Глава 7
Часов до пяти вечера я снова рисую с непонятно откуда взявшейся страстью. Снова акварель в картонном футляре, снова остановившееся время, снова поток вдохновения — ломкий и тонкий, словно золотой волос. Мягкие кисти пылают в моей руке, спешат от одного угла холста к другому, то делают резкие мазки, то протягивают плавные линии. Я играю с палитрой, смешиваю цвета, распределяю свет и заполняю воздухом.
Оттенки в моей голове кружатся, словно слова молитвы.
Ультрамарин.
Кобальт синий.
Ализарин малиновый.
Изумрудно-зеленый.
Голубой.
Золотистый.
Сиена жженая.
Жженая умбра.
Кадмий лимонный.
Оранжевый.
Средний желтый.
«Во имя святой сублимации», — усмехается демон.
Я не хочу признавать, что он прав.
Постепенно я набираю тональность — слой за слоем.
Я всегда любила лессировку.
Сколько же я не пользовалась ей...
Оттенки делаются гуще, плотнее, звучат темнее и глуше — моя акварель становится необузданной, и мне кажется, будто это не я рисую, а кто-то другой внутри меня.
Я изображаю пару, стоящую на утесе под ночным бесконечным небом, на западных подступах которого все еще клубятся обрывки заката.
Пена вгрызается в скалы, пытается подточить их, чтобы низвергнуть влюбленных в морскую пропасть, а те глядят друг на друга и ничего не замечают.
Одна девушка смотрит прямо широко распахнутыми глазами, первая ее рука касается скулы, словно по ней ударили, вторая бессильно опущена.
Вторая влюбленная повернута к первой в профиль, закрывая от ветра. Прижимает к себе, крепко обняв за талию, — кажется, словно она поймана в кольцо сильных рук. Она же зарылась носом в волосы возлюбленной и касается губами ее виска. Глаза ее закрыты.
У меня нет сомнений — они любят друг друга.
Но любовь их слишком тревожная и хрупкая, чтобы сделать обеих счастливыми.
Возможно, они убежали ото всех на край света.
Возможно, их счастье продлится всего несколько дней.
Возможно, их конец уже близок.
Я вспоминаю Ярославу, и кисть замирает в моих пальцах — мне все еще сложно принять тот факт, что она использовала меня.
Но силой воли я заставляю себя вновь погрузиться в творчество.
Закончив работу, я не мигая смотрю на нее, не в силах поверить, что ее написала я.
Нет, не потому, что картина невероятная, — я уже вижу кое-какие ошибки, и сказывается недостаток опыта, да и грязь кое-где имеется.
Я просто не могу поверить, что спустя столько времени взяла в руки кисть и краски.
Даже несмотря на то, что не поступила, даже несмотря на свой обет заниматься не тем, чем хочется, а тем, что поможет другим, — из-за моего греха, о котором я всегда буду помнить.
Я все-таки смогла.
Я закрываю лицо ладонями — появляются слезы.
Это не горечь и не радость.
Это облегчение.
И влияние Виолетты Малышенко.
«С-с-сублимация», — шипит на змеином демон.
Ему не нравится, что я рисую.
Свет вдохновения губит его, и он вынужден прятаться в закоулках моей души.
Демон не хочет возвращаться в ад, в мое подсознание, к другим запертым там теням.
Вытерев тыльной сторонои ладони слезы, я рассматриваю картинку с нежностью, хотя раньше была самым своим злостным критиком.
А теперь я благодарна себе и своим рукам за то, что все еще могу создавать прекрасное.
Я думала, больше всего сил и времени уйдет на изображение влюбленной пары, но они получились невероятно быстро, будто сами пришли на холст, а вот над небом, что раскинулось над ними, пришлось потрудиться.
Небо здесь давящее, низкое — того и гляди раскрошится и упадет на утес, погребая под собой людей.
От облаков к влюбленным тянутся щупальца мрака, но они не видят этого. Что-то не так.
Я люблю небо — не только писать, но и рассматривать, будь это небо в окне или на картине.
Мое любимое — на картинах Айвазовского. Он почти всегда начинал работу с его изображения, в один прием, и мог сделать это буквально за десять минут. А вот над водой работал очень долго и кропотливо, достигая эффекта прозрачности с помощью лессировки, и часто не на последнем этапе, как многие другие художники, а на первом. Гений.
У меня получилось наоборот.
Сначала вода, потом небо. И этому небу было уделено все внимание.
И я всматриваюсь в него, пытаясь понять, что же не так.
А потом вижу, как сквозь облака проглядывает отвратительное ухмыляющееся лицо.
Демон визгливо хохочет, и я убираю картину подальше, почувствовав что-то неладное.
Виолетта приходит ко мне домой, когда я в душе.
Когда же я выхожу оттуда с мокрыми волосами в одном полотенце, обернутом вокруг тела, то вскрикиваю, увидев ее, такую довольную, словно кошка.
Она снова в своем элегантном костюме.
— Ты опять вошла без звонка! — сержусь я, пытаясь скрыть смущение. — Какого черта, а?
— Неплохо поешь, принцесса, — беспечно отзывается Виолетта.
Я отвожу взгляд — часто делаю это в душе, детская привычка.
— Как-никак я окончила музыкальную школу, и слух у меня есть. От твоего голоса не хочется биться головой о стену. Несомненно, это плюс.
Кажется, она в хорошем настроении.
Я захожу в свою спальню и закрываю дверь перед носом откровенно меня рассматривающую Виолетты.
— И на чем же ты играла? — любопытствую я из-за двери, вытирая волосы.
— На баяне, — отвечает она весело.
— А если правда?
— Правда, — откликается Виолетта и добавляет: — Спасибо бабушке, теперь надо мной все смеются, когда я говорю про баян. Минус сто от сексуальности.
Я едва сдерживаю смешок.
Неужели у таких, как она, бывают бабушки?
— Твоя бабушка знала, куда тебя отправить, — вытираю я волосы.
— Она хотела отправить меня на бальные танцы, а брата и вовсе на балет, — слышу я и снова улыбаюсь.
— И?
— Я сходила на занятия ровно два раза. А потом вернулся отец и сказал, что больше мы туда не пойдем. И отправил на борьбу. Бабушка не разговаривала с ним целый месяц. Она-то из интеллигентной семьи, а отец всегда был барыгой в душе.
Замотав волосы в полотенце, я открываю комод и только хочу взять нижнее белье, аккуратно сложенное на полочке, как вдруг дверь медленно открывается.
Сердце уходит в пятки — на мне ничего нет. Совсем ничего.
Только полотенце на волосах да серебряный браслет на запястье.
— Не входи! — с отчаянием в голосе кричу я.
— Я не вхожу, — любезно сообщает Виолетта. — Просто решила пошутить.
— Дура.
— А точно нельзя входить?
— Точно! — почти рычу я.
— Тогда надевай черное, — советует она, и мне хочется ее прибить.
Мои пальцы как раз тянутся к черному белью — простому, без кружева.
Но я тотчас хватаю белое — назло ей.
Я привожу волосы в порядок, делаю легкий макияж и одеваюсь.
Мне кажется, проходит совсем немного времени, но Виолетта за дверью все время меня торопит. «Когда ты закончишь? Когда? Когда?» — твердит она. А я неизменно отвечаю «скоро», что выводит ее из себя.
Когда я выхожу из комнаты, одетая в пудрового цвета коктейльное платье чуть выше колен и с овальным вырезом, Виолетта внимательно рассматривает меня, словно пытается увидеть, что находится под трикотажем, а когда это у нее не получается, хмурится.
— Что? — спрашиваю я настороженно.
— Ничего, — мотает она головой и берет меня за руку. — Идем. Не хочу опоздать.
Черные туфли и черный жакет — и я готова идти. Конечно, было бы идеально надеть тренчкот сверху, но после встречи с людьми-крысами он так и висит в шкафу — грязный и порванный.
У меня не доходят до него руки.
А может быть, я снова убегаю от травмирующих воспоминаний.
Мы выходим из подъезда и под изумленные взгляды какой-то компании идем к ее черной блестящей машине.
Из нее тотчас появляется Константин и распахивает заднюю дверь.
— Прошу вас, — говорит он.
Я, прошептав: «Спасибо», сажусь в салон первой.
Виолетта опускается рядом.
— Трогаемся. Туда, куда я сказала, — велит он, и Константин заводит машину.
— Куда? — спрашиваю я.
— В темный лес, принцесса. Устроим на тебя охоту, — совершенно серьезно отвечает Виолетта и поворачивается ко мне. — Ты же быстро бегаешь?
— Что за дурацкие шутки?
— Это не шутки, принцесса. Я не сказочный рыцарь. Я злой оборотень.
— А я и не принцесса, а злая ведьма, — в тон ей отвечаю я.
— Тогда придется вызывать святую инквизицию. Слышала об испытании водой в «Божьем суде»? Чтобы понять, ведьма женщина или нет, инквизиция связывала ее и бросала в воду. Если всплывет, значит ведьма, вода не приняла в себя дитя дьявола. А если утонет, значит, невинна. И да хранит Господь ее душу.
— Хочешь, чтобы я утонула? — спрашиваю я Виолетту.
— Нет, что ты. Просто делюсь информацией. Люблю средневековую историю.
Больше она не обращает на меня внимания — утыкается в свой телефон и с кем-то переписывается.
Пару раз даже улыбается — но, разумеется, не мне.
Я же снова зла.
Ну почему этот человек такой?
Как только мне кажется, что она может быть милой, она начинает вести себя с издевкой или отстраненно.
— С кем переписываешься? — пытаюсь я снова завязать разговор. Мой тон дружелюбный.
— Не твое дело, — грубо отвечает она и снова улыбается своему телефону, который мне хочется вырвать из ее рук.
Я принимаю решение просто уйти, если она снова начнет меня раздражать.
И почему-то вспоминаю про неполученный поцелуй.
Она как будто играет со мной.
Мы едем по пробкам довольно долго, и я говорю себе под нос, что лучше бы поехали на метро.
Виолетта это слышит — не знаю, какой у нее музыкальный слух, но обычный очень хороший. Она улыбается, но молчит.
Машина останавливается на Кутузовском, у салона красоты премиум-класса.
— Твой друг справляет день рождения в магазине? — недоверчиво спрашиваю я.
Виолетта задорно смеется.
— Кость, а у нее неплохое чувство юмора, скажи? — спрашивает она у водителя, который снова открывает мне дверь. — Но на самом деле это не чувство юмора, это глупость моей принцессы.
Кажется, Константин улыбается, и я чувствую себя совсем дурочкой.
— Выходим, — командует она.
Виолетта ведет меня в салон и небрежным тоном велит привести меня в порядок.
Как будто я не в порядке!
Как будто я не старалась хорошо выглядеть, как будто не надела новое нежное платье и неудобные туфли, как будто выглядела неподобающе.
— Зачем? — спрашиваю я с тихой яростью в голосе.
Хочется кричать, но устраивать скандалы в людных местах я не люблю. Вообще не люблю скандалы.
— Чтобы соответствовать мне, — отвечает Виолетта.
Я хочу сказать ей, что она мерзавка, но меня куда-то уводят две улыбающиеся кукольные девушки, и я глотаю обиду, которая встает комом в горле.
Мне делают маникюр и педикюр сразу два мастера — я просто сижу в удобном кресле, ненавидя Малышенко всем своим сердцем.
— Расслабьтесь, — мягко просит меня один из мастеров.
Я пытаюсь, но получается плохо — пальцы то и дело напрягаются, и девушке из-за этого нелегко заниматься моими ногтями.
Более-менее это удается сделать только тогда, когда мне приносят горячий шоколад и конфеты.
Я любуюсь на элегантный френч и направляюсь на следующие процедуры — к парикмахеру, который укладывает мои волосы струящимися блестящими локонами, а затем к визажисту, чьи кисти вдохновенно порхают по моему лицу так, словно оно — холст.
После всего этого я недоверчиво смотрю на себя в зеркало, и мне кажется, будто в его гладкой поверхности отражаюсь не я, а кто-то другой с моим лицом — безупречно красивым.
Я будто настоящая принцесса.
Или суперзвезда.
Или модель.
Виолетта же любит моделей, верно?
Я касаюсь волос, и отражение повторяет за мной, но мне кажется, что стоит мне отвернуться, как оно усмехнется, пронзая меня взглядом.
Уходя, я чувствую, как отражение смотрит мне вслед и выжженная на сердце звезда ноет.
Меня встречает Константин и отвозит в бутик, где мне должны подобрать вечерний наряд.
Я не спорю, но в венах гремит гроза.
— А где Виолетта? — спрашиваю я.
— Отлучилась по делам, — отвечает водитель. — Но не переживайте, совсем скоро она появится. Вы великолепно выглядите, — добавляет она, и я смущенно благодарю его.
Консультанты выбирают все.
Причем мое мнение, возможно, и слышат, однако к нему не прислушиваются.
Нижнее белье.
Черное, как и хотела Виолетта.
Откровенное до предела. Но при этом такое красивое, что я влюбляюсь в него.
Только чулки матовые, но смотрятся так, словно их вовсе нет на ноге.
Платье. Тоже черное.
Маленькое черное платье с тонким полупрозрачным кружевом на декольте и части спины. Оно невесомое, словно сотканное из ночного воздуха, приталенное и такое короткое, что мне кажется — вот-вот оно задерется!
Пальто. И оно черное.
Модное, короткое, элегантное. Его специально привозят откуда-то для меня, чтобы дополнить образ.
Клатч. Разумеется, и он черного цвета. Маленький и удобный.
Я вижу стоимость своего образа, за который невозмутимо расплачивается Константин, и закатываю глаза. Столько денег потратить на одежду!
«Чего она потребует взамен?» — ласково шепчет демон.
Я оттоняю его прочь.
Виолетта ждет меня у машины, небрежно прислонившись к ней.
— Вау! — говорит она, взяв меня за руку и осматривая своим внимательным волчим взглядом с головы до ног. — Принцесса-принцесса-принцесса, кажется, мы поедем не к моему другу.
— А куда же? — хмуро спрашиваю я.
— В отель. У меня от тебя крышу сносит, — хрипло говорит она и касается волос.
Они только кажутся естественными, а на самом деле залиты лаком.
— Иди ко мне.
Виолетта хочет меня обнять, но я не даюсь.
— К чему этот цирк? — спрашиваю я сердито. — Почему ты повела меня по салонам? Мне просто плакать хочется, — вырывается у меня.
Это действительно так.
Ее фраза о том, что я должна быть под стать ей, заставляет меня скрипеть зубами от злости.
— Плакать? Что случилось? Тебе не понравилась одежда или обслуживание в салоне? — хмурится Виолетта. — Тебе было некомфортно? Тебя кто-то обидел? Что-то не так сделал или сказал?
Я не успеваю и слова ответить, как она заявляет:
— Раз так, я от них живого места не оставлю, радость моя. Поверь, те, кто работал с тобой сегодня, будут наказаны. Я прослежу.
Ее тон настолько жесток, что я уверена — Виолетта так и сделает.
— При чем здесь они? — пугаюсь я.
Все девушки были милыми, все очень старались выполнить свою работу.
Я не хочу, чтобы из-за меня их наказали. Это несправедливо!
— Не переживай, — гладит она меня по плечу. — Я разберусь с ними.
— Все хорошо, — выдыхаю я испуганно, мне остается лишь отступить. — Просто поехали уже к твоему другу, ладно?
— Пока не к другу, — улыбается Виолетта, понимая, что выиграла раунд.
И меня везут в элитный обувной магазин. Мы играем в Золушку.
В роли Золушки, естественно, я.
В роли крестной феи — Виолетта.
Она же сыграет роль принца во втором акте.
Она сама выбирает для меня туфли, усаживает на пуфик, а когда приносят мой размер, опускается рядом и надевает их на меня. Я потрясена: она снова мила и даже нежна.
Гроза в моих венах становится тише, временно отступает.
Виолетта останавливается на алых, как кровь, туфлях с высокими каблуками.
Они ужасно неудобные, и, когда я хожу, мне кажется, будто я цапля.
Но с платьем эти туфли смотрятся потрясающе.
Финальный штрих — сверкающие, как рубиновый рассвет, серьги, которые Виолетта достает из бархатной коробочки, когда мы снова сидим в ее машине.
— Мой подарок, — говорит она, и сама вдевает мне их в уши. — Они сияют так же ярко, как и ты.
— Не надо было их покупать, — отвечаю я, чувствуя в ушах тяжесть.
Я уверена — они безумно дорогие.
— Отказываешься от моего подарка? — приподнимает бровь Виолетта. — Не стоит. Меня это расстраивает, ведь я от души.
— Я все равно верну их тебе, — отвечаю я.
— Попробуй, — пожимает она плечами и обнимает меня одной рукой, заставляя чувствовать себя загнанной в клетку из непонимания и недоверия.
С каких пор волки охотятся на мышей?