поклонница | виолетта малышенко

Мы заходим в подъезд.
Это просто сюрреализм какой-то — я и Поклонница.

Неспешно поднимаемся по лестнице, по которой я летала в ужасе, боясь собственной тени.
А когда произошло страшное, когда на меня действительно напали, мне стало все равно.

Когда мы останавливаемся перед моей дверью, я мешкаю, но открываю замок, чувствуя, что заморозка чувств вот-вот прекратится.
Мы заходим в квартиру, я включаю свет, кидаю тренчкот на пол и смотрю на Поклонницу.

Она невозмутимо разувается, явно решив остаться у меня дома.

— Что ты хочешь? — отстраненно спрашиваю я. — Если убить меня, сделай это безболезненно.

Я очень устала.
Если это конец, то пусть все побыстрее закончится.

— Убить? — задумчиво повторяет она.

И наконец снимает капюшон и смотрит на меня в упор.
У нее темные зеленые глаза — насыщенный глубокий оттенок. И абсолютно холодное выражение в них.

Виолетта Малышенко действительно хороша собой.
Как я и думала, у нее темные волосы, правильные и благородные черты лица, но глаза — сосредоточенные и удивительно спокойные — мне нравятся больше всего.
Глаза и шрам.
Они затмевают жесткое, напряженное выражение ее лица.

Если красота Ярославы солнечная, лучистая, теплая, то у Виолетты совсем другая — лунная, сдержанная, холодная.
Такая, что об нее можно обжечься.

Ничто не обжигает так, как холод.

Дружелюбие и неприступность, теплая волна и озноб по телу — они две абсолютные противоположности.

Я вспоминаю северное сияние: тьма, исполосованная яркими цветами, — это и есть Виолетта. Моя Поклонница.

— Думаешь, я убийца? — шепчет она.

И голос — голос тоже мне нравится.
От него мурашки по телу.

Я пожимаю плечами, не отрывая взгляда от ее шрама на подбородке.

— Как знать, кто в толпе может оказаться убийцей? Возможно, ежедневно мы проходим мимо убийц, не понимая этого.
— Да уж, как знать. Люди такие непредсказуемые.
— Их шкафы просто ломятся от скелетов и трупов, — отвечает Виолетта с издевкой и указательным пальцем поднимает мой подбородок. — А вдруг это ты убийца?

Я съеживаюсь от внезапного приступа дикого холода.
Она попала в точку.
Будто бы снова достала пистолет: и выстрелила в мою душу, пробивая насквозь.

Пальцы начинают дрожать, к горлу подступает горячий комок, на глазах появляются ненавистные слезы.
Мне сложно дышать, и я слышу лишь стук своего сердца.

Новый приступ панической атаки накрывает меня с головой.
Я падаю на пуфик в прихожей и закрываю руками голову.
Мне безумно хочется это прекратить, но я не могу.
Ненавижу себя за слабость, но не в силах противостоять этому.

Моя психика заботливо сдерживала эмоции, возведя ледяную стену, чтобы я не сошла с ума.
Но горечи, боли, страха так много, они такие обжигающе горячие, что плавят этот лед.
Стена рушится. Эмоции разрушают душу, калечат ее, оставляют новые шрамы.

Виолетта молча сажает меня к себе на колени и обнимает.
И это не просто нежные объятия — она с силой прижимает меня к себе и без единого слова гладит по спине ладонью.

Наверное, она думает, что у меня истерика из-за пережитого.
Она не знает, что слово «убийца» делает со мной.
Но знает, как меня успокоить.

Постепенно я затихаю.
От Виолетты уже знакомо пахнет северным морем, и жар ее тела согревает меня.
Я слышу ее дыхание, расслабляюсь, опустив голову на ее плечо, и не замечаю, как сама обнимаю ее.

Мне становится спокойно.
Слезы высыхают.
Страх уползает рваными клочьями отравленного тумана, забивается в уголки подсознания.

— Все? — через какое-то время спрашивает Виолетта. — Спектакль окончен?

Я тотчас смущаюсь.
«Ты думаешь, я нарочно? Решила, что играю перед тобой роль истерички? Да пошла ты», — хочу сказать я ей, но молчу.

Я резво встаю с ее колен, чувствуя боль в боку, и морщусь.
А она тотчас замечает это и заставляет поднять кофту.

— Показывай, что там у тебя.
— Не хочу, — упорствую я, понимая, что все превратилось в театр абсурда.
— Я не собираюсь тебя лапать, — с каким-то странным отвращением говорит Виолетта. — Хочу глянуть, что сделали эти уроды. Они ведь ударили тебя, верно?
— Ты медик?
— Знахарка. Пять лет прожила в горах. Лечила козлов.

Я снова начинаю раздражаться:
У нее какое-то своеобразное чувство юмора.

— Я серьезно.
— Я тоже серьезно. Подними уже свою чертову кофту, принцесса.

«Принцесса» звучит грубо и мило одновременно.

Какая же она все-таки странная, странная, странная.
Я отказываюсь ее понимать.

— Почему ты меня так называешь? — спрашиваю я.
Ее глаза сужаются.
— Ты всегда споришь с людьми? Или только я удостоилась такой великой чести?
Я задираю кофту и бросаю на нее нехороший взгляд.
— У тебя нет этой силы, — говорит она.
— Какой?
— Испепелять людей взглядом. Стой смирно.

Ее холодные пальцы пробегают по моей коже — невесомо и ласково, словно ее касаются крылья бабочки.

— Дышать больно?
— Нет...
— Ушиб. Будет синяк. Но завтра поедем на рентген: надо убедиться, что нет трещины, — говорит Виолетта тоном человека, который не привык, что с ним пререкаются.
— А так ты определить не можешь? — спрашиваю я с усмешкой.
— Я тебе что, рентген? — вдруг взрывается она.

Меня это пугает.
Я вздрагиваю, отхожу от нее на несколько шагов и слышу, как она тяжело вздыхает.

— Больно? — Она хочет коснуться щеки, по которой меня ударили.
Голос у нее все еще сердитый, но не не такой громкий.
— Нет.
— Врешь. Они сильно тебя испугали? Сильно, — сама себе отвечает Виолетта. — Хорошо, что я там оказалась. А ты не будь дурой, не ходи в темноте одна. Лед есть?
— Есть.
— Надо приложить.
— Не надо, — отвечаю я. — Мне не так уж и больно. Это просто ушиб. Они не успели сделать ничего... ничего плохого.

«Потому что меня спасла ты».

Виолетта трет ладонями лицо. Камни на ее волчем кольце ярко сверкают.

— Не так я представляла себе нашу первую встречу, — говорит она с досадой.
— А как ты ее представляла? — тихо спрашиваю я.
— Иначе. Совсем иначе. — В ее голосе чувствуется холод.
— С цветами и лимузином?
— С фанфарами и красной ковровой дорожкой.

Я иду в ванную, мою руки, лицо, чувствуя на себе ее взгляд.
Потом направляюсь в гостиную.
Она молча ходит за мною следом, как верный пес.
И садится на диван рядом со мной, хотя я не очень этого хочу.

Господи, какая же она странная!
Но страха перед ней все так же нет.
Есть чувство притяжения — если бы я не контролировала себя, то просто прижалась бы к Виолетте и не отпускала. И еще есть немного раздражения и обиды.

Мои пальцы крепко сжаты и лежат на коленях. Вместо тревожных колокольчиков в голове туман.

Мне нужно выгнать этого человека, нужно забаррикадироваться в своей квартире, нужно обратиться в полицию...
Нужно, но вместо этого я разрешаю ей быть рядом со мной.
И вдыхаю ее северное море.
Ее холод нежит горящую от удара щеку.

— Не понимаю, — говорю я.
— Неудивительно, — откинувшись на подушку, соглашается Виолетта. — Понимание не самая твоя сильная черта.
— Не понимаю, что происходит! — повышаю я голос. — Ты следишь за мной.
— Да, — с удовольствием подтверждает она.
— Ты посылала мне цветы.
— Да.
— Ты увезла меня из клуба.
— Да.
— Ты бывала у меня дома.
— О да. Надо сказать, хоть ты и кажешься хрупкой, нести тебя на третий этаж было тяжеловато. Кстати, не пей больше. Не люблю пьяных девушек. Договорились?

Я поворачиваюсь к ней.
Внутри все крошится от возмущения, как мел в пальцах.

— Что тебе надо?

Сейчас я похожа на хрупкий лед.
Ткни в такой лед палкой, и тотчас пойдут трещины.

Поклонница запрокидывает голову и смеется.
В ее смехе я слышу морской прибой.

Этот человек отталкивает меня и притягивает одновременно, и это похоже на сумасшествие.

— А ты догадайся. — в голосе Виолетты снова издевка.
— Скажи сама, — требую я.

Если она маньяк, то крайне странный. Мне нравятся психи?

— Поиграем в холодно-горячо? — со смешком интересуется Виолетта. — Предлагай версии, а я буду подсказывать правильный ответ.

Ей хочется, чтобы я играла по ее правилам.
Такие, как она, любят контролировать людей.
А я, пусть и кажусь безобидным синим чулком, так просто ей не дамся.

— Веселишься? — прямо спрашиваю я. — Думаешь, я такая смешная?
— Нет, что ты. Просто хочу поиграть. Люблю азарт.

Она касается пряди моих волос и хочет заправить ее за ухо — касается так, будто я ей разрешала делать это.
Я убираю ее руку, и она с недоумением на меня смотрит.

— Ты решила поиздеваться надо мной. Проспорила кому-то. Должна свести с ума бедную девочку-студентку, чтобы выиграть, — говорю я с тихой уверенностью. — Я же знаю, кто ты.
— Кто же?
— Богатая девчонка, которая считает, что ей позволено все. Что ей подвластен весь мир. Что люди — это всего лишь игрушки. Шарнирные куклы, плюшевые звери, пластиковые рыбы с вращающимися глазами. А ты вольна делать с ними все что захочешь.

Ее темные прямые брови сдвигаются к переносице.
На лице появляется злая улыбка.

— О нет, не так. Люди — мыльные пузыри. Надул такой, полюбовался переливами солнца на тонких гранях и ждешь, когда он лопнет. Давай дальше.

От ее слов внутри все скручивается тугим жутом.
Ни один человек не вызывал во мне столько противоречивых эмоций.

Атмосфера накаляется, но я не понимаю, жарче мне становится или пробирает ледяной озноб.

— Холодно, принцесса. Новые версии? — продолжает Виолетта.
Ее глаза блестят.
— Ты просто психичка, — отрезаю я.
— Чуть теплее, но еще холодно. Ну подумай, что же случилось со мной?
— Без понятия, что с тобой не так. Я учусь на психолога, а не на психиатра. Не знаю, какие у тебя девиации.
— Любовь можно назвать девиацией? — уточняет она.
— Твою — да. Хочешь сказать, что любишь меня? — усмехаюсь я.
— Горячо! Да ты умная, — издевательски хлопает она в ладоши. — Так быстро догадалась.
— Что ты несешь? Твои преследования меньше всего похожи на проявление этого чувства.

Теперь смеюсь я — по-февральски звонко, как капель.
Но я никогда так раньше не смеялась.

— Ну прости, не все умеют любить правильно, — спокойно отвечает Виолетта, но это «прости» звучит как-то гадко. — Как умею, так и... Все равно не получится! — восклицает она, прерывая сама себя.
— Что не получится? — сквозь зубы спрашиваю я.
— Испепелить меня взглядом.
— Если ты... если ты меня любишь, почему так ведешь себя? — выдыхаю я.
— Так — это как? — любопытствует Виолетта.

Как же тяжело!

— Не как влюбленная.
— Я должна ползать перед тобой на коленях и умолять дать мне возможность коснуться твоих ног? — язвительно спрашивает она.
— Это ты организовала нападение? — спрашиваю я.
Она смотрит на меня так, будто готова меня задушить.
— Зачем?
— Чтобы выглядеть передо мной героиней.
На лице Поклонницы мелькает отвращение.
— Не беси меня. Я не всегда такая добрая.

Ее голос приобретает резкие и неприятные нотки, будто я оскорбила ее.

Мне хочется обозвать ее, заставить уйти из моей квартиры, но вместо этого я говорю:
— Прости. Правда прости.

Я думала, что она примет извинения, но нет — голос Виолетты режет еще глубже, делает еще больнее:
— Никогда и ни у кого не проси прошения всерьез. Это признак слабости. Поняла? Мне не нужна слабая.
— Тогда ищи сильную, — громко говорю я, капель в голосе дрожит, — а не сиди в моем доме рядом со мной.

И когда я уже нахожусь на пределе, когда эмоции накалены, а руки отчего-то становятся ледяными, будто похолодели от ненависти, Виолетта Малышенко вдруг делает то, чего я меньше всего от нее жду.
Она опускается на пол, садится у моих ног, словно верный пес, и кладет голову мне на колени.

Я замираю — внутри что-то ломается.

— Я схожу по тебе с ума, — тихо, без язвительности и насмешек говорит Виолетта, и мне кажется, что ее голос становится бессильным, слабым и будто обреченным. — Ты стала моим наваждением, Ангелина. Так тебе понятно?
— Встань, — растерянно прошу я. — Пожалуйста, встань.
— Любить — это ломать гордость, — отвечает она, не собираясь вставать. — Мне тяжело принять эту любовь. Я могу быть не той спасительцей, которую ты представляла. Говорят, у меня скверный характер и я скора на расправу. Но я правда схожу по тебе с ума. Смешно, да? Я думала, в моей власти весь мир, а потом увидела тебя.
— Где? — удивленно спрашиваю я.
— Ты шла со стаканчиком «Старбакс» в руках, а позади тебя небо было золотым и розовым от заката. Я ехала мимо, увидела тебя. Пошла следом. Ты меня не замечала, переписывалась с кем-то, а я не сводила с тебя глаз. Проводила до самого дома, а потом пришла снова, чтобы увидеть тебя. И снова. И снова.

Не знаю, что отвечать на это.

— Ты веришь в случайности? — спрашивает Виолетта.
Ее голос мягкий — кажется, что я глажу темно-синий бархат.
— Нет, — отвечаю я.
— Я тоже. Но благодаря случайности встретила тебя. Забавно, да?

Я непроизвольно запускаю пальцы в ее волосы. Они удивительно мягкие, и я осторожно перебираю их, боясь вздохнуть — вдруг она услышит.

— У тебя рука была в крови, — вспоминаю вдруг и нашу встречу у подьезда, когда я ее ударила. — Почему?
— Зацепилась на тренировке, — отмахивается она.

Мы сидим так час или больше.
За окном совсем глухая ночь. Она тихо дышит порывами ветра, заглядывает в окно фонарями, но больше не пугает.

Я знаю, что все происходящее дико неправильно, но во мне нет ни желания, ни сил что-нибудь изменить. Я просто глажу ее по волосам, а она не поднимает головы с моих колен. Кажется, мы обе умиротворены.

— Ты странная, — говорю я.
— А ты разве нет? Ты тоже странная, принцесса. Максимально странная. Ходишь с этим дурацким ножом для писем.
— Ты меня запугала.
— Я не хотела.
— Если... если я так тебе понравилась, почему просто не могла познакомиться? — задаю я очевидный вопрос. — У тебя проблемы с девушками?
— У меня проблемы с самой собой, — хмуро отвечает Виолетта и наконец поднимает голову с моих колен. — Я же сказала, любовь ломает гордость, Ты сломала меня. Я не знала, что делать. А когда хотела что-то сделать, ты останавливала меня своими поступками. Наверное, и правда я странная. Ненормальная.

Она встает и идет к окну, открывает его, запуская в дом ночную прохладу, и смотрит вдаль.
А я смотрю на нее.

У меня миллион вопросов.
Я не знаю, верить этому человеку или нет.

— Зачем ты звонила в домофон? — спрашиваю я, ежась от холода.
— Напилась и решила признаться, — смеется она. — А ты отвергла меня. Знаешь, как скверно было? Так долго решалась, а меня не пустили на порог.
— Ты меня пугала и пугаешь до сих пор.
— Да ладно. Я не такая уж и плохая.

Я иду к Виолетте.
Теперь я стою за ее спиной и рассматриваю ее, запоминая каждую деталь.
Она кажется слишком чужой и при этом безупречно близкой.

— Спрашивай, — разрешает Виолетта, зная, что я не могу молчать.
— Почему ты перестала присылать цветы?
— Ты жаловалась всем и каждому, что у тебя дома оранжерея, — хмыкает она.
— Я говорила об этом только Алисе!
— Значит, все-таки жаловалась. — Виолетта оборачивается. — Но на самом деле какой смысл посылать цветы человеку, который этого не ценит?
Я вспыхиваю:
— Может быть, не стоило посылать четное количество? Это пугает.
— Я несуеверная. Люблю круглые числа, — хмурится она. — В числах, где есть ноль, присутствует ощущение завершенности. А знаешь, что я не люблю?
— Что?
— Когда мой подарки отдают другим. Ты отдала цветы.

В ее голосе нет обиды.
Это констатация факта, но мне становится неловко.

— Следила, да?
— Ждала тебя около университета. Хотела признаться. Но с твоими цветами вышла другая. Черт побери, это меня разозлило. А потом еще и эта с белой гривой.
— Ярослава?
— О да, Ярослава.
Я слышу злость.
— Вылезла откуда-то эта Ярослава.

На тему Ярославы мы не успеваем поговорить — звонит ее телефон.
Виолетта достает его и уходит разговаривать в прихожую.
Лишь кидает мне:
— Важный звонок.

Она разговаривает долго — кажется, по работе, и голос у нее ровный и монотонный.

Виолетта довольно молода, однако занимает пост в «Аутем-групп» и решает важные вопросы, связанные с бизнесом.
Для меня это как-то дико — я привыкла, что большинство людей ее возраста (а сколько ей точно лет?) не такие. Они более открытые, легкомысленные, не обладают подобной ответственностью.
И подобными деньгами, разумеется, тоже.

Хотя, надо признать, в своей толстовке, простых джинсах и кроссовках Виолетта тоже выглядит абсолютно обычной.
Только вот у нее айфон последней модели, наручные часы A.Lange&Söhne и кольцо, которое стоит каких-то неприличных денег при условии, что камни на нем действительно бриллианты.

Виолетта заглядывает в гостиную и поднимает вверх ладонь, словно показывая, что еще пять минут, и она освободится.

Я киваю. Жду ее.

И меня начинает клонить в сон — после стресса это обычная реакция моего организма.

Глаза сами собой закрываются, сознание уплывает по темной теплой реке куда-то за горизонт событий.
Я засыпаю, сидя на диване.
Возможно, чтобы дождаться ее, оставалась всето минута.

Мне кажется, будто в моих ладонях ночное шелковое небо, озаренное северным сиянием.

* * *

Виолетта возвращается в гостиную, когда Ангелина уже спит.

Скрестив на груди руки, она смотрит на нее сверху вниз, и лицо ее кажется мрачным.
Нужно перенести ее в спальню, укрыть одеялом — быть хорошей, но ей не хочется лишний раз прикасаться к ней.

Сначала это было отвращение, теперь — страх.
Нет, она не боится этой хрупкой девушки с тонкими руками и ногами, чьи запястья и лодыжки, казалось бы, можно сломать одним движением.
Она боится своей реакции.

Каждый раз, когда они рядом — не важно, в сознании она или без, — с ней что-то происходит.
Что-то, что она не в силах контролировать.
Ее бесконечно к ней тянет.

Хочется зарыться носом в ее пушистые карамельные волосы.
Хочется впиться в бархатные, чуть приоткрытые губы.
Хочется повалить ее на лопатки, и не отпускать, сдирая одежду по лоскутам.
Хочется изучать каждый сантиметр тела, которое она уже не раз видела на экране, вырисовывать узоры на нежной коже, оставлять болезненные следы от зубов и пальцев.
Хочется ее защищать, оберегать и вместе с тем делать больно, чтобы она знала, что принадлежит лишь ей.
Хочется быть с ней.

И чем больше она находится рядом, тем сильнее это неестественное желание.
Как будто бы она — ее.
Вся и полностью, со всеми костями, венами и мыслями.

Она думала, что в ней ничего такого нет. Но ошибалась. В ней столько всего, от чего она теряет голову.
Маленькая змея.
Как у нее это получается?

В клубе она едва не потеряла голову — сначала, когда к ней приставал какой-то пьяный тип, а потом, когда она положила голову ей на грудь.

На улице, когда поняла, что с ней хотят сделать те отморозки, внутри проснулся зверь — белый волк, с виду спокойный, но жаждущий загрызть.

Она не была особенно обременена моралью, делала в своей жизни разные вещи, о которых и вспоминать стыдно, но не собиралась наблюдать за тем, как над ее девушкой издевается местная гопота.

Она пришла вовремя, но увидела, как один из них бьет ее, лежащую на земле, и внутри сразу почти все выжгло вспышками пустоты, а что не выжгло — изранило осколками.
Хорошо, что пушка всегда при ней.
Лучшая телохранительница.

Они. Не смели. Трогать. Ее... Кого?
Девушку?
Добычу?
Принцессу?
Кто она ей — та, которой она посылала букет за букетом?
Та, за которой следила на расстоянии?
Та, которая постоянно мелькает на экранах ее ноутбуков и телефона, не зная, что за ней наблюдают камеры?

Виолетта смотрит на спящую Ангелину.
Безобидная, маленькая, испуганная. Свернулась калачиком на диване, подогнув под себя ноги, и тихо, почти неслышно дышит.

Она прислушивается к себе.
Что просыпается внутри?
Нежность?
Но какая, к чертовой матери, нежность к такой, как она?
Она должна отомстить, а не быть милой и жалеть ее, дуя на каждый порез и царапину.

А может быть...
А может быть, она все это подстроила?
Решила показать себя перед ней слабой и беззащитной?
А ее выставить сильной и смелой?
Может быть, так она делает это?
Так заставляет влюбленных в нее вставать на колени и склонять голову перед ней?
Она усмехается.

Как бы там ни было, она не может выбросить ее из головы, хотя должно было быть наоборот.

Виолетта решает не брать ее лишний раз на руки — пусть спит на диване. Накроет ее какой-нибудь тряпкой, и пусть лежит тут до утра.
А она подождет — ей не привыкать.

Только вдруг ей кажется, что Ангелина проснулась — смотрит на нее из-под ресниц. Хитрая ведьма.
Наверное, и не спала вовсе, ждала, что она будет делать.

Тогда Виолетта все же аккуратно берет ее на руки и несет в спальню, где все еще стоят цветы.
Кладет девушку на кровать, думает снять джинсы, но решает не трогать — пусть спит в чем есть.
Она накрывает ее одеялом — как в прошлый раз.

И шепчет:
— Только скажи, что мне сделать с ними, принцесса? Хочешь, я заставлю их харкать кровью? Хочешь, приведу к тебе и мы вместе придумаем, как нам с ними развлечься? Я защищу тебя, поняла? И от них, и от всего мира.

Виолетта думает, что Ангелина не спит и слышит это, думает, что она ее переиграла, обманула.
Но в какой-то момент она вдруг понимает — она не просыпалась. Просто она как-то странно закрывает глаза, что остается видно тонкую полоску белка.

И тогда она уходит — снова в гостиную. Подождет до утра.

Игру нужно повернуть так, чтобы победительницей осталась она.

Вспоминаются ее губы — ласковые, зовущие, — и она мрачно ухмыляется.

Нет, она ее точно околдовала.

Она садится на диван.
Ей не слишком нравится этот дом — безвкусный, без привычной техники в удобств, маленький: вся квартира размером с ее комнату.
Но отчего-то ей здесь уютно.
И это тоже ужасно бесит.
Так не должно быть. Это неправильно.

Она тоже засыпает, сидя на диване, но резко распахивает глаза, слыша крик. Женский, глухой, надломный.

Не понимая, что происходит, Виолетта бежит в комнату Ангелины — запутавшись в одеяле, она кричит в подушку. Кажется, ей снится кошмар.

Она пытается разбудить ее, но получается это далеко не сразу.
А когда Ангелина все же открывает глаза, она видит в них ужас.

Такое сыграть нельзя.

— Что случилось? — спрашивает Виолетта.
— Кошмар, — отвечает Ангелина и отводит взгляд. — Я кричала, да?
一 Да.
— Прости. Наверное, разбудила. У меня так часто бывает. — Она тяжело вздыхает.
— Лучше бы ты спросила, почему я все еще в твоей квартире. Тебя это не пугает? — иронично поднимает она бровь.

Она качает головой.
У нее потерянный вид, и страх, кажется, еще не отпустил ее полностью.

— Спокойных снов, — бросает Виолетта, желая покинуть комнату как можно быстрее: притяжение становится невыносимым.
Но Ангелина просит ее:
— Не уходи. Мне страшно.

И она остается.

Они засыпают вместе, под одним одеялом, будто укрытые одним облаком.
Лежат, прижимаясь друг к другу плечом, словно давние друзья, а не две едва знакомые девушки, чье притяжение губит обеих.

— Что тебе снилось? — спрашивает Виолетта, глядя на цветы, обожженные лунным серебряным светом.

Цветы не ее прихоть.
Лишь часть договора.

— Монстр, — говорит Ангелина, — и ты.
— Что я делала?
— Хотела меня вытащить из горящего замка, в котором меня запер монстр.
— Вытащила?
— Вытащила, но не удержала. Я упала в огонь.

Виолетта поворачивается к Ангелине и внимательно смотрит в ее лицо.

— Это из-за меня тебе снятся монстры?
— Это из-за монстров мне снишься ты.
— А мне ничего не снится, — вдруг говорит она.
— Ты просто не помнишь.
— Возможно. Спи, — велит она, — хватит разговаривать.

Виолетта берет ее руку в свою, переплетает ее пальцы со своими — они словно лед.
Рядом с Виолеттой ей спокойно, хотя это кажется странным.

Измученная кошмаром, Ангелина отключается первой.
А Виолетта вспоминает ее слова.

Эта девчонка говорила так же, как и брат, — про игрушки. И тем же тоном.