поклонница | виолетта малышенко

Суббота, я сплю несколько часов, хоть и легла слишком поздно — рисовала почти до утра.

У меня творческое похмелье: я устала, в голове приятная пустота, мое сердце удовлетворено. Оно давно забыло, что такое отдаться свободе.

Творчество — это свобода.
А все это время я жила в клетке изо льда, которую воздвигла сама для себя.
Я не знаю, что будет дальше.

Я хочу наслаждаться жизнью.
Хочу бежать по вересковому полю так, чтобы нежные малиновые соцветия касались моих коленок, хочу вдыхать аромат горьковато-пряного меда, хочу пить солнечный свет, черпая его ладонями. Искристо смеяться, ловить губами капли летнего дождя, держать за руку того, чьи губы, сотканные из бархата, дарят прохладные поцелуй.

Наверное, я и любить хочу.
Я могу себе это позволить?

Пока что я это рисую акварелью.
И не могу остановиться.
Не считаю часов, не знаю времени, не замечаю голода и жажды, просто рисую.

Рисую до самого прихода Виолетты.
Она звонит в дверь, и я, погрузившись в собственные эмоции, не сразу слышу этот звук. Понимаю, что что-то не так, когда она начинает долбить в дверь.

Я открываю ей, и она заходит в мою квартиру, словно к себе домой. Сегодня на ней нет костюма и до блеска начищенных ботинок — обычные джинсы, черный лонгслив с круглым вырезом, кожаная куртка и кроссовки.

— Почему ты не отвечаешь на звонки?
с порога спрашивает Виолетта.
Ее тон, разумеется, неприветлив.
— Я была занята, — сдержанно отвечаю я.
— Чем? Спасала планету? Если чем-то другим, менее важным, то это не оправдание. Всегда отвечай на мои звонки. Я звонила тебе всю ночь и все утро.
— Я действительно была занята.
Ее глаза насмешливо на меня смотрят.
— Я беспокоилась. Думала, вдруг с тобой что-то случилось. Прихожу, а ты в порядке, вся такая высокомерная. Чувствую себя идиоткой.
— Я высокомерная? — удивленно спрашиваю я.

Никогда себя такой не считала.
Она издевается?

— А как иначе называется такой игнор? Высокомерием. Поверь, не все могут игнорировать меня, — усмехается Виолетта. — А ты крепкий орешек, Ангелина. Любишь играть людьми, которые за тебя беспокоятся?
— Прости, пожалуйста. Я всю ночь рисовала, — каюсь я. — Зачем ты пришла?

Виолетта молчит.
Какая же она все-таки непонятная!

Я пожимаю плечами, разворачиваюсь и иду в гостиную.
А она приближается ко мне сзади и вдруг обнимает за плечи, прижимая спиной к своей груди и уткнувшись носом в шею. Это безумно приятно и тревожно одновременно.

Люди не должны поворачиваться к врагу спиной — слишком беззащитными становятся.
Виолетта мне не враг, но и не друг.
Она человек, от прикосновений которого подгибаются ноги.

— Ты что? — спрашиваю я испуганно.
— Постой со мной так. Пожалуйста, — шепчет она.

И я стою, вновь ощущая аромат свежести, озона и горьковатого кленового сиропа.

Ну и что она за человек?
Пришла и нарушила мое вдохновенное уединение.

У меня появляется ощущение, что она так же сломает и мою жизнь.
Но страха снова нет.
Может быть, я больна?

— От тебя пахнет ванильным мороженым, — приглушенно говорит мне на ухо Виолетта.

Я заливаюсь смехом — мне ужасно щекотно, так что бегут мурашки. По макушке, по шее, вдоль позвоночника.

— Что за смех? — удивленно спрашивает она, снова на ухо, и я смеюсь еще громче. — А, уши это твоя эрогенная зона? И мне придется постоянно что-нибудь шептать тебе, чтобы доставить удовольствие?

Эти слова она действительно шепчет, обжитая дыханием, и я, хохоча, вырываюсь.

— Перестань! Я не могу это контролировать, — признаюсь я, откидывая назад волосы.
— Ты такая забавная. — Она дарит мне улыбку и идет в гостиную, где я работала всю ночь, переместившись из спальни.
— Эй, пойдем на кухню! — зову ее я.
— Я не «эй», — отвечает она, правда вполне мирным тоном.

Я ничего не успеваю сделать, как она подходит к моим работам и начинает рассматривать их с большим интересом.
Хотя я не планировала их показывать.
Во-первых, они сырые: шутка ли — такой большой перерыв!
Во-вторых, личные.

— Идем на кухню.

Она не слушает меня — не отрывает взгляда от моих работ.
Я переминаюсь с ноги на ногу — не хочу, чтобы их вообще кто-либо видел. Тем более она.

— Талантливо, — говорит Виолетта. — Особенно себе нравлюсь я.

Она рассматривает свой портрет с неприкрытым удовольствием.
И я понимаю, какую ошибку допустила — не убрала его. Вот глупая!

— А я хороша собой, как думаешь? Или так меня видишь ты? Если так, то ты влюбилась в меня как кошка, — с улыбкой сообщает она.
— Это ты моя сталкерша, — ухмыляюсь я. — Это просто мой небольшой подарок.
— За то, что я твоя сталкерша? О, принцесса, какая честь! Поражена. Подаришь? — вдруг спрашивает она.

И снова нормальным тоном.

— Да, бери, если хочешь, — киваю я. — Но это не очень хорошая работа. Я долго не практиковалась. Да и вообще таланта у меня не так уж и много.
— Это твоя работа, — возражает Виолетта. — Мне этого достаточно.

Это звучит безумно мило, но я не собираюсь поддаваться ее чарам.
Кто знает, что этот человек выкинет в следующий момент?

— Ты когда-нибудь его видела?
Ее внимательный взгляд перемещается на картину с северным сиянием.
— Нет, к сожалению, — отвечаю я.
Мы с мамой ездили только на море, и то не каждый год.
— А кажется, будто видела — так точно изобразила. Или срисовала?
— Нет, конечно. Просмотрела референсы и нарисовала.
— Подаришь? — вдруг опять просит она, не отрывая от картины взгляда.

Мне безумно приятно, что ей нравится. Как будто крылья за спиной появляются.
Увидев мои работы первой, она стала хранителем моей тайны.

— А ты хочешь?
— Хочу.
— Без проблем. А ты видела северное сияние? — с интересом спрашиваю я.
— Видела. Много раз. Когда я была маленькой, мы пару лет жили в Мурманске, — отвечает Виолетта, хотя и ждала, что она расскажет, как видела его где-нибудь в Норвегии, Канаде или Исландии. — В самом Мурманске было обычно плохо видно, но отец нас всюду возил: то на какие-то лыжные базы, то на озера, то на Кольский залив. И там северное сияние было отлично видно.
— И как оно тебе? — с интересом спрашиваю я.
— Прекрасно. Как еще может быть? — отвечает она.
— Лучше рассветов и закатов?
— Сложно сказать. Знаешь, о чем я думала, когда впервые его увидела? Мне казалось, что небо транслирует другой мир. Как будто посреди темного неба колышется зелено-синее поле, а в этом поле живут феи и лепреконы. — Виолетта говорит о своих детских воспоминаниях с улыбкой, которая смягчила черты ее лица. — А в другой раз мне казалось, что это арка волшебного города. И мы с братом придумали историю, что тот, кто сможет пройти сквозь нее, попадет в этот город и станет его защитником. Решили ждать звездный корабль.

Моя гостья неожиданно замолкает. Улыбка уходит, но мягкое выражение лица все равно остается.
И она кажется мне беззащитной.

— Как же здорово звучит! — хлопаю я в ладоши. — Увидеть северное сияние было мечтой моего детства.
— Тогда ты его увидишь, — обещает вдруг Виолетта. — Детские мечты должны исполняться.
— А твои детские мечты исполнились? — спрашиваю я.
— Если ты о том, чтобы попасть в волшебный город, то, как видишь, нет, — усмехается она. — Я все еще здесь. Пока не села на звездный корабль.
— Я про другое, — мотаю я головой. — Ты стала защитником? Умеешь защищать свое? Я думаю, да. Стала. Умеешь. Значит, твоя мечта исполнилась. Знаешь почему? Потому что все наши волшебные города вот здесь. — Я кладу руку на сердце под ее удивленным взглядом.
— Вот как. А можно я повторю? — спрашивает она, а я, не понимая, в чем дело, киваю.

Ее ладонь опускается мне на грудь.
Я тотчас убираю ее.

— Ты в себе? — сержусь я.
— Ты же сама разрешила, — невинным тоном отвечает Виолетта.
— Я не разрешала тебе себя лапать.
— Ну, если тебе обидно, можешь полапать меня. Где тебе хочется меня потрогать? Я все вынесу.
— Перестань, — злюсь я еще больше. — Мне не нравятся такие шутки.
— Окей, поняла. Значит, ты все это время рисовала, да?
— Да
— А ела? — спрашивает она.
— Что? — теряюсь я. — А, ну да, ты же вчера что-что заказывала.
— Это было вчера утром, принцесса. Сутки прошли, — смеется она. — у тебя проблемы с восприятием реальности. Ты даже голод не в состоянии почувствовать.

Я закатываю глаза.
Если я увлечена чем-то, то действительно перестаю замечать абсолютно все. Мама часто меня ругала за это, когда я рисовала.

— Как чувствовала и заказала нам кое-что, — весело говорит Виолетта.

Словно по волшебству раздается звонок в дверь — приезжает курьер, который привозит два больших фирменных пакета.
Мы вместе сидим за круглым столом на кухне и едим.

Я снова чувствую себя странно, почти нелепо, а вот Виолетта, воодушевившись обедом, напротив, весела. И даже пытается кормить меня с вилочки.
В первый раз у нее это не получается. Она пытается впихнуть в меня свою пасту, но пачкает мне губы сливочным соусом, а сама паста падает мне на футболку.
Я мрачно смотрю на Виолетту, а она смеется, глядя на меня как на клоуна.
Во второй раз она запихивает мне в рот здоровенный кусок стейка из мраморной говядины и снова смеется, глядя, как я пытаюсь его прожевать.

— Ты нормальная? — спрашиваю я с набитым ртом.

В эти минуты Виолетта Малышенко здорово меня раздражает.
И когда она отвлекается на короткий звонок, я мстительно подсыпаю ей на стейк ядерный молотый чили и соль.
Виолетта не замечает этого и, отправив очередной кусок мяса в рот, начинает кашлять от неожиданности.

Острое она не слишком любит.
По-моему, у нее даже слезы на глазах появляются — так ее пронимает чили.

— Слушай, я, конечно, от тебя без ума, дорогая, но ты какой-то ходячий антисекс, — говорит она сдавленно. — Думаешь, после таких шуточек тебя будут хотеть?
— А после твоих, думаешь, тебя будут хотеть? — вопросом на вопрос отвечаю я.
— А если бы у меня была аллергия на этот чертов перец? Я бы умерла у тебя на кухне. И таскалась бы за тобой после смерти.

Я не люблю такие шутки — черный юмор не моя тема — и хмурюсь.

— Ладно, извини. Я просто думала, что это будет смешно.
— Странные у тебя понятия о смешном.
— А у тебя?
— Кстати, я же сказала: прекрати извиняться. Даже передо мной. Мне нужна сильная девушка рядом, уяснила?

Детская игривость в ней исчезает так же внезапно, как и появляется.
Я лишь киваю.

Интересно, когда она уберется восвояси?
Но Виолетта решает, что должна провести со мной большую часть дня.

— Может, слетаем куда-нибудь? — спрашивает она уже в гостиной.
— В смысле, погуляем? — не сразу доходит до меня.
— В смысле, сядем на самолет. Я давно не была в Бельгии.
— Извини, конечно, но в понедельник у меня учеба, — сухо говорю я.
— Ночью в воскресенье вернемся. Брюссель тебе должен понравиться. Если хочешь, можно в Париж, но я его не люблю.

Я сажусь напротив нее.

— Виолетта, послушай меня, пожалуйста. Может быть, я не самая умная в мире, но я действительно не понимаю: что ты от меня хочешь? Да, ты спасла меня, за это тебе большое спасибо — дважды. Но что теперь?
— Я снова тебя пугаю?
— Скорее путаешь. Просто скажи: чего ты добиваешься? Ты говорила, что без ума от меня, но, честно сказать, выглядит это не так. Я не понимаю, что тебе от меня нужно. Ты то добрая и спокойная, то огрызаешься и ведешь себя так, будто я тебе что-то сделала. Если так, то скажи, пожалуйста, что.

Подпирает щеку кулаком.
Внимательно смотрит.
Усмехается.

— Я думала, ты все прекрасно понимаешь.
— Нет, я такая глупая, что не понимаю.
— Ты просто вынуждаешь меня сказать это прямо. Я хочу, чтобы ты была моей.
— Твоей кем? — уточняю я. — Игрушкой?
— Опять ты за свое. Моей девушкой, разумеется, — спокойно отвечает Виолетта.

Ее уверенный тон меня бесит.
Да как это у нее получается — все время держать меня в напряжении?
Просто эмоциональные качели какие-то.

— Возможно, ты не в курсе: хотя нет, в курсе, — но я встречаюсь со Ярославой, — нараспев говорю я.

Мне хочется, чтобы она тоже бесилась.

Виолетта смотрит на меня не мигая.
— Знаю. Вы встречались. И что?
— В смысле — встречались? — подаюсь я вперед.
— А теперь ты будешь встречаться со мной. Разве не понятно?
— А если я против? Давно ты за меня решать стала? — повышаю я голос.

Атмосфера накаляется.
Вместо северного сияния над нами разливается дугой грозовое стылое небо. И мне кажется, будто я иду по маковому полю под обстрелом.

— Мы даже спали вместе, принцесса, — укоризненно качает головой Виолетта. — И ты против после этого?
— У нас ничего не было, если тебя в столь юном возрасте подводит память. Мы просто лежали в одной постели, — напоминаю я ей ядовито.
— Но ты же хотела, чтобы было, — выдает она.
— Что ты сказала? — выдыхаю я.

Гроза вот-вот разразится.

— Знаю, ты хотела меня. Я это чувствовала. И поверь, это было взаимно. Знаешь, что я хотела бы с тобой сделать? Уложить тебя на обе лопатки и показать, что такое настоящая любовь. Ну такая, без всей этой сопливой розовой мути. Чтобы ты кричала. Исцарапала всю мою спину. Немного боли всегда только в кайф, да?

Она подмигивает мне и встает.
Плавно подходит ко мне, раздевает глазами.
Ее рука ложится мне на плечо легко и свободно. По-свойски.
И я напрягаю мышцы.

— Я просто сдерживала себя, принцесса. Потому что это была не та ночь, чтобы тупо развлечься друг с другом. А ведь если бы не сдерживала, ты бы только рада была, да? Ждала, наверное, когда я начну приставать к тебе?

Я вскакиваю — стою напротив, крепко стиснув убы.
Да как она смеет нести подобную чушь?
Она абсолютно отвратительна.
И если у нее и есть защитные психические механизмы, то этот всемогущий контроль — убежденность в том, что она способна на все.

— Хочешь, мы займемся этим сейчас? — продолжает Виолетта будто нарочно, не сводя с меня глаз. — Говорят, я неплоха в постели.

Она словно невзначай дотрагивается до моей груди.
Вырисовывает на ней круг. Провоцирует.
В моих венах вместе с кровью кипят серебро и медь.

— Думаю, ты тоже ничего. Хочешь, я...

Договорить она не успевает.
Я бью ее по щеке.
Впервые бью человека.
Наотмашь, звонко.
Пощечина звенит, как золотая монета, упавшая на пол, как перелив гитары.

Рукой я задеваю и стеклянный бокал, из которого пила сок, не замечая этого, — я переполнена яростью.
Зато чувствую, как горит ладонь.

— Не смей меня касаться! — кричу я.

Она глухо смеется.
Кажется, ей наплевать, что я ударила ее.
Она то ли изучает меня, то ли наслаждается моей реакцией, а я настолько не в себе, что действительно хочу расцарапать ее кожу ногтями до кровавых полос, только не от страсти.

— Ты поняла? Никогда не смей распускать руки! Иначе...
Я задерживаю дыхание.
— Иначе что? Ты будешь плакать? — издевательски спрашивает она.
— Иначе ты пожалеешь, — шиплю я.
— А ты умеешь быть страстной, да? — окидывает меня Виолетта блестящим взглядом.

Она как будто ждала этого срыва.
И хочет продолжения.

Но я, овладев собой насколько это возможно, поднимаю руку, направляю ее в сторону прихожей и говорю:
— Пошла вон.
— И это все? — поднимает она темные брови. — Ты просто меня выгонишь?

Я не понимаю ее.
Не понимаю, чего она добивается, чего ждет, — лишь краем обожженного яростью сознания чувствую интерес.

— Ты глухая? — чеканю я. — Пошла вон. Сейчас. И никогда не возвращайся.

Она улыбается — как-то жутко, почти свирепо, словно это я в чем-то виновата, и молча уходит, окинув меня пронзительным взглядом и, должно быть, заметив жидкое стекло в моих глазах.

Когда за ней захлопывается дверь, я прижимаюсь к ней спиной, чувствуя слабость в руках и ногах.
Я не понимаю, что произошло, ведь все было хорошо.
И мне безумно обидно и горько.

Я подношу к лицу все еще пылающую ладонь.
И до крови кусаю дрожащие губы.
От этого удара больно не ей, а мне — так больно, что кажется, будто на моем сердце вырезали звезду.

А еще я понимаю, какие у Виолетты глаза. У нее глаза волка. Внимательные, холодные, обманчиво спокойные, но сосредоточенные, словно она всегда готова к нападению.

Волки — сильные, умные и неукротимые животные, жаждущие свободы, но они подчиняются не людям, а лишь своим собственным инстинктам.
Никакая принцесса не сможет приручить волка.
В конце концов волк съест ее в темном лесу, под кронами вековых дубов, не пропускающих солнечные лучи.

Это сказка с плохим концом.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.
Даже не глядя в глазок, я с уверенностью могу сказать, что это она.
Зачем только вернулась? Не знаю.

Мне не стоит ей открывать. Пусть стоит там, под дверью, и долбит в нее до посинения. Мне нужно уйти в свою комнату, к увядающим цветам, и включить в наушниках шум грозы или грохот океанского прибоя.
Но вместо этого я, естественно, открываю ей.

Я не знаю, что буду делать — ударю ее еще раз, или пошлю к черту, или ромко заплачу, — плана действий нет, да я ничего и не успеваю придумать, даже вдохнуть не успеваю.
Виолетта делает ко мне шаг, обхватывает лицо горячими широкими ладонями и целует.

Меня пронзает безнадежная слабость, как будто мие в вены вогнали полнеба и теперь я лечу облаком над землей, разрешая делать с собой все, что она хочет.
Мои руки опущены, под коленками искрится лавандовый ток.

Надо сопротивляться, а я не могу и в ответ целую Виолетту так же жадно, как и она меня, — с неистовой страстью.
Это безумие, наваждение, я, поддавшись чувствам, обнимаю ее за пояс, а она прижимает меня к себе.

У ее губ привкус холодной тьмы, пронизанной насквозь светом далеких звезд.
У моих — другой, кровавый, но Виолетте, кажется, все равно.
Целовать ее — словно целовать сам мрак или холодную сталь.

Она снова проводит по моим искрящимся губам языком, будто ледяным лезвием, но это приносит столько удовольствия, что я повторяю это следом за ней.
Моя рука скользит по ее груди до плеча, и я чувствую, как напрягаются ее мышцы под тканью лонгслива.

Она отстраняется, но не отпускает меня. Держит так, что я понимаю: мне не вырваться.
Никуда от нее не деться.

— И что ты делаешь, принцесса? — спрашивает она меня на ухо и осторожно кусает за мочку. И тут же целует в шею: медленно и долго.
— А ты что делаешь? — шепчу я.

В это время дверь соседней квартиры открывается, и из нее выходит моя соседка, хозяйка Звездочки.
Я вижу из-за плеча Виолетты, как изумленно она на нас таращится, а потому захлопываю дверь.
Не хочу объясняться с ней.

— Я? Наслаждаюсь, — шепчет она с усмешкой. — Я же твоя поклонница.

Поклонница.
Неожиданно это слово отрезвляет меня.

Я отталкиваю Виолетту, уперев ладони в грудь.
На губах горчит звездная тьма. И они требуют продолжения.
Мы смотрим друг на друга в упор.

— Зачем? — только и спрашиваю я.
— Потому что я так хочу, — отвечает она.

Этот человек привык делать все, что пожелает.
Она всегда получает то, что ей нужно.
Или ту, которая ей нужна. Я уверена.

Я касаюсь ее щеки, но тотчас отдергиваю руку.

— Уходи, пожалуйста, Виолетт, — говорю я, и ее глаза слегка расширяются, будто она не верит моим словам. — И больше не приходи, слышишь?
— Не поняла. Что опять не так? — хмурится она. — Окей, я поступила отвратительно. Но ты меня в очередной раз вывела из себя, Ангелина.
— Чем же? — спрашиваю я. Страсть и нежность как крылом смахивает. — Что я такого сделала? Я сказала тебе что-то не то? Обидела?
— Ты меня ударила, — отвечает она.
— Это было после того, как ты стала говорить мне гадости, — напоминаю я, вновь чувствуя обиду.

Виолетта молчит, сосредоточенно рассматривая стену.
Ее глаза в обрамлении черных ресниц кажутся отстраненными и все такими же холодными, но в их глубине сияет дерзость.
Взгляд у нее тяжелый. Как у волка.

— Я действительно не понимаю, что сделала не так. Почему ты решила, что можешь меня оскорблять? — спрашиваю я.

Воздух вокруг звенит от напряжения.

— Это все гордость. — Ее ответ звучит странно и глухо.
— В смысле?
— Рядом с тобой меня как будто наизнанку выворачивает. Ломает, понимаешь? Нет, не понимаешь, — сама себе отвечает Виолетта. — Я чувствую себя рядом с тобой слабой. Стать слабой — мой страх. От тебя нужно бежать, принцесса, но, как видишь, я не могу сделать этого. Возвращаюсь.

Я молчу. Что мне на это сказать?

— Сама не знаю, как это выходит. Ты можешь принять меня такой? — внезапно спрашивает она, заглядывая мне в глаза.
— Если бы я тебя любила, — отвечаю я честно, — приняла бы любой. И ангелом, и чудовищем. Но я тебя не люблю.
Она усмехается:
— Ну да, это же я от тебя без ума. Дура, которая анонимно присылала тебе цветы, не подумав, что четное число может тебя напугать. Идиотка, которая держалась в тени каждый раз, когда видела тебя. Идиотка, которая боялась, что ты такая же, как они.
— Как кто? — щурюсь я.
— Те, кто видит во мне мешок сокровищ, — ухмыляется она со злобным весельем. — Знаешь, я привыкла к деньгам с детства. У меня было все: и игрушки, и техника, и тачки, и уважение друзей, и любовь родителей. Абсолютно все. Поэтому я никогда не была жадной и до определенного момента не понимала, что жадными могут быть другие. Приятели, которые хотели повеселиться за мой счет, девушки, которые хотели получать от меня подарки, дальние родственники, которые видели в моей семье дойную корову — их безграничную жадность я осознала, уже учась в старшей школе. И решила, что таких людей в моем окружении не будет. Я всегда искала тех, кто ценит не деньги моей семьи и не статус, а меня саму. Это ведь нормально, когда ты хочешь, чтобы тебя любили просто так, безусловной любовью, как любит мать или отец? За душу, за сердце, вопреки недостаткам. А характер у меня сама видишь какой! И когда я встретила тебя, то боялась, что ты такая же жадная. Что узнаешь про меня и станешь как эти золотоискательницы. — Она делает паузу, и я понимаю,что у нее был горький опыт.

Наверное, мне ее жаль, но ярость и обида все равно заполняют мое существо, даже удовольствие от головокружительного поцелуя не спасает меня от этих эмоций.

— Что, — говорю я, — модель разглядела в тебе денежный мешок, а не душу?

Наверное, я затронула больную тему — ее лицо снова меняется. В глазах трескается лед, под которым бьется темная вода.

— Уже и про модель знаешь? — хрипло интересуется Виолетта.
— Рассказали, — дерзко отвечаю я. — Так что с ней?
— С ней все хорошо, — отрывисто отвечает она. — Не говори про нее.
— Почему же? — невинно хлопаю я ресницами, ощущая ее злость.

Мне нравится вызывать в ней эмоции — я вдруг понимаю это особенно четко.

— Она не такая, — выдает она. — Вот она-то и не искала во мне блеска сокровищ.

Больное место?
Ну что ж, ubi pus, ibi incisio. — где гной, там разрез.
Буду резать.

— Ах что вы говорите! — всплескиваю я руками. — Наверное, я что-то перепутала. Разумеется, модель встречалась с вами ради вашего прелестного доброго сердца, госпожа Малышенко.

Не знаю, откуда во мне столько ехидства.
Этот человек открывает во мне новые грани, срывает полотна с картин, которых я сама еще не видела.

— Я же сказала, перестань о ней говорить, — просит Виолетта.
— А что так? Неужели ты ее любила?

Она молчит, и по ее скулам ходят желваки.

— Если да, значит, ты соврала мне, что никого раньше не любила и что любовь ко мне тебя ломает.
— Ты ходишь по острию, принцесса, — предупреждает Виолетта ровным тоном, но взгляд ее ничего хорошего не предвещает.
— А как ты ее называла? — не успокаиваюсь я, чувствуя, как горит вырезанная на сердце звезда. — Тоже принцессой? Или она была королевой?

«Это ревность?» — проносится у меня в голове.

— Успокойся, Ангелина. Лучше давай поговорим о другом. Что насчет белогривой лошадки? — вдруг спрашивает она.
— Какой еще лошадки? — удивляюсь я.
— Ярослава. Старая, добрая, милая Ярослава.
— А что с ней не так? — удивленно спрашиваю я.
— Скоро ты кое-что узнаешь, — обещает Виолетта.

Ее голос становится зловещим.

— Не трогай Ярославу, — тихо, но угрожающе говорю я.
— Почему же? — любопытствует Виолетта.
— Она моя девушка. Просто напоминаю тебе.

Да, Ярослава хотела быть со мной, у нас все только еще начинается, хотя ее теплый свет не так притягателен, как опасная тьма Виолетты.
И нет, я не считаю ее своей девушкой. Однако эти слова бесят Виолетту.

И, видя, как она нехорошо смотрит на меня, будто желает схватить за горло, я говорю еще раз, что Ярослава — моя девушка и что у нас чувства.
Взаимные, разумеется.

Виолетта скрещивает на груди руки.
— Пора тебе узнать кое-что о своей Ярославе, принцесса, — обещает она.
— Что же? — спрашиваю я. — Что она не такая богатая, как ты? А мне все равно, потому что я действительно ценю душу, а не мешки с золотом.
— А верность ценишь? — спрашивает Виолетта и уходит, оставив меня в состоянии бешенства.

Отлично, раньше я все время чувствовала страх, теперь — злость.
И у того и у другого чувства нет крыльев, как у нежности или страсти. С ними не взлететь над пропастью, наподненной алыми живыми маками, с ними только ладать в холодную морскую воду, тонуть в ее волнах, растворяться в ее пене.
Это неотвратимо.

Снова звонок.
Я открываю дверь — да, это опять Виолетта.

— Что? — спрашиваю я, твердо решив ударить ее снова, если решит поцеловать.
— Картина и портрет, — говорит она как ни в чем не бывало. — Ты обещала мне их подарить.

Кажется, взгляд, которым я одариваю этого человека, полон грозовых молний.
Что. Она. О. Себе. Возомнила?
Однако отдаю ей и портрет, и картину с северным сиянием — ведь я обещала, а цену своему слову я знаю.

— Спасибо, принцесса, — благодарит меня Виолетта. — Буду хранить как зеницу ока. Как свои чувства к тебе.
— Не трогай Ярославу, — предупреждаю я ее.

Она шлет мне издевательский воздушный поцелуй.

— Кстати, можешь не бояться. С теми, кто напал на тебя, разобрались, — напоследок бросает она, прежде чем исчезнуть.

Я даже ничего не успеваю сказать в ответ. Снова захлопываю дверь и опускаюсь на пуфик.

Она человек-загадка.
Анаграмма, ребус, тайное слово, которое мне еще предстоит понять.
А ее губы и руки имеют надо мной власть.

Я задумчиво касаюсь кончиками пальцев обкусанных губ.
Раньше я бы и в мыслях не могла себе представить, что буду целовать кого-то такими губами — израненными.
А когда думаю о том, что целовала ими ее, то на меня находит умиротворение.

Нам обеим это понравилось —оказывается, это чертовски заводит.
Я могу повторить такой поцелуй, даже если мои губы будут разбиты в кровь.
И ей понравится.
Она же моя Поклонница.

Она снова звонит.
Да сколько можно?!

— Убирайся, — говорю я, распахнув дверь.

На языке вертится десяток изощренных ругательств, но я глотаю их. За порогом моя соседка.
Хозяйка Звездочки.

— Геля, ты чего? — испуганно спрашивает она.
— Ой, извините, — спохватываюсь я. — Думала...
— Думала, что это она? — подхватывает соседка. — Видела-видела твою девушку! Статая девочка, и машина хорошая. Я ее в нашем подъезде который раз вижу. Только не рано ли ты ей ключи-то дала, а, Гель?
— Какие ключи? — удивленно спрашиваю я.
— Так свои, от квартиры, — отвечает соседка. — В глазок видела, как она открывала ее своими ключами, когда тебя дома не было.
— Вот оно что, — цежу я сквозь зубы.

Значит, Виолетта сделала дубликат ключей и не поставила меня в известность.
И что она делала в квартире в мое отсутствие?
«Копалась в твоем белье», — доносится до меня мерзкий хохот демона, который очнулся после ухода Малышенко.

— А, что ж я пришла-то, — вспоминает соседка. — Вашу квитанцию в мой ящик кинули. Возьми, вот.

Мы еще немного болтаем, к нам выбегает непослушная Звездочка, которую я привычно глажу, а потом расходимся по квартирам.

Я ужасно зла — так, что колет пальцы.
Рисовать больше не получается, как и сосредоточиться на учебе, и я просто смотрю очередную серию «Игры престолов» и иду гулять — одна, наплевав наконец на все страхи.

А может быть, поверив девушке с глазами волка.