Глава 6
Мастерская художницы залита солнечным светом.
На второй уровень, где находится большая двуспальная кровать, его тоже попадает достаточно.
Пахнет масляными красками, растворителями и вожделением.
А еще — цветами.
На кровати двое. Две девушки.
Одна неподвижно лежит на подушке, едва прикрытая шелковой простыней.
Ее глаза закрыты, и ресницы кажутся длинными из-за тени под ними.
Вторая сидит рядом, держа ее за тонкую руку. На ее спину с выпирающими лопатками попадает солнечный свет, и потому ее кожа кажется почти белой.
Художница целует ее тонкие запястья, касаясь льняными волосами предплечья. Нежно, аккуратно, неспешно, чувствуя губами, как под тонкой кожей выпирают вены. Она склоняется ниже, повторяет языком их узор — от основания большого пальца почти до самого локтя.
Кажется, будто первая не жива, но внезапно она открывает глаза.
— Щекотно, Анфис, перестань, — говорит она и выдергивает руку.
— Ты такая красивая.
— Ну Анфиса, уймись. Ты не хочешь спать?
— Я так редко тебя вижу, что рядом с тобой спать грешно, — смеется она.
— Ты сама в этом виновата.
— Ты скучала по мне?
— А ты как думаешь?
Ее голос лукав. Она шевелится, и простыня чуть соскальзывает с ее тела.
Глаза художницы внимательно
следят за ней. В них вспыхивает голод, и она медленно выдыхает.
— Надеюсь, скучала. Потому что в тот момент, когда ты перестанешь скучать по мне, я тебя убью, — шутливо шепчет она.
Первая смеется.
— Иди ко мне, Анфиса, — говорит она, и художница нависает над ней: освещенные солнцем лопатки сходятся вместе.
Анфиса трется об ее аккуратный нос своим, долго и чувственно целует — звук поцелуев всегда зажигает в ней пламя, а когда это пламя загорается и в ее партнерше, неистовое и искрящееся, встает и берет из хрустальной вазы бордовую розу.
Она ранится о шипы — на ее пальцах появляются капли крови, которые она размазывает по обнаженному животу девушки. Затем срезает стебель ножницами, обрекая цветок на скорую смерть. И опускает пышный цветок на губы девушки.
— Тебе идет, — улыбается художница, водя тонкими длинными пальцами по ее телу, склоняется и отрывает зубами один из лепестков.
Она неспешна и ласкова.
Шепчет что-то прекрасное ей на ухо.
Обещает ей вечность.
Ничто в ней не говорит, что она убийца, а может быть, никто этому и не поверит.
Утомленная, она засыпает, солнце к тому времени смещается и уже не обжигает ее спину своими лучами.
Партнерша, погладив ее по льняным волосам, встает. В ее мастерской она ничего не стесняется, поэтому даже не оборачивается простыней.
Ей хочется пить. Она идет к лестнице, чувствуя, как распущенные длинные волосы щекочут спину.
Проходя мимо стоящего на полу большого овального зеркала, девушка останавливается и разглядывает себя.
Карамельно-русые волосы, тонкое лицо с большими золотисто-ореховыми глазами, длинные загнутые ресницы, россыпь веснушек, аккуратный носик, припухшие после поцелуев губы. У нее хрупкая фигура, небольшая грудь и длинные босые ноги.
Девушка улыбается своему отражению, подмигивает ему, поправляет волосы и спускается вниз.
Она проходит под аркой и по светлому коридору, соединяющему мастерскую с левым крылом особняка, идет в кухню.
«Вода с лимоном или апельсиновый сок?» — думает она и мысленно выбирает второе.
Кухня, как и все в этом роскошном просторном доме, обставлена в скандинавском стиле — здесь над каждой деталью работал дизайнер.
Анфиса за работой может забыть о еде на сутки, однако ей важна эстетика.
Она привыкла жить в красоте, привыкла окружать себя ею, привыкла наслаждаться.
И этой девушке она каждый раз, каждую их встречу говорила, что она красива. Красива и принадлежит только ей.
При этом она разрешает ей встречаться с другими и иногда даже присутствует при этом в качестве незримого свидетеля. Говорит, что наслаждается ее красотой со стороны.
С ней можно познать то, чего никогда нельзя будет почувствовать ни с каким другим человеком.
С ней всегда на грани.
С ней — ощущение жизни.
С их самой первой встречи.
Девушка заходит на кухню.
Ощущение большого пространства, воздушности и свободы подчеркивают
разные оттенки белого цвета.
Ей нравится бывать на ее кухне.
Она выбирает апельсиновый сок — находит в холодильнике упаковку. Таких упаковок там много — Анфиса знает, что ей нравится.
Налив сок в стакан и добавив туда льда, девушка открывает один из нижних шкафчиков, чтобы выбросить упаковку.
И в мусорном мешке видит что-то алое. Это кусок платья.
Девушка брезгливо тянет его двумя пальцами — откуда здесь это?
У Анфисы кто-то есть?
Кто-то, кого она приводит в свой дом кроме нее?
Ей не нравится эта мысль, и она вытаскивает платье полностью, чтобы понять, какой комплекции ее соперница.
Платье порвано и испачкано в крови.
— Любовь моя, ты что делаешь? — появляется сзади Анфиса, заставляя девушку вздрогнуть.
— Что это, Анфис? — хмуро спрашивает она.
— Наверное, платье, — смеется она.
— Чье?
Она пожимает худыми плечами.
— У тебя кто-то есть? Кто она? — сердится девушка. — Ты приводила ее в дом?
— У меня нет никого, кто бы затмил тебя, милая. Успокойся. — Художница забирает платье и швыряет его обратно в мусорный пакет. — Осталось от натурщицы. Заляпала его краской.
— Надеюсь, она к тебе не приставала, — сердится девушка, чувствуя ее жесткие ладони на своей талии.
— Разумеется, нет. Бери стакан и идем обратно.
— Мне нужно уезжать, — напоминает девушка.
— Как скажешь, — соглашается художница, — У меня есть полчаса?
Анфиса подхватывает ее и сажает на кухонный стол.
Девушка смеется и обнимает ее.
Солнце скрывается за серыми вязкими облаками.
* * *
Я возвращаюсь домой с долгой прогулки затемно.
Телефон я с собой не брала, ограничилась плеером и наушниками. Мне хотелось побыть одной, прийти в себя и привнести в голову ясность.
Моя размеренная, пусть и скучная жизнь летела в пропасть.
Каждый день что-то новое — и все благодаря человеку, которого моя лучшая подруга когда-то окрестила Поклонницей.
Ни один человек не вызывал во мне столько эмоций сразу, ни один!
Ее очень сложно выкинуть из головы.
Я прохожу мимо цветочного магазинчика — и вспоминаю ее.
Хочу купить мороженое — вспоминаю, как она говорила, что от меня пахнет им.
Вижу молодую влюбленную пару — вспоминаю, как она целовала меня.
Снова вижу цветы — уже на клумбе.
И опять мысли текут к ней.
Она повсюду. Она — в моей голове. Разъедает мои мысли, словно яд.
Когда я прихожу домой, вижу около десяти непринятых вызовов от Виолетты и несколько сообщений.
Меня это веселит. Пусть звонит, пусть пишет, отвечать я не собираюсь.
Зато я перезваниваю маме и отвечаю на сообщения Алисе.
«Где была?» — спрашивает она. «Гуляла», — отвечаю я.
«Одна?!»
«Одна...»
«Ланская, ты бессмертная, что ли?? Забыла уже тех уродов, которые на тебя напали?!» — спрашивает подруга и следом посылает целую кучу возмущенных стикеров.
«Виолетта сказала, что разобралась с ними», — честно признаюсь я.
Виолетта права — я и правда странная.
Так сильно боялась раньше, а теперь весь страх куда-то исчез.
Это ведь ненормально?
«То есть ты весь день гуляла?» — уточняет Алиса.
«Да...»
«И что ты делала в гордом одиночестве?»
«Делала наброски, ходила, думала...»
Честно сказать, я не очень помню, что делала. Время на прогулке прошло для меня загадочно быстро.
«В общем, искала приключений на свою тощую задницу, — заключает Алиса. — Хоть бы меня с собой позвала...»
Мы перекидываемся еще парой сообщений, и Алиса уходит в офлайн — у нее свидание с Данилом.
Виолетта больше не звонит.
Я начинаю пылесосить, мою полы, вытираю пыль, время от времени поглядывая на телефон, но тот молчит.
И я все-таки открываю ее сообщения, пытаясь понять, что ей нужно.
Может быть, хочет покаяться?
Любопытство не порок.
Это орудие пытки.
Я жалею, что залезла в диалог с ней, но уже поздно.
«Сказала же, что ненавижу переписываться», — говорится в первом сообщении.
«Раз ты снова меня игнорируешь, придется писать», — во втором.
«Наслаждайся, принцесса», — в третьем.
Следом идут красочные фотографии, сделанные со странного ракурса.
Как будто кто-то снимал из окна или с балкона какого-то здания, из которого открывается отличный вид на отель с террасами и аквамариновым морем с узкой золотой полоской пляжа.
Общий вид отеля. Ничего не понятно. Фокусировка на террасе последнего этажа.
Видна целуюшаяся парочка. Светловолосая девушка в бриджах и темноволосая девушка в салатовом откровенном купальнике.
Приближение объектива.
Ярослава обнимает за тонкую талию Эллу, свою сестру.
Смотрит в ее лицо влюбленным взглядом.
Целует в губы.
Опускает руки ниже.
Уводит за руку в номер.
Сестра ли она ей?
На следующих снимках они на пляже — типичная влюбленная парочка, которая без конца целуется и не выпускает друг друга из объятий.
В клубе Элла сидит у нее на коленях и пьет коктейль, тоже салатовый, будто в цвет первого купальника.
Снова на пляже, уже во время заката. Оранжевое южное море смотрит им в спины, они, взявшись за руки, идут по побережью — умиротворенные и счастливые, не знающие, что их снимают.
Я несколько раз пересматриваю фотографии, не веря своим глазам.
Она говорила, что Элла — ее старшая сестра!
Неужели они спят вместе?!
Да как же это возможно?
А ведь она врала мне, что любимая девушка предала ее.
У меня в голове не укладывается — я настолько шокирована, что у нее связь с сестрой, что не сразу вспоминаю: она ведь хотела встречаться со мной, целовала и обнимала меня, говорила, что я ей нравлюсь... Как же так?
Жадно рассматривая их, я прихожу к выводу, что все-таки они не сестры — по крайней мере не родные.
На каждом снимке стоят даты, даты ее «болезни».
Она соврала, что болеет, и улетела вместе с этой Эллой куда-то на море.
Забавно.
Я не понимаю, что с ней не так.
Зачем пытаться завести отношения со мной, если у нее есть она?
А я ведь еще себя корила из-за Виолетты.
Считала предательницей, переживала.
Вот дура!
Я снова и снова смотрю на них. Больше всего обидно не за свои чувства, а за то, что свою первую работу после долгого перерыва я подарила ей, человеку, который меня обманывал.
И не просто ей — ее девушке.
Интересно, им было весело?
От Поклонницы приходит новое сообщение:
«Увидела? Отлично. И да, принцесса, она не ее сестра».
Она пишет грамотно, ставит все запятые, каждая точка на своем месте. Обычно мне нравилось это, но сейчас раздражает.
«Кто она ей?» — набираю я и повторяю этот вопрос вслух.
«Подружка. Встречаются пару лет. На пару обрабатывают идиоток и идиотов вроде тебя».
Традиционно не слишком приятна в общении.
«Зачем меня обрабатывать?» — искренне удивляюсь я.
К горлу подступает ком.
Виолетта перезванивает, словно чувствуя, что я готова с ней разговаривать.
— Надоело писать, — заявляет она своим обворожительным бархатным голосом, но при этом совершенно сухим тоном. — По телефону все гораздо быстрее. Спрашиваешь, зачем тебя обрабатывать?
— Да. В этом нет смысла. У меня нет денег.
— У тебя есть я.
Ее слова озадачивают меня.
— Не поняла.
— Ты вечно ничего не понимаешь, радость моя. Как собираешься существовать в суровом взрослом мире? Радуйся, что я рядом, — смеется она. — Так вот, насчет меня. Вспомни-ка, когда милашка Ярослава познакомилась с тобой? Правильно, да, именно в тот момент, когда я уже была рядом. Позволь, опишу вашу встречу. Она была яркой и смотрела на тебя в упор, может быть улыбалась, как голливудская дива. А потом вдруг поймала, потому что тебя толкнули. Или подарила цветок. Или помогла донести тяжелую сумку.
Я не хочу говорить ей, что она попала в точку.
Иду к окну и распахиваю его настежь.
В лицо бьет прохладный ветер.
— Взяла номер твоего телефона и позвала на свидание. И у вас было столько всего общего, было столько похожих интересов, что ты впечатлилась. Как будто родственную душу нашла, да? Еще, наверное, она была нежной, внимательной, осторожной настолько, что ты все больше таяла. Звезд с неба хоть не обещала? А то ведь ты и этому могла бы поверить.
Я поднимаю взгляд к небу.
На нем видна лишь одна звезда — Солнце, да и то бледное, словно больное, изъеденное космической молью.
— Какой в этом смысл, Виолетт? — спокойно спрашиваю я.
— Такие, как она, привыкли покупать и продавать. Она бы продала тебя мне, твоя сладкая Ярослава. Сначала бы приручила, как дикого зверя, а после бы продала. Рассчитывала, что я заплачу за то, чтобы отношения между вами прекратились. Думала, что я пойду на все ради тебя. Чтобы ты была только моей. Но она не поняла, с кем связалась. Маленькая глупая девчонка.
Это звучит абсурдно.
Я вспоминаю ее светлую улыбку и ямочки на щеках.
Ярослава вся была окутана светом, разве такие люди могут быть подлыми? Нет!
— И что ты с ней сделала? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от солнца.
— Нам хватило одного разговора, принцесса, — отвечает Виолетта. — У нее сохранились остатки серого вещества в башке, поэтому она отчалила. Кстати, скоро тебе придет от нее привет. Можешь не обращать на это внимания.
— Вот как? Понятно.
— Ты переживаешь из-за нее? — будничным тоном спрашивает Виолетта.
— Чувствую себя униженной.
— Еще бы.
— Я рисовала портрет для ее сестры, которая оказалась ее девкой.
— Девкой? — восхищается Виолетта. — Какое грубое для тебя слово. Ты зла, принцесса. И это нормально. Лучше злиться, чем страдать. Это продуктивнее.
К глазам подступают слезы, режущие веки, словно стекло.
— Ты же не плачешь? — спрашивает Виолетта.
— А ты хочешь, да? — огрызаюсь я.
И почти вижу, как она, тоже стоя у окна, качает головой, держа телефон около уха, а ее прекрасное кольцо ярко сияет под слабым солнечным светом.
— Нет. Я не хочу, чтобы ты плакала из-за кого-то, кроме меня.
— Не делишься своими игрушками? — резким голосом спрашиваю я и слышу ее дыхание.
Виолетта молчит.
— Эй, заснула, что ли?
— Я скучаю, — вдруг говорит она неожиданно мягко.
— Что? — От неожиданности я едва не роняю телефон.
— Скучаю. Можно мы завтра увидимся?
— Скажи честно, Виолетта, у тебя раздвоение личности? — вырывается у меня.
Она хрипло смеется:
— Я просто странная, принцесса. Прими меня такой. Не молчи. Ну же, поговори со мной, Ангелина!
Но я молчу — в это время приходит сообщение от Ярославы.
«Прости меня, Ангелина. Нам нужно расстаться. Дело не в тебе, а во мне. Я встретила другую и не хочу обманывать тебя, потому что ты достойна правды и человека лучше меня. Ты невероятная. И мне безумно жаль, что так произошло. Прости, тысячу раз прости, что я обидела тебя. Обращайся ко мне, всегда помогу, если попросишь. Прости».
Я сбрасываю звонок Виолетты, которая говорит что-то в трубку.
Перечитываю.
Пересматриваю фотографии с Ярославой и Эллой.
Ярость растет во мне снизу вверх, словно маленькое яблоневое дерево, веточка за веточкой, листик за листиком.
Она тянется вверх, к солнцу, пытается распрямиться, набрать соки, стать большим цветущим деревом.
И я позволяю этой яблоне расти во мне.
«С тобой было весело играть, милая. Мы сделали ставки, спасибо, благодаря тебе я выиграла», — печатаю я ей, чувствуя глухую, землистую ярость.
Ярость, обращенная к Виолетте, — черная, но с отблесками других цветов, целой радуги.
Эти цвета перетекают один в другой, не перемешиваясь, и в конце концов вместо черного появляются синий, зеленый, красный.
Яркие и насыщенные оттенки, по которым хочется мазнуть пальцем, как по гуаши.
Ярость, направленная на Ярославу, — рычащего, глухого, стального цвета. Как дверь, которую я собираюсь наглухо запереть в стене, воздвигнутой между нами.
«Не поняла. О чем ты, Ангелина?» — спрашивает Ярослава, но я не отвечаю — заношу ее в черный список.
Прощай, моя несостоявшаяся любовь к свету.
Похоже, меня действительно ждет мрак, его ручные звезды и северное сияние.
А может быть, меня ждет пустота.
На этом я иду спать, забыв спросить Виолетту о ключах.
Во сне все повторяется.
Я снова ребенок.
Лежу на своей кровати, укрывшись от пяточек до самых глаз, и тихонько дышу в кулак.
Мне кажется, что в моей комнате кто-то есть. Чудовище. Монстр.
Под кроватью.
Уже сколько раз я говорила об этом родителям, сколько раз я плакала, не хотела ложиться спать, убегала, но они никогда не слушали.
Мама и папа во сне не верили в подкроватных монстров.
Мама была строга и к воспитанию подходила основательно, а папа всегда пропадал на работе.
Я помню ее кудрявые светлые волосы и его широкие запястья, коричневый кожаный ремень наручных часов.
Они любят меня, но не верят мне.
— Она снова капризничает перед сном, — слышу я мамин голос, знакомый и незнакомый одновременно. — Может быть, отвести ее к детскому психологу?
— Она же не псих, — возражает голос папы.
— При чем здесь это? Психологи — это не психиатры, и...
— Наша дочь не псих. Она нормальная. Никуда не води. Не создавай лишних проблем, прошу.
После этого полоска света под дверью гаснет, и я накрываюсь до макушки. Знаю, что сейчас монстр начнет меня искать.
Только убедится, что весь дом заснул.
Я тоже хочу заснуть, но не могу.
Слышу царапанье под кроватью — слабое, едва различимое, как будто бы кто-то кончиком когтя проводит по паркету.
Я притворяюсь, что сплю.
Если я буду спать, он уйдет, разочарованно бормоча.
Мои глаза закрываются — ресничка прилипает к ресничке.
Я почти победила, я смогла.
«Мяу, — слышу я вдруг, — мяу, мяу, мяу».
Это котенок. И он сидит прямо под моей кроватью.
Он жалобно и тихонечко мяукает, и я знаю: котенку страшно.
Чудовище поймало его и держит у себя, мучает.
Может быть, завтра взрослые снова найдут маленькое мертвое тельце на улице и будут возмущаться и искать виноватого.
Только никто не поверит мне, что это монстр.
«Мяу».
Котенка жалко до слез.
Я кусаю губы — эта привычка со мной с самого детства.
И принимаю решение: котенка надо спасти. Он маленький и слабый.
Почему-то мне кажется, что он в полосочку, как те мертвые котята, которых нашли недавно у дома наших соседей.
Набравшись смелости, я вдыхаю полные легкие воздуха и откидываю одеяло, решив залезть под кровать и забрать котенка.
Я сажусь, стискивая кулачки.
И в это же мгновение из-под кровати появляется монстр — он медленно высовывает свою белую морду и мяукает. Это ловушка.
Когда он пытается затащить меня под кровать, я сильно кричу, надрывая легкие, а когда прибегают взрослые, в слезах пытаюсь рассказать им про монстра.
Никто не верит.
Взрослые не верят в чудовищ.
— Может быть, все-таки психиатр?.. — тихо спрашивает папа у мамы и тяжело вздыхает. Но, видя мой взгляд, тепло мне улыбается.
И остается со мной почти до утра.
И тогда никакие монстры не приходят.
Днем я краду из папиного кабинета нож-скальпель для корреспонденции.
Я буду защищаться до самого конца.
Это едва ли не первый сон, где монстр меня не убивает.
Спрашивать о ключах у Виолетты мне не приходится. Она приходит ко мне домой утром, сама открыв дверь.
А когда я просыпаюсь, уставшая после очередной встречи с монстром, она сидит напротив и смотрит на меня.
— Доброе утро, — говорит Виолетта, едва я открываю глаза.
— Что ты тут делаешь? — резко встаю я: так резко, что перед глазами появляются черные звездочки.
— Пришла к тебе. Сделала дубликат ключей от твоей квартиры, — говорит Виолетта. — На всякий случай.
— На какой еще случай? — закатываю я глаза.
Мне плевать, что я не накрашена и растрепанна.
И что в одной дурацкой футболке.
— Если к тебе вломится какая-нибудь маньячка и будет держать тебя в заложниках, например, — говорит моя незваная гостья.
— Она уже вломилась, — замечаю я.
— Ты не сильна в искусстве сарказма, принцесса, — зевает Виолетта. — Как спалось?
— Твоими молитвами — хорошо.
— Тогда я буду молиться тщательнее.
— Отдай мне ключи, которые ты сделала, — прошу я. — Отдай по-хорошему.
— Не вопрос.
Виолетта, которая сегодня снова во всем черном, встает и кладет на письменный стол ключи, прямо возле банки с увядшими тюльпанами.
Она рассталась с ними подозрительно легко.
— У тебя есть еще, — догадываюсь я.
— Ага, есть.
— Ты с ума сошла?
— Ну да, я же сказала, что свихнулась из-за тебя, — отвечает она.
Как меня раздражает ее глумливый, демонстративно послушный тон!
— Я заявлю на тебя в полицию, — угрожаю я.
Не знаю, что еще делать.
Она невыносима.
— Валяй, — разрешает Виолетта. — Я тоже.
— И что ты мне предъявишь?
— Воровство. Ты своровала мое сердечко.
Господи, сколько глумления!
Так и хочется заехать ей по носу!
— Ты идиотка? — прямо спрашиваю я.
— Не думаю. А похожа?
— Вылитая.
— Тебе не идет грубить, ты ведь ангел. Это заключено в твоем имени. Мама знала, как назвать тебя.
— Может быть, выйдешь? Я хочу переодеться, — говорю я ледяным тоном.
— Не выйду. Не хочу.
Виолетта ведет себя словно маленькая и будто получает удовольствие от моих гневных взглядов.
— Будешь смотреть? — В моем голосе непередаваемое отвращение.
— Я уже все видела, — вырывается у нее.
— Как это понимать? — поворачиваюсь я к ней.
— В своих мечтах, принцесса, — смеется она. — Знаешь ли, не могу заснуть, если не представлю тебя без одежды.
— Выйди! — кричу я, потеряв терпение.
Виолетта вздыхает, качает головой, но все же покидает мою спальню.
Я надеваю домашние джинсовые шорты и майку, причесываю волосы и зачем-то капаю на запястье духи — не знаю, как они называются, но нахнут ирисом и мандарином. Потом иду в ванную, наскоро чищу зубы и умываю лицо. И только потом иду к Виолетте.
В прихожей меня ждет несколько красивых смешанных букетов — свежая кровь для увядающей оранжереи в моей комнате.
На кухне — какие-то невероятные пирожные из кондитерской и чуть остывший кофе в стаканчике.
— Купила по пути, — небрежно говорит Виолетта. — Не планировала заезжать к тебе, но не смогла устоять перед соблазном увидеть тебя утром.
— Спасибо, конечно, — вздыхаю я. — Но ты бы не могла перестать покупать мне подарки?
— Это не подарки, принцесса. Это элементарная забота, — отмахивается она и смотрит на свои дорогие часы. — Мне пора. Много дел. Вечером вместе поужинаем в гостях у моего друга.
Она не спрашивает меня, а ставит в известность.
Сначала я хочу отказаться, а потом, вспомнив Ярославу, соглашаюсь.
— Во сколько? — спрашиваю я.
Виолетта говорит время и добавляет:
— Не думала, что ты так быстро согласишься. Готовилась к длительной обороне. Рада, что не стала спорить со мной.
Она обнимает меня, прижимая к себе. Я закрываю глаза, и мне кажется, будто мы стоим на утесе, под которым колеблются покрытые жемчужной пеной волны.
Запах северного моря сводит меня с ума. Я хочу упасть в него, чтобы его воды скрыли меня с головой от этого мира.
— Постой со мной немного, — говорит Виолетта, гладя меня по спине. — Когда ты рядом, это придает мне сил.
Я хочу, чтобы она поцеловала меня, как вчерашним утром, жду этого, а Виолетта не спешит — просто гладит меня, играет с моими волосами, покачивает из стороны в сторону, но не целует.
Мои губы сохнут, будто они в песке. Пульс бьется где-то под ключицами, дыхание тяжелеет. Каждое ее прикосновение будит во мне вулканы. А она не хочет их потушить.
Это приятная пытка, от которой море в моих запястьях начинает стучать нестерпимо громко.
И мне кажется, что Виолетта слышит шум его воли.
Я хочу поцеловать ее сама.
Ведь это так легко — нужно просто дотянуться до ее губ. Собрать с них звездную пыль и утолить свое желание быть ближе к этому человеку. Еще ближе. Еще.
«Прекрати, — думаю я. — Прекрати меня мучить, поцелуй! Тебе же это ничего не стоит»
«Тебе тоже», — кажется мне, будто я слышу ее мысли.
Она целует меня в лоб — так невинно и почти трогательно, что мне становится неловко из-за своих фантазий, в которых Виолетта делает неприличные вещи.
— Мне пора. Увидимся вечером, — говорит она, будто снова читая мои мысли. И, улыбнувшись, уходит.
А я остаюсь со своими вулканами и цветами.