поклонница | виолетта малышенко

Когда ты счастлив, то перестаешь замечать несчастья других.
Точно так же происходит со мной.

Я без остатка поглощена Виолеттой, засыпаю с мыслями о ней и просыпаюсь, тотчас хватая телефон и отправляя ей сообщение.

Она моя, тысячу раз моя — так я внушаю себе, и стоит мне подумать, что мои чувства к ней — иллюзия, что на самом деле она принадлежит кому-то другому, как мне физически становится плохо.

Моя, моя, моя. Я готова шептать эти слова как заклятие. Моя.

В день, когда нам с Виолеттой не удается встретиться из-за ее занятости, мне все-таки снится кошмар, хотя я почти забыла о них.
Виолетта — мое лекарство, которое нужно принимать постоянно, не пропуская.

В этом сне я вижу себя со стороны.
Я снова маленькая — мне лет семь.
И очень хорошенькая, настоящий ангел — так называют меня взрослые. А еще очень самостоятельная. На моей голове два хвостика с розовыми заколочками в виде медвежат, кремовая кофточка и плиссированная синяя юбочка.

Я выбегаю из большого светлого дома, огражденного высоким зеленым забором, жуя на ходу конфету и волоча за лапу игрушечного кролика — точно такого же, с которым я засыпала в других снах.

Взрослые не видят моего исчезновения, они заняты подготовкой ко дню рождения, поэтому мне можно убежать.

Я иду в тайное место, о котором знаем только мы — она и я.

Это недостроенный дом за поворотом.
Он огражден забором, но мы знаем, где есть лазейка. Это дело пары минут — попасть внутрь, правда кофточка марается, но ничего страшного.

Я захожу в проем и спешу в дальнюю комнату. Здесь голые кирпичные стены, нет окон и дверей, валяются строиматериалы и битое стекло, однако я бывала здесь уже несколько раз, поэтому мне не страшно.
Это ведь наше с ней тайное место.

Она уже ждет меня.
Белобрысая улыбчивая девочка с худыми коленками.
Она старше меня и умнее.
Защищает от всех мальчишек.
И знает столько всего на свете!

Девочка видит меня и радостно вскакивает с кирпичей, которые сложил в своеобразный трон.

— Пришла, — улыбается она. — Родители не заметили?
— Нет. А во что мы будем играть? — с интересом говорю я.
Она всегда придумывает что-то веселое.
— В больницу. Хочешь?
— Хочу!
— В больницу для животных, — уточняет она, и я радостно киваю.

И слышу тихое поскуливание.

Сон прерывается — змеями ползут шипящие полосы, какие бывают у старого неисправного телевизора.
Не знаю, что происходит, но мне страшно.
Я хочу крикнуть: «Нет, не надо, пожалуйста, не делай этого! Нет, нет, нет!» — но лишь беззвучно открываю рот.

Когда полосы исчезают, я вновь вижу себя и белобрысую девочку.
Мы стоим и смотрим вниз.
У наших ног лежит маленькое пушистое тельце, под которым расплывается лужа крови.

Я плачу. Слезы стекают по моим щекам и капают на воротник.

— Мы не смогли его вылечить. Он был очень болен. Не плачь, сестренка, ну не плачь! — Девочка гладит меня по волосам и вдруг резко поворачивается вправо, к окну.

Я перемещаюсь — теперь стою с той стороны окна, словно подглядываю. Взгляд у нее не детский.
Взрослый и очень жестокий.

Она улыбается мне, и ее рот полон сухой земли.

Я просыпаюсь в слезах — мне так жаль этого щенка, он был таким добрым и хорошеньким, я гладила его, носила на руках и звонко целовала в теплый влажный нос.
Сидя на кровати, на которую падают лучи восходящего солнца, я реву как ребенок, закрыв глаза ладонями, кривя рот, всхлипывая, — никто ведь не видит, а значит, можно.

Не знаю, что на меня находит, будто бы это плачу не я, а маленькая девочка внутри. Она заходится рыданиями, и я вместе с ней.
Мне так его жалко, так жалко!

Вытирая слезы, я вдруг задаюсь вопросом, который уже возникал у меня, но никогда не казался мне серьезным.

Почему я не помню своего детства?
Что со мной было?
Мои сны — это больное воображение, игра теней, замурованных в моем бессознательном, или реальность?
Может быть, все это было правдой?
И то, что воспоминания стерлись, — работа еще одного защитного механизма — вытеснения?

Мертвый щенок не выходит из моей головы. Он так скулил... Боже!

«Кто-то плачет, кто-то врет. Кто не вспомнит — тот умрет!» — поет демон мстительно.

Рыдания подступают к горлу, и я снова плачу.

Звонок телефона заставляет меня немного успоко иться. Это Виолетта.
Еще нет и семи, а она уже хочет меня услышать.
Будто почувствовала что-то.

— Да, — говорю я.
— Что с голосом? — моментально откликается Виолетта.
— Да так, немного простыла.
— Ложь. Ты плачешь. Что случилось, принцесса?

Ее бархатный голос заставляет меня прийти в себя.
Демон исчезает.
Я чувствую себя увереннее.

— Ничего, — отвечаю я.
— Что-то с мамой? — не отстает Виолетта.
— Да нет же, все в порядке, просто страшный сон, — отмахиваюсь я и вспоминаю, что мама совсем скоро вернется домой.
Это заставляет меня улыбнуться.
— Я все-таки заеду.
— Не стоит, котенок, тебе далеко ехать, да и на метро быстрее, чем по пробкам на машине, — с теплотой в голосе говорю я. — К тому же мы встречаемся днем.
— Как ты меня назвала? — любопытствует Виолетта. — Котом?..
— Котенком, — поправляю я и думаю вдруг, что она же сильный и смелый волк, а не беззащитный котенок.

Но кто называет свою девушку волком? Может быть, волчонком?

— Не нравится? Тогда будешь волчонком.
— Замечательно. Я стала животным.
— Ты же называешь меня ласково «принцесса». Я тоже хочу тебя как-нибудь называть, — болтаю я всякие глупости, чтобы забыть этот страшный сон.

Мы разговариваем до того момента, как у меня начинает звенеть будильник.
Тогда я нехотя прощаюсь с Виолеттой, еще раз называю ее волчонком и иду собираться.

Ощущение, что за мною следят, все не пропадает.

Я приезжаю на учебу в хорошем настроении.
При свете дня кошмар тускнеет и гаснет, хотя во мне сидит уверенность, что он вернется ко мне еще не раз.
Рядом моя Алиса, делится подробностями их отношений с Данилой, в которого она влюбляется все больше и больше. Неподалеку девчонки, обсуждающие научную конференцию.

Все хорошо.
Плавно наступает октябрь — сухой и теплый, увенчанный стеклянным куполом неба и золотом крон. Солнце кажется апельсиновым, а октябрь подозрительно похож на май — даже пахнет так же.
Росой и туманами.
Травой и рассветами.
И чудится, будто бархатцы пахнут как горький вереск.

Перед началом гештальт-терапии в нашу аудиторию приходят из деканата.
И следом заходит мужчина лет тридцати пяти в штатском, по которому сразу видно: он из полиции. Его взгляд цепкий и целеустремленный, и он рассматривает каждого из нас так, словно сканирует наши внутренности.

Мы не понимаем, в чем дело, удивленно перешептываемся и разом замолкаем, когда его представляют и он берет слово.
Да, это опер, его зовут Дмитрий, и он капитан, правда, фамилии его я не помню. Он сухо расспрашивает нас о Даше Онегиной, которая перестала посещать университет с того момента, как мы встретились с ней на дне рождения Левы.

Я очень хотела узнать, что Онегина может рассказать мне про Виолетту, ждала нашей встречи в университете и была разочарована, когда узнала от старосты, что Даша уехала на море вместе с новым парнем.

Правда, меня это не удивило, никого не удивило. Онегина никогда не ставила учебу на первое место, а потом я и вовсе забыла о ней под напором рук и губ Виолетты.

Даша пропала. По-настоящему.
Из страны никуда не выезжала и из города тоже.
Тревогу забила ее мать, с которой дочь перестала выходить на связь. Она же подала заявление в полицию. Начались поиски.
Друзья, знакомые, родственники — никто не знал, куда исчезла Онегина.

Ее нет две недели. Она пропала с того самого вечера, когда я ее видела.

— А что с ней? — спрашивают испуганно девчонки. — Что случилось?
— Ведется следствие. Если вы располагаете какой-либо информацией о Дарье, сообщите мне, — говорит Дмитрий и диктует нам номер телефона.

Затем он уходит, оставив всех в глубоком недоумении.

Как Даша могла пропасть?
Она всегда была с нами, все четыре года. Пусть она считала себя выше других, пусть порою была высокомерной и вредной, но ведь Даша — живая, как она вдруг могла пропасть?
Это в голове не укладывается.
И думать о том, что с ней что-то случилось, не хочется.

Мне вдруг кажется, что ее больше нет. Не знаю почему, но это ужасное ощущение. Я могла быть одной из последних, кто видел ее... живой?

Я передергиваю плечами — чувствую на своем затылке сладковатое дыхание смерти.

Демон смеется.
Его не задевает чужое горе, но радуют моя печаль и мой страх.

Резко встав, я быстро иду к двери, чувствуя на себе удивленные взгляды. Я собираюсь рассказать этому Дмитрию о том, где видела Дашу в последний раз.

Капитан внимательно меня слушает, не перебивая и сканируя хватким взглядом. Будто бы он — детектор лжи, на ходу распознающий, врет человек или говорит правду.
Что-то из моих слов он записывает себе в блокнот. А когда я замолкаю, интересуется, была ли Даша напугана, выглядела ли странно, просила ли о чем-либо или, может быть, что-то передавала.

— Нет, она была абсолютно обычной, — отвечаю я. — Сказала, что ее парень занят с другой девушкой, говорила про какие-то особые комнаты. И кажется, была на него зла.
— А кто ее парень, знаете? — спрашивает Дмитрий.
— Нет. Мы же не подружки, так, случайно встретились.

Он насмешливо на меня смотрит, словно говоря:
«Да, случайно встретились в таком месте».

— А что вы там делали, Ангелина? — спрашивает капитан.
— Приходила на день рождения друга своей девушки, — отвечаю я. — Не думала, что увижу Дашу.

Кажется, он чуть ухмыляется, благодарит за информацию и уходит.

— Извините, — говорю я ему вслед. — А Даша жива?
— Идет расследование, — кидает он ничего не значащую фразу и уходит.

Про то, что Даша хотела поговорить о Виолетте, я ему не говорю.
Не хочу ее впутывать в это.

С Виолеттой я встречаюсь через несколько часов — она приезжает за мной на машине, не на черной, а на белой, другой, и без Константина.
Я предлагала ей встретиться у Третьяковки, чтобы она не теряла времени, но этот человек слишком упрям, а я слишком хочу ее увидеть, чтобы спорить.

Мои одногрушницы видят, как я сажусь к ней в машину.
Кто-то смотрит на меня с удивлением, кто-то с завистью.
С улыбками — лишь несколько человек.

«Ты сразила всех наповал, Ланская! Они офигели от ее тачки!» — тотчас пишет Алиса, которая, кажется, наслаждается их реакцией.

Я посылаю ей веселые стикеры и отвечаю на короткий приветственный поцелуй Виолетты.
Она вдыхает запах моих волос — снова утверждает, что я пахну как ванильное мороженое, и трогается с места. GPS-навигатор уже проложил самый оптимальный путь в Лаврушинский переулок с учетом пробок.

— Отлично выглядишь, принцесса. Так бы и зажала где-нибудь в уголке, — ухмыляется Виолетта.
— Ты тоже сегодня отлично выглядишь, волчонок, — отвечаю я, и она морщится, будто я подсунула ей лимон. — Сладкий волчонок! Так бы и съела, — продолжаю я со смехом, и она морщится так, словно количество лимонов увеличили до трех.

Не любит подобных сопливых нежностей.
Ее удел — страстные объятия, дрожь по телу от откровенных касаний и дразнящие прикосновения языка и губ.

— Как насчет госпожи? — спрашивает Виолетта. — Если тебе приспичило как-нибудь называть меня, то это отличный выбор.

Сегодня моя очередь устраивать свидание. И я зову Виолетту в Третьяковскую галерею — мне хочется познакомить ее с миром искусства.
Когда она только слышит об этом, уголки ее губ нервно дергаются, но она не спорит со мной.

Только говорит:
— Ты мстишь мне за прыжок.
— Нет, что ты. Я не умею мстить. Я же ангел, — отвечаю я.

А она спрашивает со вздохом, сколько времени мы там проведем, — до картин ей абсолютно нет дела, хотя мои она все время хвалит.

Я понимаю, что долго Виолетта в музее не выдержит, и заранее составляю список картин, которые должна показать ей.
Я хочу донести до нее важность искусства, которым я занимаюсь, и мечтаю, что однажды ее душа почувствует все то, что чувствую я.

Наверное, это утопично, но по-другому я не могу. Максималистка же.
Это хорошее оправдание для всего на свете.

Мы едем в главное здание, где находится коллекция русского искусства до начала ХХ века. Это будний день, туристов нет, и мы довольно быстро оказываемся внутри.

— Сегодня ты культурно обогатишься, — объявляю я ей, сверяясь со схемой залов на сайте музея.
— Что-то я сомневаюсь, принцесса, — задумчиво отвечает Виолетта, — Ты уверена, что мы хорошо проведем время?
— Конечно. — Я беру ее за руку и уверенно веду за собой. — Мне столько нужно тебе показать!
— Можешь показать грудь, — ухмыляется она. И ее взгляд останавливается на моей блузке. — Я буду смотреть на нее несколько часов подряд. А если ты дашь мне ее потрогать, возможно, испытаю катарсис.
— Что ты несешь, глупая, — смеюсь я и чувствую на себе осуждающий взгляд смотрительницы.
— Правду. Может быть, это моя мечта, — мрачно отвечает она и идет следом за мной.

Сегодня я держу ее за руку.

Все картины мы не осматриваем, иначе застрянем здесь надолго, но я успеваю показать Виолетте важные для меня полотна: «Троицу» Рублева, «Явление Христа народу» Иванова, «Утро в сосновом десу» Шишкина, «Над вечным покоем» Левитана, «Неравный брак» Пукирева, «Богатырей» Васнецова... Айвазовского, Репина, Сурикова...
Картин много, времени мало, а Виолетта и вовсе одна.

Виолетта осматривает знаменитые полотна сухим взглядом, слушает меня, запоминает что-то и послушно идет следом. Мне кажется, что ей все равно, однако неожиданно находится то, что ей нравится.
«Апофеоз войны» Василия Верещагина. Пирамида из человеческих черепов на фоне выжженной степи, над которой вьются черные вороны.

От этой картины веет жутью, жаром и правдой.
Человеческой жестокости и жадности нет предела.

— Сильно, — говорит Виолетта.
— Нравится? — спрашиваю я.
— Пугает. Слишком много смертей. Ради чего? — вдруг спрашивает она.
— Ради денег и власти.
— Но стоит ли оно того, Ангелина?
Я медленно качаю головой:
— Жизнь человека стоит гораздо больше.
Ее зеленые глаза пронзают меня.
— Кто-то уносит чужие жизни и за куда меньшую цену. Нет ничего хуже, чем убийцы, безнаказанно разгуливающие по свету. — Она говорит это с таким презрением, что кажется, будто каждое слово, каждый звук пропитаны ядом.

Эти слова выворачивают меня наизнанку, и впервые за долгое время я чувствую страх и ненависть к самой себе.

Я осталась безнаказанной.
Зачем только я это сделала?

Я вспоминаю то, что произошло три года назад, и на мгновение мне кажется, что мое лицо покрывается мелкими трещинами.

Я не хочу рассыпаться вновь.

Виолетта внимательно наблюдает за мной, словно изучает реакцию.
— Что с тобой, принцесса? — вкрадчиво говорит она.
— Это так страшно, — отвечаю я, глядя в пустые глазницы скалящегося черепа на картине. — Я даже думать об этом не хочу. Идем дальше.

Еще Виолетте неожиданно нравится полотно Максимова «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу».

Она долго рассматривает эту картину, пытаясь уловить выражение лиц всех изображенных на ней людей, а я наблюдаю за ее лицом и украдкой улыбаюсь.

— Что? — поворачивается она ко мне. — Почему ты на меня так смотришь? Я не собираюсь срывать со стены картины и бежать к выходу.
— Ты красивая, когда рассматриваешь картины, — признаюсь я.
— А все остальное время уродка? — приподнимает она бровь.
— Нет, но рядом с картинами ты особенно красива. Как никто на свете. Ты рассматриваешь их с видом знатока, и мне кажется, будто ты умный. А мозг — это самое сексуальное, — лукаво говорю я.
— То есть я зря хожу в зал? — смеется Виолетта. — Может быть, мне заняться шахматами и прокачивать мозг, а не тело?
— Можешь заниматься и тем и другим, — разрешаю я.
— Спасибо, принцесса. — И она обнимает меня.

Мы стоим перед огромным полотном и рассматриваем его вместе.
Это непередаваемое ощущение, но отдаться полностью ему я не могу.
Мою спину терзает чей-то взгляд.

А потом мы приходим в зал Врубеля. Нас встречает «Принцесса Греза», грандиозное панно в стиле модерн. Оно чудесно, но первым делом я хочу показать Виолетте «Царевну Лебедь», мою любимую работу художника, однако она не ждет меня, а идет к «Демону сидящему». Останавливается перед ним и замирает, сосредоточенно разглядывая.

Я неслышно подхожу к ней, беру под руку и тоже смотрю на картину.

Каждый раз, когда я вижу этого демона, сидящего, сцепив мощные руки, в окружении цветов, то слышу рассыпчатый звон стекла, тихий шорох гаснущих звезд и чувствую холод бездны.

— Я знаю эту картину, — говорит Виолетта, не сводя с нее взгляда.

Мне кажется, ее как магнитом тянет к этому полотну, от которого исходит сила. Ей хочется прикоснуться к рукам демона, понять, что он видит, почувствовать спиной отблески далекого красного заката.

— Неудивительно, — хмыкаю я. — Она безумно известна.
— Почему она так странно нарисована?
— Написана, — мягко поправляю ее я. — Врубель использовал не кисти, а мастихин. Это такая тонкая стальная лопатка. Он делал крупные мазки, и кажется, будто холст соткан из кристаллов и граней. Будто это имитация мозаики. Помнишь поэму Лермонтова? Где демон влюбился в княжну Тамару, но едва только она обняла его, как погибла. Врубель создавал иллюстрации к ней, а потом написал три картины... Это первая. Каким тебе кажется демон? — спрашиваю я неожиданно для самой себя.
— Теперь ты проверяешь меня? — хмыкает Виолетта. — Смогу ли я распознать то, что хотел изобразить художник, да? Это маленькая месть за тот мой маленький эксперимент?
— Нет, конечно. Мне просто интересно. Все видят демона по-разному. Скажи, каким его видишь ты?
— Печальный, властный, благородный, сильный, — задумчиво отвечает Виолетта. — Возможно, изначально он был добрым, но зло в нем победило.
— А почему он печален? — продолжаю я.
— Неприкаянный. Слишком устал творить зло. Это действительно сложно. И зло уже надоело, и к свету невозможно вернуться. Он никогда не забудет своих грехов.

Виолетта почему-то убирает мою руку, и ее холод и меланхолия обжигают меня.

Я не чувствую обиды, мне почему-то становится жаль ее, и я понимаю, что еще совсем не знаю этого человека, но я хочу раскрыть ее душу, вывернуть наизнанку и чувствовать ее так же, как и себя.

Я обнимаю ее — не могу ничего с собой поделать.

Она сама вдруг напоминает мне демона, могущественного мятежника, глубоко страдающего и отрешенного.
Может быть, именно за это я слишком сильно ее люблю?

Впервые, стоя у «Демона сидящего», я вдруг понимаю, что это точно любовь. Я люблю Виолетту так безудержно, что готова ради нее на многое.
Но могу ли я стать ее личной Тамарой? И что тогда меня ждет?

«С-с-смерть», — вдруг слышу я шепот спрятавшегося во мне демона.
Моего демона. Он почуял собрата и смог прорваться сквозь блок сознания. «Сгинь, тварь», — думаю я про себя.

— Почему Врубель часто писал демонов? — все так же не отрывая взгляд от картины, задумчиво спрашивает Виолетта. — Я слышала, что в конце жизни он сошел с ума. Они завладели им? Он стал одержимым?
— Глупости, — отмахиваюсь я. — Любому художнику хочется на сто процентов проработать какой-либо образ, и это обычное дело: возвращаться к этому образу несколько раз. А что касается его психического состояния... Он был болен сифилисом, а эта болезнь поражает нервную систему.
— То есть никакой мистики?
— Никакой, — отвечаю я.
— А как же легенда о мастере, продавшем душу дьяволу? — спрашивает Виолетта.
— Это всего лишь легенда. Ты бы продала свою душу? — задаю я странный вопрос.
— Я уже продала, — не менее странно отвечает она.

Блеск в глазах тускнеет.
Какое-то мгновение она остается серьезным, потом смеется.
Ее шутки на эту тему мне не нравятся.

— А ты бы продала?
— Для чего? — тихо спрашиваю я.
— Чтобы стать счастливой.
— Без души? — усмехаюсь я. — Это как?
— Действительно, — снова становится смешно Виолетте. — Как же? Так или иначе, у многих уже давно нет души. Вместо нее сидят эти самые демоны.

Демон, заточенный в глубинах моей души, согласился бы с ней.
Но он больше не смеет вылезать наружу.

А мне в голову вдруг приходит странная мысль.
Что, если дело в том, что он чувствует демона, сидящего в Виолетте, и просто боится его?

Я по-новому смотрю на свою девушку. Оценивающе.
Пытаюсь уловить присутствие ее демона — вдруг получится?
Но ничего не вижу.
Наверное, я ошибаюсь.
Такая, как моя Виолетта, изведет даже демонов.

Она ловит мой взгляд.
— Что? — спрашивает Виолетта, чуть приподняв бровь.
— Ты подкинула мне интересную идею. В каждом из нас есть свой демон. И Врубель предлагает нам посмотреть не на его демона, а на своего. Демона внутри себя.
— Абсолютно верно, — раздается вдруг за нашими спинами знакомый голос. — Это не абстрактная злая сила, это мятежный дух. Воплощение бунта.

Внутри все обрывается.
Кровь становится густой ртутью.
Сердце — осколком метеорита.
Голос, который я клялась никогда не забывать, возвращается в мою жизнь.

Мы оборачиваемся и видим молодую девушку лет двадцати семи. Среднего роста, хрупкая, одухотворенная. Ее льняные волосы собраны в низкий хвост, на тонком лице двумя звездами сияют темно-васильковые глаза, на узких губах играет полуулыбка.
На ней широкий джемпер и штаны цвета марокканской ночи — такого же цвета, как и одеяние демона.
Случайность ли это? Не знаю.

Она улыбается шире — светло и радостно, будто мы ее старые друзья.
А я и шевельнуться не могу.
Смотрю на нее как приговоренная, и внутри все крутит и плавится.

Ртуть обжигает вены.
И каждая звезда, которую я зажигала в себе, как свечи, все эти долгие три года, гаснет. Одна за одной.
Нет, только не она.
Пожалуйста, я умоляю, только не она.
В моей голове звучат колокола. Мрачно, торжественно, все громче и громче.

— Врубель говорит, что демона путают с чертом и дьяволом. А знаете, как переводится «демон» с греческого? «Демон» значит бог, дух, божественное определение. — Она подходит к нам все ближе и ближе, и мне становится все хуже и хуже. — Это следующие после самих богов. Это олицетворение вечной борьбы человеческого духа, который не в состоянии усмирить свои страсти. Неповторимый, притягательный демон сидит не напротив нас. Он сидит внутри. — Васильковые глаза смотрят на меня так мягко и улыбчиво, что мне становится дурно. На шею накинута удавка, сотканная из ужаса, и она душит меня. — Мы все демоны. Только не все хотят признавать это. Добрый день, — наконец говорит этот человек и протягивает руку Виолетте.
— Здравствуй, Анфиса. Не ожидала тебя здесь встретить.

Виолетта уверенно пожимает ее руку, а я, делая шаг в сторону, теряю сознание.

Вот как ее зовут. Анфиса.

Я остаюсь во мраке и слышу, как хлопают крылья падшего ангела.
Слышу ее ласковый грустный голос: «Просто выбери — от твоего выбора зависит человеческая жизнь. Ты должна сделать выбор, Ангелина. Это только твой выбор, милая, только твой. Видишь, легко стать убийцей. Не плачь, пожалуйста, иначе я буду плакать вместе с тобой».
И слышу, как затихает море в моих запястьях.

Мне невыносимо больно. Страшно. Только бы Виолетта ничего не узнала.
Только бы... Только...

И мрак взрывается.