Глава 11
С той ночи все меняется.
И я открываю для себя жизнь заново. Жизнь, наполненную любовью к человеку по имени Виолетта.
Мне кажется, что ее мне подарило само небо. Мне так легко и свободно, как никогда в жизни. Я чувствую себя счастливой, хотя и переживаю каждую минуту, что мое счастье растворится в солнечном свете.
Виолетта меняется не сразу — не становится другим человеком за несколько часов, но я вижу, что она старается.
Она отдает мне дубликаты ключей от моей квартиры, перестает вламываться в нее тогда, когда ей это удобно, не диктует мне больше никаких правил, следит за перепадами настроения, разве что шутит так же странно, но иногда — признаю! — смешно.
Единственное, что я не могу убедить ее сделать, — это перестать дарить мне букеты.
Сначала я думала, что она помешана на цветах, но она говорит, что помешана на мне.
А еще она не забирает подарки. Хмурясь, объясняет, что если я верну их, то она будет чувствовать себя отвратительно. Бриллиантовые серьги остаются в моем доме, хотя я нигода их не надеваю. Сколько они стоят, мне и подумать страшно.
Я предлагаю ей начать все заново, как будто не было всего этого — цветов, звонков в домофон, напряжения, ссор, дня рождения ее друга, слов Лики.
Последняя, кстати, однажды звонит мне и торопливо извиняется, а после кидает трубку.
Я хочу спокойствия и уверенности. Хочу, чтобы наши отношения стали чем-то незыблемым, как горные гряды.
Виолетта соглашается.
Как и я, она считает, что нам нужно познакомиться заново.
Мы решаем звать друг друга на свидания, и тот, кто зовет, определяет, каким будет это свидание. Это как игра, главный приз в которой — понимание.
Мне важно понять этого сложного человека, к которому так сильно тянется душа. Чувствовать то, что чувствует она сама.
И я надеюсь, что она тоже хочет узнать меня, понять и принять такой, какая я есть.
Но я ошибаюсь.
Стабильность и спокойствие — это не про нас.
Наши отношения — не ровная широкая дорога. Это извивающаяся горная тропинка, по которой нельзя идти вдвоем — только друг за другом.
Это узкий серпантин: оступишься — и упадешь в пропасть.
Мы постоянно на пике эмоций.
Загипнотизированы друг другом.
Изнеможены.
Умиротворение сменяется ревностью, страсть — нежностью, злость — обожанием.
Но нам это нравится.
Алиса со смехом говорит, что мы обе полные психи.
На моих свиданиях мы гуляем по моим любимым местам.
Не скажу, что Виолетта в восторге от прогулок и поездок в метро — видно, что это не ее формат, — но не спорит со мной. Уговор есть уговор.
Правда, постепенно ей начинает нравиться это, и часто она заезжает за мной, чтобы поехать в Сокольники, Царицыно, Коломенское или на Воробьевы горы.
Там, кстати, я окончательно убеждаюсь в том, что Виолетта непредсказуема и измениться полностью не сможет.
Через осенний парк мы, то и дело останавливаясь для поцелуев, выходим к смотровой площадке.
И когда Виолетта отходит ответить на звонок, ко мне начинает приставать какой-то парень.
Я не могу от него отделаться.
— Девушка, ну, может быть, все-таки познакомимся, а? — не отходит он от меня.
— Я здесь не одна, — сдержанно говорю я.
— А с кем?
— Со своим любимой девушкой.
— И где же она? — смеется парень, думая, что его настойчивость может вызвать что-нибудь кроме раздражения.
Он пытается меня обнять. От него кисло пахнет пивом и дешевыми сигаретами.
— Тут, — вдруг любезно говорит Виолетта, неслышно подошедшая сзади. Ее лицо искажено от ярости.
Парень оборачивается и тотчас получает удар в лицо, так что носом у него начинает идти кровь.
Размазав кровь по щеке, парень хочет броситься на Виолетту, но его удерживают друзья.
— Иди сюда, тварь! — кричит, надрываясь, парень. — Иди, я тебя на куски разделаю! Порву, с-с-ско-тина!
Виолетта смеется.
Она не любит вызовов.
И всегда готова ответить на них.
Мне становится страшно: вдруг она вытащит пистолет?
Вдруг она носит его с собой?
Я ощущаю ее напряжение, чувствую волчье желание чужой крови и понимаю, что Виолетта может ответить на оскорбления. Физически.
Поэтому, как только она делает шаг, я обхватываю ее торс обеими руками так крепко, как только могу.
— Не надо, пожалуйста, — прошу ее я тихо. — Давай обойдемся без драки, ну пожалуйста, пожалуйста.
Я прижимаюсь щекой к ее груди, чувствуя, как она тяжело вздымается.
Виолетта успокаивается, берет себя в руки, и мы уходим.
Она ужасно зла и молчит.
Я пытаюсь завязать разговор, но у меня не получается.
— Ты можешь помолчать? — раздраженно просит она.
Я замолкаю.
И начинаю обижаться, думая, что она издевается. Обещала же быть другой. Обещала...
А сама...
Будто читая мои мысли, Виолетта неожиданно разворачивает меня к себе за плечи и молча целует.
Она не просит прощения, не успокаивает, она жадно наслаждается моими губами и заставляет меня наслаждаться ее. Требовательно проводит по моему телу руками — я знаю, что ей мешает одежда. Заставляет меня приглушенно вскрикнуть, когда ее руки оказываются под моей ветровкой, пробираются под футболку и ласкают кожу.
Но сама повторить ее действия мне не дает. Прерывает наш поцелуй и обнимает меня.
— Не бей из-за меня людей, — прошу я, гладя ее по спине.
— Ненавижу, когда трогают мое, — запускает она пальцы в мои волосы.
И тогда я понимаю, что мне это нравится.
Нравятся ее непостоянство, смена настроений, требовательность в ласках, которые пока еще совсем невинны.
Сама Виолетта приглашает меня в рестораны, клубы и боулинги.
Ей нравятся роскошь и статусность, она привыкла к этому и хочет, чтобы я тоже привыкла.
«Я прививаю тебе вкус к хорошему», — говорит Виолетта.
Однако однажды, в один из последних теплых сентябрьских дней, она отвозит меня за город на пикник, и мы встречаем прекрасный закат.
Для нее это настоящий прогресс!
Единственное, что в тот день портит мне настроение, — это ее неосторожные слова о том, что пикник — подсказка Яны.
Мне не нравится, что ее бывшая все еще играет в ее жизни определенную роль, хотя я понимаю, что эта точка зрения эгоистична.
Иногда я вспоминаю Ярославу — ее поступок до сих пор отзывается во мне болью, и я просто хочу забыть о существовании этого человека.
Я постоянно спрашиваю Виолетту про пистолет. Где взяла, как научилась стрелять.
В конце концов она обещает взять меня за город, чтобы пострелять по банкам.
Люди-крысы, кстати, пропали и больше не появлялись.
Малышенко действительно разобралась с ними.
Рисую я все больше и больше. Общение с Виолеттой подпитывает мою внутреннюю музу.
Чувства к этому человеку засели в моей груди глубоко-глубоко, будто пуля, и вынуть их из себя я не могу.
Я знаю, что это странно — встречаться с ней после столь кратковременного и бурного знакомства, но я рискую.
И ставлю на кон свое сердце.
Я даже прыгаю с ней в тридцатиметровую бездну со страховочной системой и в каске. Оказывается, Виолетта любит прыжки с высоты — роупджампинг.
Это ее способ получить адреналин, и она хочет приобщить к этому меня.
Я сперва не соглашаюсь, но она настойчива.
Обещает, что все пройдет хорошо.
И в конце концов везет меня в выходные на загородный мост над рекой, где собралась куча желающих пощекотать нервы.
— Давай уедем, — говорю я, наблюдая за тем, как за перилами моста исчезает какой-то парень. Со дна бездны доносится его оглушительный крик.
— Страшно? — спрашивает Виолетта.
— Да.
— А со мной?
— Думаешь, ты бессмертная и подаришь часть своего бессмертия мне? — со скепсисом спрашиваю я, глядя на очередь.
— Нет, я думаю, что ты не захочешь мне проиграть, принцесса. Или ты слабее меня?
Виолетта откровенно подначивает меня, и я поддаюсь. На самом деле за слоем страха прячется любопытство.
Каково это — лететь с такой высоты?
Что чувствуют люди, теряя опору и приближаясь к земле?
Действительно ли самый запоминающийся опыт лежит за границами страха, как я где-то читала?
Мы прыгаем в тандеме.
Нас обвязывают веревками, проверяют карабины. Она первой встает на перила спиной к речной асфальтовой глади. Я с помощью парней поднимаюсь следом.
Хоть я никогда не боялась высоты, мне страшно, но одновременно внутри бурлит предчувствие чего-то яркого и волшебного.
Со мной рядом Виолетта, а значит, все будет хорошо.
Я верю ей.
Мои руки тотчас крепко обхватывают ее за пояс — я знаю, что не отпущу ее ни при каких обстоятельствах.
Пульс зашкаливает.
Где-то далеко внизу шумит речка.
Я собираю все свое мужество, чтобы позорно не сбежать отсюда.
Одной рукой она обнимает меня, другой придерживает веревку. Коротко целует в губы, шепчет: «Один, два, три», и мы летим в свободное падение.
Веревки крепко удерживают нас.
Я кричу.
Сначала совсем не страшно.
Мыслей в голове нет. Ни одной.
Только крик.
Однако чем ближе вода, тем сильнее мой детский восторг. Я чувствую себя невесомой, сотканной из воздуха, восторга и нежности.
И, обхватив ее бедра ногами, снова кричу — уже от переполняющих меня ощущений.
В какой-то момент Виолетта умудряется поцеловать меня в губы, и это делает удовольствие от прыжка просто феерическим.
Мы одно целое. Маятник. Ветер.
Я чувствую себя летящей девушкой с открыток, которые Виолетта присылала мне раньше вместе с цветами.
И уже в машине, когда мы, довольные, едем обратно, говорю ей:
— Теперь я поняла смысл тех открыток.
— Каких? — спрашивает Виолетта, обнимая меня.
На переднем сиденье Константин.
Не только ее водитель, но и друг.
— С моим именем и девушкой, которая стоит на краю пропасти. Сначала я думала, что ее вот-вот толкнут, но теперь уверена: вниз она прыгнет сама. Любовь — это прыжок в неизвестность.
Она тихо смеется и согласно кивает.
— А это не сон? — тихо говорю ей я.
— Не сон. — Виолетта щиплет меня за щеку. Больно. — Почему ты спрашиваешь?
— Кажется, будто все это происходит не со мной. Будто я наблюдаю со стороны. У меня это часто бывает, — поясняю я, а она прижимает меня к себе еще крепче.
Алиса говорит, что я чокнулась, и сначала относится к Виолетте с подозрением — все еще помнит, как мы дрожали от страха в моей квартире.
Однако, когда я их знакомлю, она несколько меняет свою точку зрения.
С ней Виолетта довольно холодна, но любезна — я заранее объяснила ей, что Алиса важный для меня человек, которого нельзя обижать. А подруга прекрасно знает, как нужно вести себя с такими, как Малышенко.
Втроем мы сидим в баре, и Алиса с Виолеттой довольно нормально общаются, даже шутят, и я облегченно вздыхаю — мне важно, чтобы они нашли общий язык.
Отношения с Виолеттой складываются кирпичик к кирпичику.
Я хочу, чтобы наши чувства были наполнены светом, теплом и доверием.
Мне кажется, это важно.
Но на самом деле пока это мрак, холод волн северного моря, в котором мы тонем, и страсть.
Я хочу управлять ее тьмой, как своей собственной.
Хочу пробраться под ее кожу.
Хочу ломать ее — нерв за нервом, жила за жилой, кость за костью.
А потом исцелять своими руками.
Это настоящие эмоциональные горки. И это делает меня живой.
По-настоящему живой.
Пока у нас не заходит дальше откровенных поцелуев, от которых сносит крышу и зажигается внутри огонь желания, но Виолетта меня не торопит.
Она смакует наше притяжение, как аромат дорогого вина.
И знает, что скоро выпьет меня до дна.
— Ты ведь все равно станешь моей, — ласково говорит она мне на ухо однажды вечером, когда мы лежим на диване в моей гостиной и смотрим сериал, — когда будешь готова, а до этого я потерплю.
Я только киваю, покоряясь ее сильным рукам.
— Несколько недель — это не проблема, — добавляет она.
— Ты уверена, что недель? — смеюсь я.
На самом деле мне тоже хочется чего-то большего, перейти на следующую ступень отношений, но я осторожна.
Я безумно хочу ее, но, наверное, я мазохистка — мучаю себя и ее заодно. Мы столько раз были на грани, но каждый раз я находила в себе силы встать, поправить задранную одежду, застегнуть пуговицы и отдышаться.
— Конечно, — отвечает без запинки Виолетта. — Ты дольше не выдержишь.
— Уверена? — лукаво смотрю я на нее, вставая.
В моих затуманенных глазах она красива, слишком красива.
И любима — в том, что я все же ее люблю, я убеждаюсь довольно скоро, но стараюсь молчать об этом.
А она повторяет раз за разом, что без ума от меня.
— Докажу, — пожимает она плечами. — Ты еще будешь умолять меня, чтобы я сделала это с тобой, как в эротических фильмах.
Ей откровенно смешно.
— Не буду я тебя ни о чем просить, — огрызаюсь я.
— Уверена, принцесса?
Виолетта поднимается с дивана и идет ко мне. Я — от нее, не сводя с нее взгляда.
Она плотно прижимает меня к стене, болезненно целует в губы, спускается к шее, прикусывая кожу зубами, гладит по распущенным волосам и снимает с меня футболку.
Не знаю, как это происходит, — я просто остаюсь перед ним в одних домашних джинсовых шортах и лавандовых носках.
— Красивая, — шепчет она, касаясь губами ключиц и спускаясь ниже.
Лезвия режут теперь не губы, теперь они на моей груди.
Это слишком острые ощущения.
Невыносимо сладкие.
Мои руки подняты над головой — Виолетта легко удерживает их за запястья своей ладонью.
И беззастенчиво рассматривает меня. Меня не смущают ни ее взгляд, ни яркий электрический свет.
Напротив, я рада, что мы имеем возможность рассмотреть друг друга.
Мы снова целуемся, и я высвобождаю руки, чтобы стянуть с нее футболку. Счет должен быть 1 : 1.
Виолетта позволяет мне это сделать, и, когда я впервые вижу ее обнаженный торс, то удивленно ахаю.
Ее грудь и живот перечеркивают три длинные полосы. Три пугающих шрама, какие остаются только после холодного оружия.
А на крепком предплечье я замечаю заживающую тонкую рану.
— Откуда это? — потрясенно спрашиваю я.
Она молчит. Лишь улыбается.
— Драка? — спрашиваю я и закрываю глаза.
Ответа я снова не получаю.
— Страшно? — только и спрашивает Виолетта.
— Страшно, — соглашаюсь я. — За тебя. Больше не смей драться. Никогда и ни с кем. Не смей, поняла?
— Иначе что? — холодно спрашивает она.
Мы обе остываем.
— Иначе я сойду с ума. Если с тобой что-то случится, — признаюсь я и дотрагиваюсь до ее шрама.
— Не надо, — просит Виолетта. — Не люблю, когда их трогают.
— Больно? — со слезами в голосе спрашиваю я.
Мне безумно ее жалко.
— Уже нет. Ну чего ты, принцесса? Пусть шрамы лучше будут на теле, чем на душе.
Вместо ответа я склоняюсь к ее груди и целую шрам, щекоча живот волосами.
А потом мы просто лежим в объятиях друг друга.
Я очень многого о ней не знаю.
Она — мой волк, северный, белоснежный. Смелый и свободный. Идущий только вперед и готовый загрызть за свое.
И я медленно ее приручаю.
Монстр почти перестает мне сниться, а голос демона становится глуше.
Мне кажется, с появлением Виолетты моя душа выздоравливает и я меняюсь к лучшему.
Только ночью я иногда просыпаюсь в тревоге и с ощущением обреченности в груди, в которой бьется обожженное сердце.
До сих пор, когда она меня целует, мне кажется, что по губам проводят тонким серебряным лезвием. Это болезненное, хрупкое удовольствие.
Мои губы искусаны и зацелованы, на шее следы от ее горячих губ, а за спиной прорезаются крылья, только не знаю, какого цвета.
До сих пор в моей комнате оранжерея.
И до сих пор цветы следят за каждым моим движением.