Глава 7
Это было второе утро, когда цветов от Поклонницы не было.
Да, я ждала ее, кусая губы, но не потому, что безумно хотела заполучить ее цветочки или жаждала ее внимания, — я просто не понимала.
Почему модель ее поведения изменилась?
Что за этим кроется?
Могу ли я воспринимать это как хороший знак?
Или, напротив, это предвестник беды?
Я все делала на автомате — готовила завтрак, убирала квартиру, выкидывала засохшие цветы (при этом их общее количество в моей спальне все еще оставалось внушительным).
Я не слышала музыку, которая играла в колонках, не чувствовала желания танцевать и подпевать любимым песням, как делала обычно, даже голода не ощущала, а думала о Поклоннице.
Возможно, это и было ее целью — заставить меня всегда помнить о себе, «заякорить»: с помощью внешнего стимула вызывать определенную реакцию, создать этакий условный рефлекс, как у подопытной собачки.
Наверное, она добилась своего — едва я вижу цветы (любые цветы, не только те, которые безмолвно ждут своей смерти у меня в комнате), я невольно вспоминаю о ней.
Демон энергично кивает.
Условные рефлексы — основа приобретенного поведения. А я не хочу вести себя так, как хочет кто-то другой.
«Ты просто ничего не знаешь, — радостно шепчет демон. — Ты просто ничего не помнишь. Какая ты настоящая?»
Он безумно надоел мне.
И проходя мимо большого зеркала в прихожей с кружкой в руках, я останавливаюсь и смотрюсь в него. Распущенные волосы, после сна в ванной кажущиеся запутанными. Бледное, осунувшееся лицо.
Угловатая и зажатая.
Я никогда не казалась себе красивой. Я бы изменила в себе многое.
«Ты ведь не сможешь этого сделать, — тоненьким голосом говорит демон. — Ты не сможешь изменить себя. Ни внешне, ни внутренне».
Я не отвожу взгляда от своих золотисто-ореховых, с темной каемкой глаз.
«А ведь в тебе сокрыто столько тайн. Почему ты не помнишь своего детства?» — спрашивает демон лукаво. — Почему ты до сих пор видишь монстра во снах? Почему к тебе обрывками приходят кровавые воспоминания из прошлого? Так много почему...»
— «Пошел прочь», — с отвращением думаю я и поворачиваюсь спиной к своему отражению.
«Может быть, тебе стоит задать пару вопросов мамочке, моя маленькая убийца?»
Я не могу сделать ни шага.
Кружка падает и разбивается.
Меня накрывают страх и ненависть. Кислорода не хватает, кажется, что я вот-вот задохнусь, руки, которыми я зажимаю рот, чтобы не закричать, дрожат.
Не в моих силах контролировать это.
Я не могу ничего сделать с паническими атаками, от которых, казалось, успешно избавилась.
В себя я прихожу, сидя на полу.
Все лицо залито слезами, сердце выпрыгивает из груди, и я слышу его шум в ушах.
Передо мной осколки.
То ли кружка разбилась, то ли я сама, и эта мысль меня почему-то смешит.
Я собираю осколки, но пальцы все еще дрожат, кажутся неловкими.
И режусь, сама не зная как. Из раны на ладони течет кровь и явно не собирается останавливаться.
Я обрабатываю ее как могу, попутно заливая кровью белую домашнюю футболку до колен. Наложив бинт, я снимаю ее с себя и иду отстирывать пятна.
Выйдя из ванной комнаты, шагаю в свою спальню, в который уже раз чувствуя на себе чей-то пристальный взгляд.
Мне хочется прикрыться, и я инстинктивно прикрываю обнаженную грудь, хотя в следующий момент ко мне приходит осознание, что это мой дом. И я здесь одна.
Все остальное — мои выдумки, и мне нужно перестать бояться всякой чуши, поэтому я убираю руку.
Спустя пару часов я прихожу в себя, словно и не было никакой панической атаки. Переписываюсь с Алисой, включив фоном первый сезон «Шерлока» с любимым Бенедиктом Камбербэтчем. Домашних заданий в начале семестра еще не так много (хотя промежуточная аттестация, а следом за ней зачетная неделя всегда начинаются неожиданно, как первый снег), и я имею полное право немного полениться в законный выходной.
Подруга расспрашивает о свидании с Ярославой — ей все ужасно интересно. В итоге она благословляет меня
на отношения с ней.
«Знаешь, Ланская, а ты смелая, — записывает она мне голосовое сообщение, а где-то на заднем фоне капризничает ее младшая сестра. — Молодец, что пошла на свиданку, я бы, наверное, не решилась. Мне бы эта твоя Поклонница всюду мерещилась. Но Ярослава внушает доверие, познакомь нас потом!»
«Ты ведь сама меня к этому подтолкнула!» — возмущаюсь я.
«Не-а, подруга, ты сама этого хотела, я же видела, — отвечает Алиса. — Ты упрямая девочка: если чего-то не хочешь, никогда не сделаешь»
В полдень мне пишет Ярослава.
Видимо, она только проснулась. И мне приятно, что она сразу же вспомнила обо мне.
«Доброе утро, Ангелина! — читаю я, лежа на диване. — Как спалось?»
«Доброе! Хорошо, — набираю я ей тут же. — А тебе как? Я больше не снилась?»
«Я думала о тебе весь вечер. Чувствовала себя идиоткой, потому что не пошла провожать. Давай договоримся: в следующий раз я доведу тебя до подъезда. Хорошо? Для меня это важно».
«Хорошо...»— соглашаюсь я.
У нас будет следующий раз? Интересно когда?
«Ты не занята сегодня? — словно читает она мои мысли. — Может быть, сходим в кафе?»
Я переворачиваюсь со спины на живот, мечтательно улыбаясь.
«У меня есть идея получше. Может быть, погуляем в Измайловском парке?»
«Отличная идея, Ангелина! Я там очень давно не была».
Мы договариваемся о времени — я встречу Ярославу на платформе через два часа.
Помня о нашем вчерашнем уговоре, она присылает мне фотографию своей сестры.
Это уверенная темноволосая девушка с темно-малахитовыми глазами, которые смотрят на мир с вызовом и, как мне кажется, с долей высокомерия. У нее высокие скулы и выразительные алые губы, которые кривятся в ухмылке. Она довольно красива и с правильными чертами — этакое «коммерческое» лицо. Такие лица всегда отлично продаются.
Сестра Ярославы совершенно не похожа на нее, но меня это не смущает. Я, например, совсем не похожа на маму.
Я обещаю ей нарисовать портрет Эллы — так зовут сестру — и даже честно ищу в кладовке свой старый скетчбук, ластик, набор чернографитных карандашей мягкостью 5В...
Но не рисую — не могу пересилить себя.
Однако то, что я достала их, — уже большой прогресс.
И я отлично понимаю это.
К свиданию со Ярославой я снова готовлюсь долго и тщательно. Укладываю волосы, делаю макияж — хайлайтер и скульптор из одной палетки, подаренной Алисой, легкие тени, тушь, тоненькие аккуратные стрелки, помада.
У меня неплохо получается макияж, хотя я редко его наношу.
Мне снова хочется надеть платье, но на улице похолодало и воздух сырой, поэтому приходится натягивать белые узкие джинсы и лоферы. Сверху я набрасываю классический бежевый тренчкот с отложным воротничком, двубортной застежкой и поясом с пряжкой.
Я готова к встрече и, схватив сумку на длинном ремне, бегу на свидание. Правда, далеко убежать не успеваю — мимо проезжает машина, и брызги из-под ее колес летят прямо на белые джинсы.
Сказать, что я в шоке, — ничего не сказать.
Я мчусь обратно домой, проклиная водителя, который словно специально сделал это, и надеваю синие джинсы. Мне кажется, что мой выстроенный до мелочей образ рушится.
«Ты ведь веришь в знаки?» — спрашивает демон глумливо, намекая, что с Ярославой ничего не получится.
Я шлю его куда подальше и снова спешу на улицу.
На втором этаже я, как назло, падаю — каким-то образом подворачиваю ногу.
И мне вдруг кажется, что я слышу смех. А еще кажется, будто за дверью квартиры, расположенной прямо под моей, кто-то стоит.
Соседей оттуда я не знаю — хозяйка постоянно ее кому-то сдает.
Разумеется, из-за всей этой возни я немного опаздываю, и, когда прихожу, Ярослава уже ждет меня.
На ней голубые джинсы, джинсовая куртка в тон, фланелевая рубашка и грубые ботинки. Она отлично выглядит.
— Прости, — говорю я, запыхавшись.
— Все в порядке, — отзывается она с легкой улыбкой.
Мы неспешно идем к лесопарку.
— Ты чем-то расстроена? — Ярослава вглядывается в мое лицо.
— Нет, все в порядке, — отвечаю я, отмечая для себя, что уровень эмпатии у нее довольно высок. — А ты поздно легла вчера?
— Ага, до утра почти ходила в рейд, — смеется она.
— Во что играешь?
Мне действительно интересно.
— В «вовку», «Варкрафт». Снимает напряжение. А ты гамаешь во что-нибудь? То есть играешь? — с улыбкой поправляет она саму себя.
— Раньше играла в «Файнел фэнтези» и еще в парочку, потом времени перестало хватать, но иногда безумно хочется вернуться, — признаюсь я.
— Может быть, мне удастся перетащить тебя в «вовку»? Ходили бы в одной пати в данжи. У меня один друг постоянно играет со своей в связке: танк плюс хил. Выхолит классно.
Ярослава что-то рассказывает о чарах, классах, игровых расах, подземельях и боссах.
А когда мы углубляемся по дорожке в лес, она спрашивает:
— Можно я возьму тебя за руку?
Вместо ответа я протягиваю ей свою ладонь, и она не отпускает ее всю прогулку.
Мы долго гуляем по тропинкам, вдыхая свежий влажный воздух, разговариваем, смеемся, кормим белочек — я заранее приготовила орешки.
Измайловский парк — мое любимое место, он кажется мне самобытным, чистым и удивительно живым. Полянки, мелкие речки, мостики — мы словно в волшебном лесу.
И я рада, что Ярославе нравится здесь, со мной.
Мы направляемся к Пасеке, доходим до Лебедянского пруда — это мой любимый, но Ярослава никогда не видела его, — отдыхаем на лавочке, кормим уток, а потом, усталые, сидим в кафе, где она заявляет, что платить будет она, и точка, а затем садимся в автобус.
В этот день Ярослава провожает меня до самого дома, и мне снова кажется, что мы знаем друг друга тысячу лет.
Единственное, что омрачило прогулку, — тельце мертвой белочки на дорожке. У меня на глазах появились слезы, а Ярослава растерялась.
— Не смотри, — сказала она тихо и повела меня дальше.
А когда мы были рядом с моим домом, откуда-то появилась высокая девушка в капюшоне, скрывающем лицо. Опустив голову и засунув руки в карманы черной толстовки, она прошла мимо и зацепила меня плечом так, что я выронила из рук телефон, который по привычке несла в свободной руке.
Слава богу, с ним все в порядке. Падал он у меня не раз.
— Эй, извиниться не хочешь?! — со злостью крикнула ей в спину Ярослава, но девушка в толстовке, даже не поворачиваясь, подняла правую руку и лениво показала в ответ средний палец.
Просто идиотка какая-то.
Голубые глаза Ярославы угрожающе темнеют.
— Ненавижу гопоту, — презрительно говорит она.
— Да ладно, — миролюбиво говорю я, смахивая с телефона пыль. — Если у человека нет культуры, то это его проблема.
— Ты слишком милая, Ангелина.
— Не милая. Просто мы не можем быть в ответе за всех, кто остановился в своем развитии, — возражаю я.
Ярослава смеется, и ее лицо вновь озаряется солнцем.
Когда на небе появляется ржавый закат, она снова целует меня.
Теперь по-настоящему.
Она держит меня за плечи аккуратно и ласково, боясь спугнуть, сначала просто водит губами по моим, словно пытаясь понять, не буду ли я против, потом осторожно углубляет поцелуй.
Она умелая — не знаю, сколько губ перецеловала, но сдерживает себя, стараясь не быть напористой.
Все-таки этот человек очень хорошо понимает меня, и я благодарна ей за это.
Мои руки лежат у нее на груди — я чувствую, как она вздымается, глаза закрыты и дыхание сбивчиво.
Однако я ощущаю напряжение — не могу расслабиться и отдаться волнующим ощущениям, не могу отвечать на поцелуи с той же отдачей, что и она, не могу найти в себе смелости обнять ее, изучать, гладить.
Я чувствую исходящий от нее свет, но не могу принять его: мешает каменная стена, которую я воздвигала так много лет.
А где-то внутри хихикает демон и шепчет гадости — до меня доносятся обрывки.
В каждом его смешке — брезгливая ненависть, которую он долгое время прятал.
Стас чувствует мое напряжение и отстраняется на несколько секунд.
— Все хорошо, Ангелина, ты очень нужна мне сейчас, — шепчет она мне на ухо, поглаживая затылок, и продолжает.
От этих ее слов мне становится спокойнее, демон затыкается, и я позволяю себе получить удовольствие от этого поцелуя.
От Ярославы пахнет весной, талым снегом и теплым солнцем.
Я наконец обнимаю ее за плечи, становясь увереннее.
Волна сменяется немой дрожью.
На моем языке и губах вкус солнечного света с нотками лесного меда, шоколада и миндаля.
Все это прекрасно, но лишь отдаленно напоминает поцелуй, который приснился мне ночью.
* * *
За ними наблюдает пара пристальных глаз.
Девушка в черной толстовке, из-за которой Ангелина уронила телефон, стоит во дворе, за деревьями, и не сводит с целующихся немигающего взгляда.
Не стоило огрызаться, ведь ей нужно быть незаметной, но эта непонятно откуда взявшаяся чертова блонди безмерно ее раздражает.
Какого дьявола она появилась именно в это время?
Что ей от Ангелины нужно?
Девчонка понравилась ей?
Она не верит в случайности и узнает, что эта за крыса на самом деле.
А даже если это случайность, сделает так, чтобы ее не было рядом с Ангелиной Ланской.
Горит плечо — не то, которым она задела Ангелину, а другое, на котором осталась рана после сбора «Легиона». Неглубокая, но болезненная.
Это ее проигрыш — она сделала неправильную ставку на того парнишку.
Поставила на дружбу, а тот предал друга ради денег — обычное дело, но девушке в черной толстовке иногда хочется верить в торжество человечности. В силу простых привязанностей, а не в силу денег.
Конечно, на кон можно было бы поставить бабки или очередную тачку, но Князю нравятся куда более интересные ставки.
Сегодняшней ставкой этого человека, не сводящего взгляда с целующихся, была кровь, и Князь аккуратно и медленно разрезал скальпелем кожу, подставив кубок так, чтобы кровь — темная, будто расплавленный багровый закат, — текла в него.
Было больно, но она терпела, даже не сжала зубы, не вцепилась в подлокотник кресла — оставалась спокойным на радость Князю.
«Кто сможет вытерпеть боль, тот однажды поймет всю ее силу», — любит повторять Князь.
Рана несерьезная, кроме того, ее заботливо обработали, а плечо перевязали, но девушка в толстовке не сомневается: однажды ставки станут куда мощнее.
Князь — психичка. И клуб, который она создала, тоже для психопатов.
Или для тех, кому слишком скучно живется.
«И имя нам "Легион"», — улыбаясь, любит повторять Князь, хотя их, даймонов¹, членов тайного закрытого клуба, делающих странные ставки, всего тридцать три.
Остальным вход запрещен.
Всем, кроме бабочек — приглашенных «гостей», на которых делаются ставки. Тех, с кем они изощрено играют.
Князь помешана на библейской символике.
Закат гаснет, солнце плавится в темных тучах и стекает вниз, а они все целуются.
Блондинка знает, что делать, понимает, какой нужно быть, чтобы девчонка стала послушной, чтобы таяла в ее объятиях, а она и рада стараться.
А может быть, наоборот: она знает, что нужно делать, чтобы блонди сходила от нее с ума?
Темноволосой девушке в черной толстовке не нравится смотреть на этих двоих, ей противно, но она не может уйти — должна контролировать ситуацию.
Однако в какой-то момент она понимает, что не прочь оказаться на месте блондинки.
Это желание словно вспышка.
Она широко улыбается, будто скалится, и касается шрама на подбородке.
Под ее кожей засела тьма, от которой она не может избавиться.
Когда в полную силу разгораются желтые фонари, эти безликие маленькие солнца, Ангелина и Ярослава расстаются.
Они говорят о чем-то, и блондинка уходит.
А Ангелина исчезает в подъезде.
Выждав несколько минут, брюнетка, поглубже натянув капюшон на глаза, тоже идет в этот подъезд — к себе домой.
Но стоит ей приблизиться к двери, как она распахивается, ударяя ее по плечу, прямо по свежей ране.
За порогом стоит Ангелина и испуганно на нее смотрит.
В ее руке нож-скальпель для бумаги.
Ее первая мысль: «Она нашла меня?»
* * *
Мы расстаемся с Ярославой с приходом тьмы.
Моя паранойя снова дает о себе знать — кажется, будто чей-то взгляд сверлит спину, и я первая отпускаю девушку. Но она не злится.
Просто касается моей опущенной ладони, гладит кончиками пальцев и ослепительно улыбается.
— Я не поспешила? — спрашивает она, потирая затылок.
Она немного растеряна, словно сама от себя этого не ожидала, но довольна.
Я мотаю головой и тихо добавляю:
— Это было чудесно.
— Тогда обещай, что повторим.
— Обещаю.
Наш разговор прерывает звонок.
— Сестра, — закатывает глаза Ярослава, отходит от меня на пару шагов и отвечает:
— Хорошо. Окей. Не кричи. Да, сейчас. И я. Ангелина, мне пора, — говорит она, хмурясь. — Элла просит приехать: у нее что-то с ноутбуком, а ей срочно нужно сделать документы по работе.
Мы нехотя расстаемся.
Я не хочу ее отпускать, не хочу оставаться в одиночестве, но заманчивое предложение Алисы снова переночевать со мной я опять отклонила.
Сегодня у нее свидание с новой «жертвой», как она говорит.
Не хочу ей мешать.
— Напиши, как доберешься до дома, — прошу я.
— Конечно. Не скучай. Нет, лучше скучай, — меняет девушка решение и обнимает меня на прощание. — Спасибо за этот день.
— И тебе.
Я вхожу в подъезд, окрыленная и воздушная, а Ярослава уходит в сторону остановки.
Добежав до своей двери, зажав в руке все тот же канцелярский нож, который всегда со мной, я замираю — открывается соседняя дверь, и из квартиры, пропахшей старыми духами, высовывается моя соседка, хозяйка звездочки.
— Гелечка, это ты? — говорит она, держась руками за спину. — Не могла бы ты меня выручить?
— Что такое? — спрашиваю я удивленно.
— Спину прихватило, а на телефоне денег нет, даже сыну позвонить не могу. Может быть, ты мне положишь деньги на счет через терминал?
Она сует мне пятьсот рублей.
Со вздохом я соглашаюсь — не могу отказать пожилому человеку.
Соседка сетует на поясницу, плохих врачей, невестку и заранее благодарит меня, не понимая, как мне не хочется возвращаться во тьму в одиночестве.
Сначала я хочу закинуть ей деньги через банковское приложение на телефоне, чтобы снова не бежать на темную улицу, но на счету у меня всего лишь рублей сорок, и мне приходится спускаться вниз.
«Ангелина, тебе нужно быть смелой и избавиться от дурацких страхов», — говорю я себе, вспоминая лоникшие цветы Поклонницы, и, прикусив губу, спускаюсь.
Я сбегаю по ступеням, резко распахиваю тяжелую подъездную дверь и цепенею, все так же держа в руке свой глупый нож.
Я ударила человека — попала по плечу, которое она тотчас сжала правой рукой. Ключ, который она держала в ней, упал.
Мне кажется, что пропали все звуки и мир окутала плотная тишина.
— О боже, — шепчу я. — Пожалуйста, извините!
Эта девушка — высокая и широкая
в плечах, и, судя по ключам, она, видимо, из моего подъезда. Хотела открыть дверь, а тут ее внезашно распахнула я.
Она слушает меня и молчит, а я чувствую вину.
Ненавижу делать людям больно и такие неловкие ситуации!
Наверное, она думает, что я неуклюжая и тупая.
— Я правда не хотела! Так неловко! — выдыхаю я, почему-то ужасно желая услышать ее голос. — Вам... Вам сильно досталось?
Девушка ничего не отвечает, сверлит меня цепким взглядом из-под надвинутого на лоб капюшона черной толстовки — я не могу разглядеть ни ее глаз, ни лица, понимаю только, что она брюнетка и что на подбородке у нее шрам. Она не слишком заметна в тусклом электрическом свете, но я тотчас выхватываю его взглядом — я привыкла искать в людях особенности.
Мне хочется дотронуться до этого шрама.
Абсолютно иррациональное чувство, но это желание слишком сильно. Чтобы не поддаться ему, я стискиваю пальцы в кулак. А вторую руку, с ножом, прячу за спину.
Спохватившись, я поднимаю ключи и отдаю ей. Она почти вырывает их свободной рукой, на которой блестит кольцо, грубо отталкивает меня плечом, и я вдруг понимаю, кто она такая.
Это та самая невоспитанная, которая толкнула меня, а потом показала Ярославе средний палец.
Вот это встреча.
Эта мадам живет в моем подъезде? Чудесно.
Чувство вины частично исчезает.
И откуда-то появляется злость.
— Наверное, это карма, — говорю я неожиданно насмешливым: чужим голосом ей в спину. — Из-за тебя упал мой телефон, а потом я ударила тебя дверью. Эффект бумеранга и все такое.
Обычно я вежлива и не обращаюсь к незнакомым людям на «ты», да еще и таким тоном.
Но тут на меня что-то находит.
Что-то, что я не могу контролировать.
А может быть, не хочу.
Девушка оборачивается — медленно и тяжело.
Она вообще производит тягостное, давящее, темное впечатление, и меня это немного пугает, но не отталкивает. Я впитываю ее тяжелую энергетику, не понимая, что за странное любопытство овладело мной.
И думаю, что она скажет мне что-то банальное и грубое:
«Не болтай глупости», «Не лезь под ноги» или просто как-нибудь обзовет. Но она убирает руку с плеча и прижимает указательный палец к своим губам, безмолвно веля мне молчать.
После разворачивается и медленно поднимается по ступеням — ботинки у нее тяжелые, но поступь легкая, как у хищника.
Я стою на пороге, придерживая дверь, и смотрю ей вслед. В горле застревают невысказанные насмешки.
Нет, впечатление на меня произвел не ее странный жест, а багровая кровь на ее ладони, которой она зажимала плечо. Думаю, она и сама не поняла, что я это увидела.
Ведь я не могла ударить ее дверью... до крови? Не могла.
Я могла поставить синяк, но не нанести рану.
«Или что-то сделать со свежей раной», — счастливым тоном подсказывает демон.
Мне кажется, его будоражит вид крови — лучше всего чужой, не моей.
При виде моей он прячется, будто боится ее или брезгует.
Шум улицы снова наполняет мою голову — тишина отползает, и я глубоко вдыхаю сырой воздух.
Домой я возвращаюсь благополучно, без приключений. Полночи я работаю над портретом сестры Ярославы — впервые за долгое-долгое время. Выходит небрежно — сказывается долгое отсутствие практики, но я знаю, что выложилась на все сто. И я рада, что мои пальцы всё помнят.
Я засыпаю под утро — с улыбкой, под одеялом, с приятной и такой знакомой тяжестью, которая наваливается после бессонной ночи с кистями и карандашами.
Кроме портрета незнакомой мне Эллы у меня есть набросок девушки в капюшоне.
Я запечатлела ее в себе в тот момент, когда она обернулась ко мне, приложив палец к губам.
Мне интересно увидеть ее лицо.
Но как же это глупо!
____________
¹ Даймоны — древнегреческое философское понятие, которое философы отождествляли с внутренним голосом человека, совестью. Даймоны могли творить как зло, так и добро. Платон называет даймонов разновидностями воздушных существ. В римской мифологии этому слову соответствует слово «гений».