поклонница | виолетта малышенко

Я открываю глаза.

Надо мной потолок тридцать третьего зала. Кажется, я лежу на полу, а рядом со мной стоит на коленях Виолетта и хлопает меня по щекам. Ее лицо сосредоточенно, но в глазах отблески страха.

Вокруг собираются люди, стоящие в зале. Кто-то предлагает вызвать скорую.

— Ангелина! — говорит Виолетта, видя, что я пришла в себя. — Что с тобой? Где болит?
— Все хорошо. — мой голос похож на шелест.

Я была без сознания всего лишь четверть минуты, не больше, но мне кажется, что я проспала целую ночь и теперь просто разбита. Голова кружится, пульс кажется слабым.

— Отвезу тебя в больницу.
— Со мной действительно все хорошо. — Я поднимаю глаза и натыкаюсь на сочувствующую улыбку того человека с льняными волосами.

Она не ушла, она здесь.
Мне опять становится дурно, но я не разрешаю себе снова потерять сознание.

— Помоги мне встать, — тихо прошу я Виолетту, и она с готовностью подхватывает меня под руки.
— Что случилось? — встревоженно спрашивает Виолетта.

Люди начинают расходиться.

— Просто... голова закружилась, и я упала, — отвечаю я, опираясь на нее и зная, что теперь не упаду.
Пока я в ее руках.
— Так просто ничего не бывает, — отрезает Виолетта.

Я ее уже изучила — когда ей страшно, она становится ужасно злой.

Анфиса никуда не уходит.
И не собирается.
Я не понимаю: как же так получилось, что Виолетта знакома с той, которая сломала мою жизнь, заставив меня стать убийцей? Разве так бывает?
Я хочу кричать, но держусь.

— Принцесса, ты как?
— Все хорошо, правда. Просто стало душно, — слабым голосом отвечаю я, стараясь не встречаться взглядом с Анфисой.

Она будто не узнает меня.
Но как? Как же так? Я-то ее узнала.
Я никогда ее не забывала.
Ни лица, ни голоса. Как?..

— Тебе нужно на воздух, — решает Виолетта. — Хватит с нас культурного обогащения.

И мы идем к выходу, покидая зал Врубеля.
Анфиса идет следом, чуть левее.
Боже, она не собирается нас оставлять.

«Ангел — по правую сторону, черт — по левую», — вспоминаю я слова древней маминой двоюродной бабки, единственной ее родственницы, которая жила в Москве и умерла, не дотянув до девяностолетия ровно один день.

Мой взгляд задерживается на любимой картине Врубеля «Царевна Лебедь».

С него на меня смотрит загадочная дева. Ее лик чарующ, а взор печален.
Она прекрасна в белых одеждах и с нераскрытыми крылами, а позади нее спускается в море сумрак и недобро
горят огни.

Царевна Лебедь не приближается — нет ощущения, что сейчас она выйдет из картины; напротив, она уходит в глубь моря и оборачивается словно в последний раз, чтобы о чем-то предупредить.
А может быть, чтобы люди пошли за ней следом во тьму.

Я люблю эту картину, долго могу на нее смотреть, и мне кажется, что время останавливается. И сейчас я тоже поворачиваюсь в ее сторону.

— Прекрасная картина, да? — слышу я слева голос Анфисы и вздрагиваю.
В ответ лишь киваю.
— Ее любимая, — поясняет Виолетта, осторожно придерживая меня.

Надо же, запомнила.

— Вы на нее похожи, — говорит своим лучистым, напевным голосом та. — Олицетворение мифа о высшей красоте.
— Не заглядывайся на нее, она моя, — отвечает тотчас Виолетта.
— Не смею, — усмехается Анфиса. — Кстати, природа Царевны Лебеди двойственная. Говорят, она олицетворяет две стихии: тьму воды и свет неба. Демоническое начало в ней соединяется с небесной сущностью. Ангелина, это про вас?
Я молчу.
— Не про нее, — говорит Виолетта. — Она просто ангел.

Анфиса заливисто смеется и, когда я оборачиваюсь, задыхаясь от леденящего душу страха, подмигивает. Силы снова покидают меня, но Виолетта держит крепко.
Она слишком сильна для той, чтобы дать мне упасть.

Все то время, что мы идем к выходу, Анфиса шагает следом, заставляя меня то леденеть, то задыхаться от внутреннего жара.

«Пожалуйста, пусть она уйдет, пожалуйста», — молю я про себя, но она не отлипает от нас.

На улице мне становится чуть легче — я уже могу нормально дышать, и головокружение больше не такое
сильное.

— Ты так нас и не познакомила, — укоряет Виолетту Анфиса, пока мы идем к машине: она находится не слишком близко от здания музея.
— Моя девушка Ангелина, — говорит Виолетта. — Моя старая знакомая Анфиса. Она тоже художница.
— Тоже? — вскидывает светлые брови Анфиса.
— Она рисует, как и ты.
— Какая приятная неожиданность! Рада встретить коллегу.

Я ничего не могу ей сказать — просто не могу. У меня рот зашит грубыми нитками, немеет язык и сводит связки.
Я хочу кричать, но нельзя.

По дороге Виолетта и Анфиса перекидываются дружескими, но ничего не значащими фразами. Кажется, они давно знакомы.

— Приятно было увидеть тебя и познакомиться с твоей принцессой, — говорит на прощание Анфиса.

Она такая милая, такая славная, с таким ласковым голосом, но никто не знает, какое она чудовище.

Машины Виолетты и Анфисы оказываются припаркованы неподалеку друг от друга.
Еще одно неприятное совпадение.

Перед тем как попрощаться с Анфисой, Виолетте приходится отвечать на очередной телефонный звонок. И пока она отвлечена, Анфиса незаметно проскальзывает ко мне и шепчет:
— Не бойся, я не скажу ей.

Ее голос заставляет меня дрожать.
Воспоминания о прошлом бередят душу.

Мы наконец встречаемся взглядами.
На меловом солнечном свете ее глаза становятся светлыми, с ясной небесной примесью.
Но доброты в них не больше, чем в глазах дикого зверя.

— Я ведь обещала. Я держу обещание, — продолжает она все так же ласково. — И не нужно меня бояться. Ты близкий человек моего друга. Я не сделаю больно ни тебе, ни ей. Только... — Она опускает ресницы. — Беги, пока можешь, милая принцесса Лебедь. Уплывай во тьму.
— П-почему? — только и спрашиваю я.
— Потому что она тебя уничтожит. Как демон — свою Тамару.

Виолетта заканчивает разговор, прощается с Анфисой, усаживает меня на переднее сиденье и захлопывает за мной дверь.
Напоследок Анфиса широко улыбается, и я слышу, как рвет мои жилы хрустальный колючий терн, облепляющий меня.

Она художница.
Но разве гений и злодейство совместимы?

...Я не хочу возвращаться в девятый круг ада.

Я погружаюсь в свои мрачные мысли, и из них меня вырывает голос Виолетты.

— Принцесса, ты меня слышишь? — говорит она. — Или тебе снова нехорошо?
— Я немного задумалась, — отвечаю я. — Она твой друг?
— Друг — сильно сказано. Так, приятельница. Говорят, она талантливая художница.
— И как ее зовут? — осторожно спрашиваю я.
— Настоящее имя не знаю. Псевдоним: Анфиса Кальмия. Рисует, наверное, неплохо — я в этом не разбираюсь. Но всякую чушь. Так, цветы, ангелов, красивых женщин, часто спящих, — рассказывает Виолетта, уверенно держа руль.
— А где ты видела?
— У нее была закрытая выставка. Пришлось идти.
— Не общайся с ней, — вдруг прошу я, хотя не собиралась говорить об этом.

Эти слова сами собой срываются с моих губ — как лепестки роз, на которые подул ветерок.

— Почему? — с интересом спрашивает Виолетта. — Анфиса странная, но все вы, художники, не в себе. Она неплохая. В больших дозах ее не выдержишь, но иногда пообщаться можно.
— Может быть, ты просто не знаешь ее пороков?
— А ты знаешь?
— Она мне не нравится, волчонок, — повторяю я жалким голосом.

Мне так хочется убежать, скрыться подальше от Анфисы, но я не могу.

— Мне не нравится твоя подружка, — отзывается Виолетта. — Я же не прошу тебя перестать с ней общаться.
— Твоя подружка мне тоже не нравится! — вспыхиваю я, имея в виду Яну. — Но я тоже не запрещаю вам общаться, хотя...

Я замолкаю. Мне хотелось сказать: «Хотя очень ревную тебя к бывшей», но Виолетта интерпретирует иначе.
В своем стиле.

— Хотя хочется это сделать? — продолжает она за меня. — Ангелина, я без ума от тебя, но это не значит, что ты можешь мною управлять. Я не собачка на поводке.
— Я и не имела в виду ничего такого, — отзываюсь я устало. Сил раздражаться или спорить с ней нет.
— Тогда какого черта ты так говоришь про Анфису. Если она не понравилась тебе по действительно стоящей причине, назови ее. А если это каприз, будь добра, держи свое мнение при себе.

Слова Виолетты колкие и жесткие, и я, не желая больше продолжать диалог, отворачиваюсь.
Обычно ей нужно время остыть.

Этот человек снова появился в моей жизни.
Она снова испортит ее — я знаю, но не говорю ничего Виолетте.
Я не признаюсь.

Виолетта привозит меня домой — все это время мы не говорим друг другу ни слова.
Она обижена на свои иллюзии относительно меня.
Я не могу вылезти из темного мира своей печали и грусти.
Мы говорим друг другу лишь сухое «Пока», я выхожу из машины и иду домой.

Впервые за долгое время мне становится не по себе в подъезде.
Я словно возвращаюсь назад, в те времена, когда боялась ту, которую называла Поклонницей.

Я захожу домой, разуваюсь, иду в ванную комнату. Тщательно мою руки, пытаясь отмыться от невидимой грязи. Потом просто держу их под холодной водой.

А когда раздается звонок в дверь, вздрагиваю.
Неужели все началось сначала?

Я иду открывать дверь, думая, что это Анфиса. Что она, словно дьявол, пришла за моей душой.

Но это Виолетта.

Она хватает меня за мокрые холодные руки, согревая их своими ладонями, и покрывает лицо поцелуями, а потом, касаясь лбом моего, шепчет:
— Прости, принцесса. Я была слишком груба.
— Не извиняйся, — тихо говорю я, крепко держа ее за пояс, словно снова собралась падать с ней в бездну. — Это ведь признак слабости.
— Ты моя слабость, — отвечает она и снова целует.

Мы проводим время вместе до позднего вечера.
Я и она.

По привычке Виолетта что-то хочет заказать в ресторане, но я останавливаю ее.

— Можно мне приготовить тебе ужин? — робко спрашиваю я. — Я закупилась почти на неделю в супермаркете.
— А ты умеешь? — искренне удивляется она.
— Конечно, — смеюсь я. — На самом деле я долгое время ничего не умела, но когда маму положили в больницу и я полгода жила одна, то научилась. И ей готовила, и себе.
— Что с ней сучилось? — спрашивает она.

И я рассказываю ей про ее болезнь, про реанимацию, про долгое восстановление, про то, что нас выручала и выручает вторая квартира, которую мы сдаем, потому что ее зарплата и моя стипендия не особо большие.

— То есть твоя мама уехала на море, чтобы дышать свежим воздухом? — уточняет Виолетта.
— Да. К сестре в Крым. Теперь каждый день видит море. Представляешь, как это здорово? Моя мечта: жить в своем домике на море и каждый день писать его и заряжаться вдохновением. Правда, послезавтра она уже вернется. Надо будет убраться дома и приготовить что-нибудь вкусное. Она любит «Наполеон».
— Я тоже, — говорит вдруг Виолетта.
— Тебе тоже достанется, — смеюсь я.
— Скажи мне, во сколько прилетает твоя мама, я ее встречу.
— Приезжает, — поправляю ее я. — На поезде. Но не надо, я сама. У тебя ведь работа.
— Я же сказала, что встречу, — возражает она. — Как ты сама ее встретишь? Как одна потащишь сумки?
— Ну как-то же я ее провожала, — пожимаю я плечами и, проходя мимо, треплю ее за волосы.
— И что ты будешь мне готовить? — интересуется она.
— Хочешь пасту?
— Приготовь то, что ты любишь больше всего.
— Пельмени, — смеюсь я. — Ладно, выбирай: запеканка или макароны с тушенкой. Я, конечно, понимаю, что ты не привыкла к этому, мой избалованный волчонок, но ты сама захотела!

Теперь меня почему-то не смущает, что она из другого слоя общества.
Мы принимаем друг друга такими, какие мы есть.
Но крайней мере стараемся.

Она выбирает макароны с тушенкой, и я готовлю ей с радостью.
Это впервые, когда я готовлю для любимого человека.

Она сидит на кухне и внимательно наблюдает за мной, изредка ловит за руку и целует, даже пытается помочь, но я не разрешаю — она моя гостья. Когда я в очередной раз оборачиваюсь на Виолетту, она пристально смотрит на телевизор.

— Взглядом ты его не включишь, — говорю я и протягиваю пульт.
Она только смеется.
— Какая у тебя мама? — спрашивает она вдруг, когда я кидаю макароны в кастрюлю и усаживаюсь напротив, забравшись на стул с ногами.
— Добрая. Заботливая, Беззащитная. Знаешь, она очень интеллигентная и не умеет давать отпор хамам. У нее была сложная жизнь: родители рано ушли, муж — мой отец — погиб в аварии еще до моего рождения. Но она очень сильная и все стойко пережила. Знаешь, я ею горжусь, — признаюсь я. — А когда окончу университет, хочу устроиться в хорошее место, чтобы зарабатывать нормальные деньги и помогать ей. Мама работает в детском саду старшим воспитателем и очень любит свою работу. Когда-то она пыталась сменить профессию, даже домработницей трудилась, но в итоге снова вернулась в детский сад. На каникулах я подрабатываю там.

Я пью горячий черный чай, держа кружку обеими руками. Скоро приедет мама, и меня это радует.
Я даже забываю о встрече с Анфисой.

— А какая у тебя мама? — спрашиваю я Виолетту.

Она сцепляет пальцы перед собой и смотрит на них. Кажется, это не самый удачный вопрос.
Если про отца она что-то рассказывала, то про маму — нет. Может быть, не стоило спрашивать?

— Я ни разу не позвала тебя к себе... — осторожно начинает Виолетта.
— И?
— ...Из-за матери. Дело в том, что моя мать, она... — Виолетта замолкает и смотрит на кончики своих пальцев. — Она нездорова.
— Что с ней? — пугаюсь я.
— Шизофрения, — отстраненно говорит Виолетта, словно речь идет о чужом человеке.

Я чувствую острый, как клинок, укол жалости. Как же так?..

А она продолжает:
— Не смогла пережить смерти брата. Он покончил с собой. Спрыгнул с крыши. Когда отец узнал об этом ему стало плохо. Не откачали. Да еще и бабушка за пару лет до этого ушла. У матери начались проблемы с психикой, попытки суицида. Счастливая семья превратилась в руины.

Это звучит потерянно, как будто она все еще не смирилась.

— А сейчас твоя мама как? — осторожно спрашиваю я.

Бедный моя!
Она только кажется самоуверенной, а сама страдает в душе — я вижу это по ее глазам, полным боли.
В ее глазах стеклянная пыль.

— По-разному, — уклончиво отвечает Виолетта, а я срываюсь с места и обнимаю ее.

В ее голосе все еще таится растерянность, тоска и страх ребенка, которого все покинули.

— Однажды ночью я нашла ее в ванной без сознания, — говорит она глухо. — Тогда я думала, что это конец. Если и она меня бросит, я сама больше не смогу. Иногда она называет меня его именем, а я не могу ей сказать, что я не он, потому что она начинает плакать.

Я обнимаю ее, глажу по волосам, шепчу ласковые слова.
Я — с ней. Я — ее.
Я не оставлю, не предам, не растворюсь в ночи.
Я буду ее защищать — от всего мира. Укрою собой.

Виолетта жарко обнимает меня в ответ, уткнувшись носом в мою шею.
Я знаю, как ей больно, ее небо кричит и рвется, а сама она молчит, все терпит.
Но теперь она не одна. С ней я.

— Я бы убила ее, — слышу я ее рваный хриплый голос.
— Кого, волчонок? — спрашиваю я с любовью, гладя ее по спине.
— Ту, из-за которой все началось, — шепчет она и вздрагивает, будто в нее попала ядовитая стрела.
— Что началось? Если хочешь, расскажи мне все, тебе станет легче.

Она мотает головой и еще крепче прижимает меня к себе, так что я чувствую боль в ребрах.

Больше Виолетта ничего мне не рассказывает, но я знаю, что она сделает это потом.
А может быть, когда-нибудь, когда я соберусь с духом, я расскажу ей о своем грехе.

Обнимая Виолетту, я закрываю глаза и вижу перед собой улыбающуюся Анфису. Улыбка знакомая, но я не могу понять, где я видела ее раньше. Влажный поцелуй Виолетты спасает меня от дурных мыслей.

— Я так тебя люблю, — говорю я, гладя ее по щекам и глядя в глаза. — Так сильно тебя люблю, как только можно любить кого-то. Я никогда тебя не оставлю, слышишь? Никогда, никогда. Веришь?
— Верю. Я тоже от тебя без ума, — шепчет она мне в висок.

Искры ее поцелуев терзают мою кожу, а ее тьма такая приятная и одинокая, что я хочу забрать ее всю себе, хочу осветить ее своим светом и спрятать от чужих взглядов.

Мы так отвлекаемся друг на друга, что макароны едва не перевариваются — в самый последний момент я выключаю плиту.
Малиновый пирог готовим мы вместе — она и я.
А потом ужинаем, сидя друг напротив друга, и она хвалит мою стряпню.

Я думаю, что было бы замечательно, если бы мы когда-нибудь стали жить вместе — я бы готовила ей все, что она захочет.

Ночевать Виолетта не остается — уезжает, звонко чмокнув меня на прощание и оставив сгорать в мыслях об Анфисе.
Зачем она появилась?

«Беги, — просит уставшим и тихим голосом демон. — Убегай от нее, пожалуйста».

Но я больше не хочу убегать.

* * *

Покинув ее квартиру, Виолетта спускается вниз.

Улыбка, с которой она прощалась с ней, становится неживым оскалом.
В глазах вьется вьюга.
Ее кулаки сжаты.

Она открывает дверь арендованной квартиры, заходит внутрь, распахивает окна, чтобы проветрить комнаты. В духоте она задыхается.

Виолетте не по себе.

Зачем только она рассказала ей обо всем?
Зачем поделилась самым сокровенным?
А если она догадается?
Если все поймет? Что тогда?
Все это было напрасным?

Она открывает какую-то бутылку, которая стоит, по меркам жителей этого дома, целое состояние.
Пьет прямо из горла.
И со стуком ставит ее на стол.
Хрипло смеется, и в ее смехе совсем нет веселья — только горечь и гнев.

Новый глоток.

Она вспоминает ее нежные пальцы, теплые доверчивые губы, смеющиеся глаза.

Как этот антел может быть убийцей ее брата? Как?
Какой же, должно быть, в ней сидит сильный демон, что ей так легко играть чужими жизнями?

Виолетта садится перед мониторами, касаясь шрама на подбородке и пристально наблюдая за Ангелиной, за каждым ее движением.

Она постоянно это делает, но не может заметить ее демона.

А ей так надоело играть во все это — то приближать ее, то отдалять, вызывать чувства, подсаживать на эмоциональную игру и снова то отдалять, то приближать к себе, раз за разом понимая, что она все больше и больше начинает от нее зависеть.

Ангелина раздевается в своей комнате. Она стягивает домашние шортики, по-детски вытянув руки, снимает футболку.
Однако Виолетта не ждет, когда она разденется полностью. Она закрывает экран ладонью и опускает голову.

Она больше не может.
Все зашло слишком далеко.

«Я так тебя люблю», — слышит Виолетта ее ласковый голос, и в ее голове взрываются мысли.

В ярости, охватившей ее алым огнем, она швыряет мониторы на пол, и изображение на них гаснет.

Она ломает мебель, бьет о стену бутылку, ударяет кулаком по стене так, что на костяшках появляется кровь.

Раз, второй, третий.

Боль не отрезвляет ее, а заводит еще сильнее. Ее лицо перекошено от ярости. Мышцы напряжены.

В голове кровавая пена.
Она. Должна. Отомстить. Ей.
Должна. Должна. Должна.
Месть — ее меч.
Выдуманная любовь — щит.

Только выдуманная ли она?
И любовь ли это?..

Виолетта вспоминает брата.

* * *

Он был младше ее на три года.
Однако при этом казалось, что был старше на пару десятков лет.
Не такой, как все, с самого детства.

Андрей Малышенко.
Худенький, вихрастый и большеглазый. Глаза, как у матери. И ресницы длинные, загнутые вверх, как у девчонки.
Только характер совсем другой.

Андрей был робким и отстраненным. Избегал взрослых и не играл с другими детьми, кроме сестры, — единственным исключением была девчонка из подмосковного поселка, в котором они жили, переехав из Мурманска.

Больше игрушек любил книги. Не катался на велосипеде, медленно бегал, был равнодушен к машинкам, зато быстро читал, считал в уме без запинки и интересовался астрономией. Все знал про черные дыры, нейтронные звезды и пульсары.
Но не умел даже еду найти в холодильнике.

Виолетта всегда его защищала, благо с детства была сильной и рослой. Если кто-то обижал брата, она приходила и била его обидчиков. И в детском саду, и в школе.
Мать, конечно, ругалась, но отец молчаливо одобрял.

У них в семье с самого детства повелось, что Виолетта была ближе к отцу, а Андрей к матери.
Виолетта ездила с отцом на охоту и рыбалку, ходила на лыжах, училась с ним вместе водить машину, а Андрей мог часами разговаривать с матерью, гулять, читать ей вслух книги.

Отец говорил, что это дурь, что нормальный пацан должен заниматься спортом, рубиться в компьютерные игрушки и засматриваться на девчонок, но мать лишь отмахивалась. Говорила, что их Андрюша — особенный.

«Но я тоже ведь особенная!» — возмущалась в детстве Виолетта.
«Ты по-другому особенная», — улыбалась ей мать и гладила по волосам.
«Я сильная, а Андрей умный?» — спрашивал она.
«Вы оба сильные и умные. И очень красивые. Только ты чуть-чуть сильнее и старше, поэтому защищай своего братика, хорошо?» — «Хорошо», — гордо отвечала Виолетта.

Ей нравилось быть сильной.

Они с братом любили друг друга, хоть и были очень разными.
Словно с разных планет.

Когда Виолетта хотела получить радиоуправляемый вертолет, Андрей — книжки про космос или про динозавров.
Когда Виолетта просила родителей подарить ей скейт, Андрей — телескоп для наблюдений.
Когда Виолетта уговаривала отца купить ей первую машину: крутую, не хуже, чем у других, Андрей просил папу стать спонсором какой-то астрономической олимпиады.

Откуда он только такой взялся?

Бабушка с гордостью говорила, что Андрей пошел в прадеда, занимавшегося наукой. Андрей казался сотканным из книжных строк и шелеста страниц. При этом был упрямым и не отступал перед трудностями.

Однако его, как и Виолетту, испортили деньги отца, когда бизнес резко пошел в гору.

Виолетта стала самоуверенной, познала власть над другими.
Андрею же все быстро наскучило. Он получал желаемое с невообразимой быстротой и чем больше получал, тем меньше становился его интерес к чему-либо.
Общество он презирал.
С девушками не общался.

А друг у него был один — такой же, как и он сам, погруженный в себя и в свою борьбу с внешним миром.
Ницше, Шпенглер, Шопенгауэр, Хайдеггер, Макт, Бердяев, Камю, Сартр, Кафка — вот те, с кем он общало куда охотнее, чем с окружающими, чьи идей принимал полностью или разделял отчасти, с кем спорил и приводил аргументы. Мертвые.

Он считал себя слишком взрослым и слишком уставшим от живых.
В нем слишком рано остыли чувства, будто в Евгении Онегине. Ему хотелось открытий, великих свершений, революции, но воплотить это он мог только в голове или в переписках с другом.

После школы Виолетта отправилась учиться в МГИМО — так хотел отец, да и сама она прекрасно понимала, что ей нужно приличное образование, чтобы продолжить его дело.
Она училась, стажировалась за границей, постепенно вникала в дела отца, но при этом не забывала жить для себя. Спорт, друзья, девушки, вечеринки, путешествия — было все.

Андрей поступать в МГИМО отказался.
Учиться за границей — тоже.
После окончания элитной гимназии он заявил отцу, что займется тем, что посчитает нужным.
Заняться он хотел философией.

«И что ты будешь делать? — спросил тогда взбешенный отец. — Что вообще делают эти твои философы, черт бы их всех подрал?»
«Думать. Понимать. Задавать вопросы», — ответил тогда Андрей.
«То есть ты собрался стать бездельником? — вышел из себя отец, не замечая умоляющих взглядов матери. — Я должен тебя содержать, а ты будешь думать?»
«Тогда я не буду обременять тебя своим существованием, папа», — тихо ответил Андрей и собрал вещи.

Это был первый грандиозный конфликт в их семье.

На философский факультет он поступил сам.
И жил сам, с отцом не виделся, хотя мать постоянно проведывала его и давала деньги, которые тот не хотел брать.
Единственное, чего она смогла добиться, разрешения снимать ему квартиру в обычной многоэтажке.

Он не хотел быть богатым, считал это чем-то постыдным, поэтому скрывал, кто он на самом деле.
Никто из его нового круга общения даже и не догадывался, что он — сын того самого Малышенко.

Виолетта безумно за это на него злилась. Как-то раз даже ударила по лицу, да так, что рассекла брату бровь до крови — пришлось зашивать.

Смерть бабушки как-то их примирила.

Отец, понимая, что не сможет исправить сына, смирился с его учебой и взглядами, хотя человеком был резким и властным.
Андрей стал бывать дома, общаться с отцом и сестрой, а потом стал снова меняться — встретил девушку.
Впервые кого-то полюбил.

Кто она, он скрывал, Виолетта случайно узнала об этом, но молчала.
У самой у нее была Яна, ее личный трофей. Не просто влюбленная в нее кукла, а идеальная девушка.

А та девушка стала причиной смерти брата.
Она довела его до самоубийства.
Ангелина.

* * *

Виолетта засыпает в одежде, сидя на диване, так что разбитые в кровь костяшки покоятся на коленях.

Ей снится, как они с Ангелиной лежат на черных шелковых простынях.
Она полностью обнажена и делает то, о чем она даже помыслить не могла.

Пушистые карамельные волосы рассыпаются по груди Виолетты, руки упираются в плечи, и, когда Ангелина склоняется к ее лицу, чтобы поцеловать, Виолетта видит, что ее губы становятся черными — наливаются черничной тьмой, прежде чем приникнуть к ее губам.

Ей страшно, но желание побеждает страх, и она впивается в эти черные сладкие губы, не желая отпускать.

И резко просыпается с ее именем на губах.
И ей хочется, чтобы все, что она видела во сне, повторилось и наяву.