маяк, заваленный огромными круглыми камнями пляж, водопад...
Солнце светит приветливо и мирно, и море играет теплыми синими красками.

Мы обе по большей части молчим.
Виолетта погружена в свои мысли, а я думаю о ней, хотя время от времени восклицаю что-то, наслаждаясь видами.

На охоту за северным сиянием Виолетта решает отправиться куда-нибудь подальше от людей, я не спорю — верю ей.

Около половины девятого вечера мы стоим на обветренном скалистом берегу.
Ужасно холодно — мне кажется, что я все-таки оделась не по погоде, но я не подаю виду, что замерзла, наслаждаюсь воздухом, шумом волн и теплом Виолетты, которая, обняв меня, неподвижно стоит и смотрит куда-то вдаль, словно пытается увидеть за горизонтом Арктику.

Слышен приглушенный гул — так звучит северное море.

Я чувствую простор и свободу, но в то же время мне кажется, будто меня загнали в клетку.
Волны внизу кажутся зловещими — ветер разогнал облака, но море неспокойно.

Я вспоминаю картину, которую писала: влюбленная пара на скале, в подножие которой вгрызаются волны. Все кажется ужасно странным.

— Думаешь, сегодня будет северное сияние? — спрашиваю я.
— Не знаю, принцесса. Может быть, — отвечает она чужим голосом.
— Тогда будем ждать.
— Всю ночь?
— Как ты захочешь.

На море появляется светящийся во мраке корабль, и я всматриваюсь в него, пытаясь запомнить, чтобы изобразить на холсте.

Виолетта отпускает меня и отходит.
Она стоит у меня за спиной, прожигая взглядом дыру между лопатками. Толкнет — и я упаду вниз.

Не знаю, откуда в моей голове эта мысль — возможно, это голос моего демона.

Морской гул становится сильнее. Ветер крепчает.
Сердце отчаянно бьется.

Наваждение это или интуиция — я не знаю, но мне кажется, что за моей беззащитной спиной Виолетта поднял руку. Мне кажется, что на меня смотрит волк, а не человек.

На мгновение меня накрывает колкий противный страх: а что, если...
Что, если Виолетта захочет со мной что-то сделать?
Что, если она специально привезла меня в это безлюдное, дикое место?
Что, если она с самого начала планировала это и теперь ей осталось сделать лишь последний шаг?

Наблюдая за далеким кораблем, я вдруг улыбаюсь морю — словно в последний раз.
И слышу, как оно вздыхает.
Даже если и так, эти недели были самыми лучшими в моей жизни.

Я сумасшедшая.
Но я с самого начала полюбила ее тьму.
Мои плечи расслабляются, на обветренных губах продолжает играть улыбка.
Мне вдруг становится спокойно.

Пусть будет так, как будет.
Если она хочет меня убить — пусть убьет. Я не в силах сопротивляться.

— Я люблю тебя. — Мой голос звучит звонко, словно хрустальный весенний ручей.

Ни капли сожаления.
Ни намека на горе.

— Я тебя очень люблю, волчонок. Наверное, буду любить тебя вечно.

Несколько секунд тянутся бесконечно. И я закрываю глаза, чуть запрокинув голову.

Мои руки будут как крылья, а душа станет морской пеной.

Виолетта обнимает меня со спины за плечи, сцепив пальцы одной руки на запястье второй.

— Я тоже тебя люблю, — говорит она дрожащим голосом. — Очень сильно, принцесса.

И я понимаю, что она впервые говорит о любви, а не о том, что без ума от меня.

Мне хочется плакать.
Не знаю, что за блажь на меня нашла.
И откуда вообще взялись злые мысли о том, что этот человек хочет мне навредить.
Глупая, какая же я глупая... Почему я вообще смею о ней так думать?

Виолетта разворачивает меня к себе, целует в губы, греет пальцы горячим дыханием и ведет обратно к машине, поняв, что я слишком сильно замерзла.

В машине намного теплее, но мне кажется, будто я продрогла до костей. У Виолетты красные глаза, будто заплаканные. И бледная кожа в темноте кажется мраморной.

— Что случилось? — ошарашенно спрашиваю я, забыв о холоде.
— Ничего.
— А глаза?..
— Покраснели от ветра, — отмахивается она, включая зажигание.
— Я тебя люблю, — на всякий случай повторяю я тихо.

Пусть она лучше услышит это еще тысячу, миллион раз, чем не услышит никогда.
На слова любви нельзя скупиться.
Их нужно произносить.
Слова любви — самое сильное заклятие.

— Знаю, — отвечает Виолетта.

Ее пальцы, лежащие на руле, подрагивают.
Я не понимаю, в чем дело, а когда смотрю в ее лицо, она слабо улыбается.
Ничего волчьего в ее взгляде нет — только такая усталость и тоска, что я вдруг четко осознаю, как хрупок внутри этот человек на самом деле.

Она окружила себя тысячами барьеров из твердых горных пород, окутала бесконечной притягательной тьмой, чтобы не сломаться, чтобы не рассыпаться в пепел.
И я чувствую, что хочу защитить ее от всех невзгод и бед, которые на нее сыплются.

В этом бесконечном мраке я вижу свет. Я изначально видела его, но не понимала этого и думала, будто меня манит тьма.

Мои ледяные от ветра пальцы оказываются на ее щеке, которая буквально пылает от жара.

— Что бы ни случилось, я буду тебя любить. Даже если ты забудешь меня, даже если возненавидишь, даже если решишь убить.
Виолетта вздрагивает от этих слов и поворачивается ко мне.
— Не говори так, — просит она отрывисто.
— Не буду, — соглашаюсь я и смотрю в окно. Мои глаза расширяются от удивления. — Боже, Виолетт! Смотри! Смотри же! — кричу я, и она поднимает глаза к небу.

Машина останавливается, мы спешно ее покидаем и поднимаем головы.
Там по темному и низкому безоблачному небу из-за горизонта несется изумрудно-зеленое пламя, в котором появляются языки то сиреневого, то розового, то ультрамаринового.
Цвета неспешно меняются, пламя перестраивается в полоски, закручивается, и кажется, будто кто-то играет небесную музыку, а ноты превращаются в цвета и переливаются один в другой.
При этом вокруг звенит ломкая тишина и даже дыхания моря почти не слышно.

Северное сияние становится ярче, набирает силу, сверкающей аркой перекидываясь от одного края неба к другому.
Оно прекрасно и пугающе одновременно. Настолько величественно, что дух захватывает.

Я ощущаю себя пленницей бога северного моря.
И этот бог держит меня за руку, вскинув голову к небу.

Мы обе прикасаемся к какой-то древней загадке и молча обещаем небу ее хранить.
Я вспоминаю, что ненцы считают северное сияние временем мертвых.
В это время по небу бродят души.

«И мы с братом придумали историю, что тот, кто сможет пройти сквозь нее, попадет в тот город и станет его защитником. Решили ждать звездный корабль», — вспоминаю я слова Виолетты, которые надолго засели в моей памяти.

— Он уже там, — тихо говорю я Виолетте, не отпуская ее руки и не отрывая взгляда от неба.
— Кто?
— Твой брат. Он уже стал защитником волшебного города.

Виолетта ничего мне не отвечает — все так же смотрит вверх, лишь сильнее сжимая мою ладонь.

Еще несколько минут, и северное сияние угасает — утекает обратно в волшебный мир.

Я вижу, как Виолетта касается глаз кончиками пальцев, будто бы украдкой вытирая слезы. Но когда она поворачивается ко мне, кажется спокойной.

— Твоя мечта сбылась, — говорит она мне в машине.
— Сбылась.

Я все еще не верю, что увидела северное сияние своими глазами.
Не верю! Мне кажется, что это дивный сон.

— Это что-то потрясающее... Никогда не думала, что оно настолько невероятное! Может, мы спим? — смеюсь я и хлопаю себя по щекам оледеневшими пальцами. Больно.
— Мне нравится исполнять твои мечты, — вдруг говорит Виолетта.
— Почему?
— Потому что я люблю видеть тебя счастливой. Наша охота за северным сиянием прошла успешно.

Мы возвращаемся на базу отдыха, в наш уютный и теплый домик.
В камине с треском полыхает огонь. Нас ждут бутылка вина и ужин, заказанный из ресторана на территории базы.

Мы уставшие, замерзшие, но довольные. Сначала ужинаем, а после сидим перед камином.
Я улыбаюсь и тяну руки к пламени, рассказываю Виолетте что-то, а она слушает. Ее взгляд больше не пугающе стылый — он теплый и ласковый.

На борту самолета нами управляла страсть, а сейчас мы обе охвачены нежностью. И мне кажется, что нежность ранит сильнее пули.

Я засыпаю на руках у Виолетты, и она относит меня в кровать.
Сквозь сон я слышу ее тихий голос:
— Прости меня.

Какое-то время она сидит рядом, а после хочет уйти, но я хватаю ее за руку и прошу остаться, Виолетта ложится на кровать рядом со мной на бок, так чтобы видеть мое лицо.

Мы сотканы из нежности, боли и отблесков северного сияния.
И этой ночью все хорошо.

Я просыпаюсь раньше Виолетты и просто рассматриваю ее лицо в полутьме, гладя кончиками пальцев волосы. Она не идеальная, но в ней есть что-то такое, что заставляет меня считать ее лучшим.

И если раньше во мне жили отголоски страха, который вызывала во мне неведомая Поклонница, то теперь я окончательно от него излечилась.
Любовь сильнее страха.

На улице, кажется, дует ветер, и в домике довольно прохладно, но я нежусь под одним одеялом с Виолеттой и наслаждаюсь теплом ее тела.

Когда она открывает глаза, я тотчас делаю вид, что сплю, а сама наблюдаю за ней сквозь ресницы.
Какое-то время она рассматривает меня, убирает прядку со щеки, поправляет одеяло. Потом встает — я снова вижу шрамы на ее теле — и одевается.

Она уходит, а я остаюсь одна, довольная и ослепленная своей любовью.

Все слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

Я одеваюсь и спускаюсь по лестнице в гостиную.
Виолетта стоит внизу с пистолетом в руках и задумчиво его разглядывает. Тем самым пистолетом, который я однажды уже у нее видела.

— Зачем он тебе? — удивленно спрашиваю я.

Ее плечи дергаются, и она резко поворачивается, инстинктивно спрятав пистолет за спину.

— И тебе доброе утро, принцесса, — хмуро говорит Виолетта.
Я обнимаю ее, зеваю и повторяю вопрос:
— Зачем тебе пистолет?
— Для защиты, — нехотя отвечает она.
— От кого? — не отстаю я.
— От людей. Мало ли кто здесь встретится. — Голос Виолетты становится отстраненным.
— А ты смогла бы выстрелить в человека? — спрашиваю я.
— Да.
— А можно я подержу пистолет?
— Нет.
— Почему ты такая сердитая? — Я заглядываю ей в глаза и пытаюсь понять, что опять не так.
— Потому что всю ночь ты закидывала на меня ноги, — ворчит Виолетта, пряча оружие, — и отбирала у меня одеяло.
— Что-то я такого не помню, — снова зеваю я.
— Зато я помню, — усмехается она. — А еще я голодная как волк. Собирайся, и пойдем есть. Иначе я съем тебя.

После завтрака мы хотим погулять, но погода, вчера сухая и ясная, меняется. С моря приползают тяжелые свинцовые тучи, идет дождь, водны становятся большими и хлесткими.
Мы остаемся в домике. Я рисую, глядя на потемневшую волу через панорамное окно, а Виолетта сидит рядом и наблюдает за мной, как преданный пес за своей хозяйкой.

Мы уезжаем после обеда — нас ждет джет.
Мне не хочется прощаться с северным морем, не хочется его отпускать, но я должна это сделать.

«Еще вернусь», — обещаю я, глядя на свинцовое море, чьи волны становятся будто пластмассовыми. И мне кажется, я снова слышу его дыхание.

* * *

Виолетта внимательно наблюдает за Ангелиной. За тем, как она рисует, за каждым ее движением, за одухотворенным выражением лица, за тем, как влюбленно она смотрит на бушующее море. Она прекрасна. Живет своими красками и кистями и видит то, что заметит далеко не каждый.
Ангелина рисует дождливое море, над которым хмурится небо, а в этом море — маленькую лодку с двумя женщинами.

Она действительно особенная.
Не такая, как те, которых она встречала раньше.
Даже не такая, как Яна, которую Виолетта считала одной из лучших девушек.

Она действительно думала, что любит Яну, и действительно испытывала к ней сильные чувства, но между ними никогда так не искрило, как между ней и Ангелиной.
Они ведь даже не спали вместе, а она с ума по ней сходит.

И она не смогла ее убить.

Телефон вибрирует — приходит новое сообщение.

«Сбор "Легиона" состоится в полночь, в третье воскресенье октября.
Тема: любовь к девушке или месть за брата.
Даймоны, вы можете начать вносить ставки.
Panem et circenses!»

Ниже идут ссылка и фотографии двух девушек.

На первом фото — Ангелина.
Она сидит на лавочке в парке, вытянув ноги, обтянутые джинсами, и светло улыбается; ее карамельные волосы заколоты в высокий хвост, рассыпавшийся по плечам.

На втором — Виолетта. Она стоит рядом со своей машиной с независимым видом. Черный костюм, черное пальто, и темные зеленые глаза.

Даймоны не узнают, что это
одна из них.

На третьем снимке они вместе.
Целуются около ее дома. Одна рука Виолетты на ее тонкой талии. Второй она придерживает Ангелину за подбородок.

Виолетта рассматривает это фото мрачно, с затаенной ненавистью.
И резко вырубает телефон.

Те, кто поставит на месть, проиграют.
Она влюбила ее в себя, но убить Ангелину не сможет.
А ведь специально привезла ее в это место, заранее все спланировала.

«Мы спустились вниз, ее накрыла волна и унесла в море. Я ничего не могла поделать»
«Она оступилась и упала со скалы вниз, прямо в море»
«Ночью она ушла к морю, хотя я говорила ей, что это опасно, и больше не вернулась»

Море могло бы надежно скрыть ее тайну, и месть была бы совершена, торжествуя над несправедливостью.

Однако Виолетта не смогла столкнуть Ангелину, когда подвернулся удобный момент.
Когда она стояла к Виолетте спиной и ни о чем не подозревала.
Когда ее спина была такой беззащитной.

Виолетта стояла позади, стиснув зубы, и ее демон убивал ангела, шепча, что нужно убить Ангелину.
Ангел исходил кровавой пеной, его крылья с треском помались, но он не сдавался.

Виолетта не смогла решиться на это.
Не смогла даже пальцем тронуть убийцу брата.

Даже достала от отчаяния пистолет — решила, может быть, он поможет? Может быть, выстрелить — и дело сделано? А ее тело никто никогда не найдет, море не выдает секретов.

Не смогла.
Стояла словно соляной столб.
И не смогла.
А потом Ангелина сказала, не оборачиваясь, что любит ее, и она опустила руки.
Поняла: что угодно, только не убийство. Спрятала пистолет, подошла и крепко обняла.

Когда-то Виолетта представляла ее смерть во всех подробностях.
Она убивает ее и, перед тем как она навечно закроет глаза, говорит, что это месть за ее брата Андрея, с которым она когда-то играла. Которого она влюбила в себя и цинично убила, вынудив прыгнуть с крыши.

Но только тогда, когда обнимала Ангелину, вдруг поняла: ее смерть не принесет ей облегчения.
Месть не вернет ушедших отца и брата, не вернет матери здоровья, не подарит ей счастья.

Все это дошло до Виолетты внезапно и так отчетливо, что она поняла, какой слабачкой была все это время.

И приняла решение.
Она уничтожит Розу, но Ангелину не тронет.
Без нее смысла в жизни не будет.

А на обратном пути они увидели северное сияние, про которое она совершенно забыла.
Это было словно наградой за то, чего она не сделала.

Глядя на зелено-розовые причудливые переливы, заполнишице небо, Виолетта вдруг подумала, что это знак от брата. Что сейчас она приняла правильное решение.
Ведь северное сияние — это время мертвых. А она должна жить.

Глядя на рисующую Ангелину, Виолетта принимает решение все ей рассказать.
Розу они уничтожат вместе.